Текст книги "Двадцать два несчастья 15 (СИ)"

Автор книги: А. Фонд

Соавторы: Данияр Сугралинов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Я аж обалдел от такой наглости:

– Позвольте, а на каком это основании?

– Сергей Николаевич, давайте не будем с вами устраивать этот детский цирк, – фыркнула Фарида. – Документы на регистрацию поданы, через несколько дней я буду участником общества.

Наиль и Ева перестали спорить и прислушались: телефон у меня такой, что окружающим слышно и с кем я говорю, и что мне отвечают. Они, очевидно, все слышали и перестали болтать, притихли.

А я не выдержал и ответил резче, чем следовало:

– Вот через несколько дней и поговорим. Адью!

И отключился.

– Зря вы ее дразните, Сергей Николаевич, – вздохнул Наиль и сокрушенно покачал головой.

– Я еще даже не начинал, – усмехнулся я, усаживаясь за стол.

Ева и Наиль мигом пристроились напротив меня.

Пока тетя Нина споро сервировала, Наиль вытащил и положил передо мной и Евой договор, копию устава, сведения от нотариуса, подтверждение направления документов на регистрацию и еще какие-то бумаги и начал объяснять, что к чему.

– В общем, смотрите, Сергей Николаевич. Проблема номер один – преимущественное право. Продать свою долю Алиса Олеговна имела право. Но тут есть один маленький нюанс, который тем не менее очень важен: прежде чем продавать ее Фариде, она должна была, как положено по уставу, сначала предложить долю другим участникам. Вам предложение так и не поступало?

Я отрицательно покачал головой.

– А вам, Ева Александровна?

– Нет, – гневно фыркнула она.

– И самому обществу тоже нет. Вы понимаете, что это значит? – Наиль улыбнулся и посмотрел на нас с видом Герострата, который только что сжег храм Артемиды и теперь снисходительно наблюдает за суетящимися горожанами. – Я проверил все, предложений не было. А нотариусу показали квитанцию: оферта обществу якобы ушла заказным письмом еще в декабре, ответа в срок нет – значит, все отказались. Только письма этого у нас нет: ни в журнале входящих, ни у Тайры Терентьевны на посту. Либо оно ушло не туда, либо в конверте лежал чистый лист. То есть она это место просто обошла!

– И что? – не понял я.

– А то! Они рассчитывали, что регистрация пройдет, а потом мы будем бегать и доказывать. А теперь сюда посмотрите, это еще интереснее. – Он с видом фокусника, который сейчас достанет из шляпы кролика, перевернул несколько страниц. – В пакете документов не просто переход доли Алисы Олеговны к Фариде. Туда же вложили поправку к уставу: убрать пункт о том, что долю сначала предлагают своим. Прошла бы она – и дальше любую долю, вашу или Евы Александровны, можно было бы продавать на сторону, никого не спрашивая. А это уже изменение устава. Понимаете?

Наиль посмотрел на нас. Я в принципе понимал, что здесь явно какое-то нарушение, но в чем именно, сказать не мог. Нейрохирургия и то легче, чем вот это вот все.

– А устав у нас меняется только единогласно, всеми участниками. Вы что-нибудь такое подписывали?

Я покачал головой, Ева тоже махнула рукой: не подписывала. Наиль радостно просиял и приосанился:

– Вот оно! То есть продать свою долю Алиса могла, а вот переписать устав под нового участника без одобрения всех остальных – нет.

– И что из этого? – осторожно спросил я, стараясь своим незнанием не помешать минуте лучезарного триумфа Наиля.

– А то, что одна часть сделки у них спорная, а вторую вообще нельзя провести так, как они пытаются. Говоря простыми словами: Фарида может купить Алисино место за общим столом, но переставить сам стол, выбросить стулья и поменять правила рассадки без согласия остальных участников – нет. Так более понятно?

Мы с Евой переглянулись: теперь все было ясно. Но я все равно спросил:

– И что теперь?

– Теперь можно направить возражения, уведомить регистрирующий орган, готовить обеспечительные меры и иск в суд, – неожиданно жестко жахнула кулаком по столу Ева.

– Если запись еще не внесена, – уточнил Наиль, – можно попробовать притормозить регистрацию. Если же внесут, будем требовать перевода прав покупателя на участника, чье преимущественное право нарушено, – если для этого есть основания и соблюдены сроки.

– На меня, – процедила Ева.

– Ты уверена? – спросил я ее.

– Абсолютно, – прищурилась она, и глаза ее недобро сверкнули.

– Но у тебя же таких больших денег нет, – сказал я. – Может, давай я помогу?

– Нет, я сама, – сказала Ева. – Для меня это теперь дело принципа.

И набрала номер.

– Папа, – сказала она. – Мне нужна твоя помощь. По доле Алисы Олеговны в санатории. Я хочу выкупить ее по преимущественному праву, но таких денег у меня нет.

Сидели мы близко, так что ответ Михалыча прекрасно услышали все за столом.

– Не беспокойся – выкупай Алисину, – буркнул он. – Я тебе помогу, доченька. Фарида может распоряжаться своими деньгами как угодно, а на права моей дочери лезть пусть не смеет! Забирай себе долю, даже не раздумывай.

Кажется, этот раунд мы только что выиграли.

Пока мы с Наилем и Евой после обеда занимались документами, незаметно прошло два с половиной часа. И вдруг в кабинет влетела Тайра Терентьевна, которая обычно ходит степенно и важно, а тут вбежала вся какая-то растерянная, растрепанная. Я уж было решил, что они с Альбертом Каримовичем подрались из-за ковриков, но она прямо с порога выкрикнула:

– Фарида приехала в санаторий!

– О как! – Ева аж зашипела от бессильного бешенства. – Быстро же она из Казани прискакала.

– Ну что ж, – пожав плечами, мерзким хлебосольным голосом сказал я, – раз сама Фарида приехала лично, идемте встречать дорогую гостьюшку.

Посмеиваясь, мы вышли из кабинета и в холле обнаружили Фариду. Шикарная, с идеальной укладкой, собранная, в дорогой леопардовой шубе, она вошла как будущая хозяйка. Хозяйским же взглядом окинула холл и сказала электрику, который как раз ковырялся в углу:

– Ты что там творишь⁈ Провода здесь делать не надо, а вот подсветку эту колхозную срочно нужно сменить!

Затем она посмотрела на Тайру Терентьевну и, поджав губы, прошипела:

– А почему это на ресепшене никого нет?

– Ну, потому что мы еще официально не запустились, – ответила Тайра Терентьевна. – Я сижу в своей каморке.

– Вам платят не за то, чтобы вы сидели в каморке, – фыркнула Фарида и, демонстративно не обращая на меня внимания, велела Тайре Терентьевне: – Передайте Сергею Николаевичу, что я приехала, пусть идет встречать.

Я стоял прямо перед ней и насмешливо смотрел на весь этот цирк.

– Мне уже передали.

– Прекрасно, – улыбнулась она резиновой улыбкой, глаза при этом остались холодными. – Надеюсь, в следующий раз здесь будет сидеть нормальный администратор, а не вот это. – И кивнула в сторону опешившей Тайры Терентьевны.

– Если я его возьму на работу, – сказал я.

– Если мы его возьмем на работу, – подчеркнуто поправила меня Фарида стервозным голосом.

– Нет, если я.

Разговаривать далее мы перешли ко мне в кабинет.

Фарида, войдя, брезгливо окинула взглядом помещение и поджала губы, словно месяц назад не была здесь же и не видела, что в санатории еще ведутся работы. Но я предпочел не обращать внимания на ее психи.

Мы расселись, и она нахмурилась, взглянув на разбросанные по столу документы: видимо, сразу поняла, что ее дела нами уже изучены. На лице ее на мгновение мелькнула гримаса ненависти и отвращения, но она быстро взяла себя в руки и сказала, подчеркнуто игнорируя Еву:

– Сергей Николаевич, я все понимаю, давайте искать компромисс. Вам же хочется заниматься своими медицинскими делами, методики новые запускать, а не счетами и ремонтами. Вон даже нормального администратора найти не можете. Давайте мне хозяйственную часть – вы будете лечить людей, а я – заниматься бизнесом и продвижением.

У Евы вытянулось лицо, а Наиль вообще побледнел: оба знали, как я отношусь к хозяйственным делам, ко всем этим бесконечным электрощиткам и коврикам, и явно боялись моего решения.

Систему я на нее не запускал – ни профиль, ни эмпатический модуль: что она меня ненавидит, и без того было ясно, а чего она добивается на самом деле, никакие проценты страха или злости мне бы не сказали. Так что я просто сидел и ждал, пока Фарида закончит.

Когда она умолкла и, поджав губы, вопросительно посмотрела на меня, я спросил:

– А если я откажусь?

– Тогда будем судиться, – фыркнула она и нервно побарабанила пальцами по столу.

– Хорошо, – сказал я.

– Вы понимаете, во сколько это вам обойдется? – гневно взвизгнула Фарида.

Я посмотрел на Наиля.

– Мы понимаем, Наиль Русланович?

– Понимаем, Сергей Николаевич, – усмехнулся Наиль и посмотрел на Фариду.

– Мы все прекрасно понимаем, – сочла своим долгом вмешаться Ева, невзирая на то что Фарида ее откровенно игнорировала. – Более того, – холодно улыбнулась она, – отец сказал, что поддержит меня.

И тут наконец Фариду прорвало.

– Да что ты говоришь?

– А вот, смотри. – Ева показала ей сообщение от отца.

На лице Фариды промелькнули шок, обида, изумление.

– Ты! Ты манипулируешь отцом, – прошипела Фарида, и лицо ее исказилось от ненависти. Она стала такой страшной, что даже Пелагея, когда у ворот пыталась увести Борьку, не вызывала у меня такого ужаса, как это истинное лицо Фариды.

Ева тоже сперва аж отшатнулась, а потом, усмехнувшись, сказала:

– Знаешь, Фарида, сколько себя помню, я всегда пыталась заслужить твое одобрение. И только сейчас начинаю понимать, почему все мои проекты каким-то непонятным чудом разваливались.

Фарида мгновенно взяла себя в руки, и вместо разъяренной фурии перед нами сидела ледяная скала.

– Ты сейчас в чем-то меня обвиняешь? – демонстративно включив диктофон, спросила она.

Ева все поняла и поджала губы:

– Пока ни в чем.

– В таком случае продолжим этот разговор в суде. – Фарида поднялась, но Наиль ее остановил:

– Фарида Равильевна, еще один момент.

И при нас официально вручил ей пакет документов, снимая все на видео.

– Здесь заявление от Евы Александровны Ракицкой о намерении защищать преимущественное право и при необходимости требовать перевода прав покупателя. Кроме того, мы будем оспаривать любые решения, принятые без согласия Сергея Николаевича и Евы Александровны там, где оно требуется.

Она брезгливо взяла бумаги двумя пальцами и швырнула их в брендовую сумочку.

– Вы еще пожалеете, – прошипела она.

– Это в исковое заявление включать не будем, – не выдержав, захохотал Наиль.

Мы все засмеялись.

Когда Фарида умотала, напоследок громко хлопнув дверью, Ева с Наилем убежали срочно искать какие-то документы в интернете, а я остался предоставлен сам себе. Тоскливо посмотрев на тонны бумаги, разложенные Наилем, решил ничего не трогать: не дай бог какую-то бумажку не туда положишь – потом крику не оберешься.

Встал и пошел к себе в комнату. Решил плюнуть на все и пообщаться с Валерой и Пивасиком: в последнее время я им практически не уделял внимания… а потом вспомнил, что сам же отвез их к Фроловым ради Борьки. Тьфу!

И тут телефон зазвонил снова. «Да что ж это такое!» – чуть не выругался я в сердцах, но взял себя в руки и ответил. Звонил следователь.

– Что-то по Япару? – спросил я.

– Да, – сказал он и, чуть помолчав, добавил: – Япар действительно переводил деньги человеку, который связан с поджигателями.

– За поджог?

– Нет, не за поджог, во всяком случае не напрямую. Деньги шли на стройматериалы для общины. То есть и перевод настоящий, и связь настоящая, а вот знал ли Япар, куда они пойдут дальше, мы пока не установили.

Не нужно говорить, какое огромное облегчение я испытал.

А затем в коридоре меня догнал Наиль.

– Сергей Николаевич, – сказал он, – мы тут с Евой посмотрели документы, и завтра вам желательно быть в Казани.

– Зачем? – тяжко вздохнул я. – Ты же сам все можешь подать.

– Да я, конечно, могу, – загорячился Наиль, – но Ева Александровна твердо решила: если Фариду зарегистрируют, она будет через суд требовать перевода прав покупателя на себя. Значит, нам с вами надо окончательно определить позицию всех участников, подписать несколько документов и встретиться с юристами Александра Михайловича. И еще я хочу, чтобы вы лично посмотрели бумаги, прежде чем мы начнем эту войну. Потому что это будет не просто война, а большая военная кампания.

Пришлось согласиться.

Уже поздно вечером, когда я почистил зубы и собирался ложиться, раздался звонок. Номер был неизвестный, но я машинально ответил: мало ли кто.

– Алло, слушаю.

– Сергей, – сказал женский голос, который показался мне смутно знакомым, но чей он, я не вспомнил.

– Слушаю вас, – повторил я.

– Сергей, это Антонина Тимофеевна, мама Наташи.

Наташи. У меня екнуло сердце: это же первая жена Сереги, которая погибла.

– Слушаю вас, Антонина Тимофеевна, что-то случилось? – спросил я.

– Сергей, ты ведь в Казани уже давно не был, насколько я знаю?

– Ну да, я в основном в Марий Эл, – ответил я.

– А ты когда будешь в Казани, загляни к нам, разговор есть.

– Да что случилось-то?

– Нет-нет, ничего не случилось. – Возникла пауза, и она глухо добавила: – Надо поговорить. Так когда ты заедешь?

Я подумал, что завтра все равно буду в Казани с Наилем и документами, да еще предстоит обед с Серегиными родителями, и, понимая, что идти придется, сказал:

– Постараюсь завтра-послезавтра. Давайте я напишу вам, когда освобожусь.

– Хорошо, – сказала Антонина Тимофеевна. – Приезжай. Мы будем ждать.

Глава 20

Родителям Сереги я позвонил еще с трассы и сказал, что буду в городе и зайду. Вера Андреевна сначала обрадовалась, потом спросила, к кому я еду, и, услышав ответ, замолчала.

– Ты им скажи, Сережа, что… – начала она и не договорила. – Ладно. Скажи, что мы кланяемся.

К дому Наташиных родителей мы с Наилем подъехали в начале первого. Сыпал снег.

Дом, где выросла Наташа, оказался обычной девятиэтажкой. Наиль припарковался у третьего подъезда, снег перед дверью которого был счищен до асфальта, хотя дворника поблизости не наблюдалось. Хороший двор. Представив, что, может, Серега провожал сюда Наташу, а потом они целовались в подъезде, я невольно ощутил комок в горле. Не сложилось: оба уже не в этом мире, а разгребать за обоих забросили сюда меня.

– Я подожду в машине, Сергей Николаевич, – сказал Наиль. – Сначала вы сами. Если понадоблюсь, напишите, и я поднимусь.

– Ладно, – сказал я. – Не скучай тут, Наиль Русланович!

– Да тут столько работы, что не до скуки, – усмехнувшись, ответил он и достал свой ноутбук.

Лифт в доме был, но на третий этаж я поднялся пешком. Не только ради полезной нагрузки, но и потому, что морально еще не был готов к встрече. Я даже не хотел включать «Познание сути». Один взгляд, и я бы заранее знал, как они ко мне относятся, но почему-то не хотел.

Когда я позвонил в дверь, мне открыл отец Наташи, Кирилл Захарович. Еще полный сил мужчина с седыми висками посмотрел на меня, узнал, но от двери не отошел.

– Здравствуйте, Кирилл Захарович, – сказал я.

– Проходи, Сергей, – сухо проговорил он наконец и отступил в прихожую.

Невысокая и полная мать, Антонина Тимофеевна, стояла в дверях кухни и ближе не подошла.

– Здравствуйте, Антонина Тимофеевна.

– Раздевайся, – сказала она и кивнула на тапочки: – Вон те надевай.

Меня посадили на кухне. Отец сел напротив, мать осталась стоять у плиты, хотя там ничего не готовилось. На стене над столом висела фотография – не та, что показывали в эфире, а другая: Наташа лет семнадцати в обычной футболке на фоне ковра. Внутри у меня что-то дернулось, обнажая дыру в Серегином сердце.

– Надо поговорить, – сказала Антонина Тимофеевна и посмотрела на мужа.

– Мы все по телевизору видели, Сергей, – жестко сказал Кирилл Захарович.

– Ты Наташу на всю страну показал, – с горечью добавила Антонина Тимофеевна.

– Фотографию показал канал без моего ведома, – ответил я.

– Из-за тебя! – сказала она.

– Из-за меня… – не стал спорить я.

Она кивнула и отвернулась к окну. Похоже, именно это она и хотела услышать. Отец положил на стол сцепленные руки.

– По телевизору ты сказал, что Наташа… умерла по халатности человека, который уже не с нами… Я вот все гадал… – задумчиво проговорил Кирилл Захарович. – Это ты про Пашку Мельника?

– Про него, – подтвердил я.

– Я так и понял, – сказал он. – А мать не поверила.

– И сейчас не верю, – не оборачиваясь, глухо отозвалась Антонина Тимофеевна. – Не мог он. Он ее по-настоящему любил, не то что…

Это мне было известно. Рассказывал про это и дядя Веня, и медсестра Лариса, которую нашел Наиль. Да, Пашка Мельник был влюблен в Наташу. В ночь, когда у беременной девушки Сереги началась отслойка плаценты, сосед сверху, Эдик Брыжжак, срочно отвез ее в больницу. Вот только из-за ревности к Сереге дежуривший Пашка затянул оформление документов и вызов хирурга, из-за чего критические пятнадцать минут были упущены. В результате Наташа и ее нерожденный ребенок скончались на операционном столе. Отец Пашки, Мельник-старший, чтобы защитить сына от уголовного преследования, изъял журнал приемного покоя и переписал данные смены.

Но у родителей Наташи явно была своя версия.

– Расскажите, что вам тогда сказали, – попросил я.

– Да что там рассказывать! – крякнул Кирилл Захарович, решил выругаться, но вздохнул и лаконично рассказал.

В общем, из больницы им позвонили в седьмом часу утра и попросили приехать. При этом не сказали, что Наташа умерла. Они примчались, радуясь, что родился внук… а там, в приемном покое, сидел убитый горем, неадекватный Серега, в куртке поверх домашней одежды. Вышел врач, не Пашка, другой, постарше, и сказал, что так, мол, и так, Наташу привезли слишком поздно, отслойка, массивная кровопотеря, ребенка спасти не успели, ее тоже, сделали все, что могли.

Слово «поздно» Кирилл Захарович повторил дважды, тыча в меня пальцем.

– Это из-за тебя! – сказал он. – Ты, сволочь такая, виноват!

– Ты сам это по телевизору сказал, – добавила Антонина Тимофеевна. – Проспал, чертов алкаш!

– Так и было, – согласился я.

– Потом на похоронах Михаил Петрович стоял рядом с твоим отцом, – сказал отец. – Венок от больницы принес. А Пашка стоял отдельно и плакал.

– Он к нам потом приходил, – сказала мать и наконец повернулась. – Сидел вот здесь, где ты сидишь, и плакал. Говорил, что Наташу любил, что он в ту ночь там был, что ничего нельзя было сделать, потому что слишком поздно ее привезли. Чужие люди привезли, Сергей, не ты! Я его жалела. Пашу! Не тебя! Ты это понимаешь, мерзавец?

Я понимал. Как и то, что эти люди правы в своем горе и своих обвинениях. Разве что называть Серегу мерзавцем не стал бы даже я. Ведь в ту ночь Сергей вернулся домой после тяжелейшей смены в операционной и мгновенно уснул от сильного истощения. А когда у Наташи началась отслойка плаценты, она его пожалела и намеренно не стала будить, обратившись к Эдику Брыжжаку.

Однако объяснять все это убитым горем родителям… словно пытаться снять с себя вину.

– А ты пропал, – продолжила Антонина Тимофеевна. – Да, на девять дней ты явился, но на сорок опять не соизволил. Отец к тебе ездил, а ты не открыл. Потом мы от людей узнавали и слышали, что Наташин женишок пьет, играет, а из больницы его выгнали. И вдруг видим на «Люди говорят» – герой! Я так и села. Думала, сердце разорвется от такой несправедливости!

Что бы я сейчас ни сказал, Наташу это не вернет. А мать хочет именно этого. Поэтому я просто промолчал.

Кирилл Захарович посмотрел на нее, потом на меня и спросил уже без упрека:

– Что ты узнал? – Потом перевел взгляд на Антонину Тимофеевну и сказал: – Ты бы хоть чаю поставила!

Вздохнув, та начала гневно набирать чайник, громко брякая об кран, а я принялся рассказывать о том, что узнал.

Про соседа Эдика Брыжжака, который повез ее той ночью и слышал в приемном, как кто-то сказал: «Мельник, это же твоя бывшая?» Про медсестру Ларису, которая дежурила в ту ночь: по ее словам, Пашка сам оформлял Наташу и дважды выходил, не вызвав никого, а от приемного до операционной прошло минут сорок или пятьдесят. Про журнал приемного покоя и записи дежурств за ту ночь, которых в архиве больше нет. Про то, что Мельник-старший приехал через час и забрал сына, а медсестре потом сказали, что ее в ту ночь на смене не было.

– Ты пришел, чтобы мы Пашу возненавидели? – спросила мать, голос ее дрожал и прерывался. – Он под фуру бросился.

– Я пришел не за этим, – сказал я и сбивчиво, не подбирая слов, сказал: – Паше уже ничего не сделать, он умер. И своей вины я с себя не снимаю. Но… Кирилл Захарович… Антонина Тимофеевна… Я бы все отдал, чтобы вернуться в ту ночь и самому отвезти Наташу в больницу… Ведь ее не только вы потеряли. И не только ее… Мы с вами сына и внука потеряли…

Мать Наташи снова отвернулась к окну. Отец долго молчал, разглядывая свои руки.

А я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Бережная Антонина Тимофеевна, 64 года.

Доминирующие состояния:

– Вина реальная (77%).

– Гнев подавленный (63%).

– Отчаяние (58%).

Дополнительные маркеры:

– Взгляд мимо собеседника, руки сцеплены под полотенцем.

– Дыхание, задержанное на вдохе.

– Реакция на слово «поздно»: усиление.

Гнев я и без модуля видел, и на кого он направлен, было понятно. А вот вина оказалась выше гнева, и этого я не понимал совсем. За что винить себя матери, у которой дочь умерла в больнице?

Молчала Антонина Тимофеевна долго. Потом положила полотенце на край плиты и сказала, глядя в окно:

– Наташа тем вечером мне звонила, в одиннадцатом часу. Сказала: мам, тянет что-то внизу и спина болит. А я ей сказала: у меня с тобой так же было, ляг на левый бок, до утра потерпи, а утром сходишь в больницу… – Она пожевала губами и едва слышно повторила: – До утра. Это я ей сказала – до утра.

– Антонина Тимофеевна, по телефону это никто бы не… – начал я.

– Не надо, Сергей, меня успокаивать, – глухо сказала она. – Я это все за эти годы уже сто раз прочитала в интернете. Не помогает.

Отец все еще сидел не шевелясь, но после этих слов повернулся к ней:

– И ты молчала?

– Вот теперь знаешь, Кирюша, какой груз у меня на сердце, – сказала она ему. – На мне такая же вина, как на Сергее…

Он ничего не ответил, только накрыл рукой ее ладонь. Я почувствовал, что лишний в этой кухне, но уходить мне было нельзя. После стольких лет всем нужно выговориться, высказать все, что скопилось на душе.

– Соня Мельник мне каждый год звонит, – сказала Антонина Тимофеевна после долгого молчания. – На Наташин день рождения. С тех пор как Пашу похоронили. Две дуры – у обеих дети в земле. Что мне ей теперь сказать?

– Не знаю, – честно сказал я.

Она кивнула. Кажется, такой ответ устроил ее больше любого другого.

Встав, Кирилл Захарович налил из-под крана воды в стакан и поставил перед ней. Она опустошила его и не заметила. Он постоял, снова сел и спросил:

– И что можно сделать, Сергей? С этим же можно что-то сделать? Нельзя же все так вот…

– Кирилл Захарович, в машине сидит мой товарищ, он юрист. Мне кажется, он объяснит все лучше меня. Позвать?

– Зови, – кивнул он.

Я написал Наилю: «Поднимайся», указав номер квартиры.

Тем временем чайник вскипел, и Антонина Тимофеевна поднялась заварить чай.

Быстро поднявшись, Наиль разулся в прихожей, не дожидаясь приглашения, повесил пальто на крючок, поздоровался с родителями Наташи и сел за стол. Мать поставила перед ним чашку, он поблагодарил, но к чаю даже не притронулся.

Я ввел его в курс дела и повторил вопрос Кирилла Захаровича: «Что можно сделать?»

Маленький, щуплый, с крючковатым носом Наиль заговорил уверенно и авторитетно, отчего все стали его внимательно слушать.

– Сначала о том, чего сделать нельзя, – сказал он. – Уголовного дела против Павла Мельника не будет, потому что его нет в живых. По тем, кто скрывал документы, я сначала посмотрю, какие статьи вообще подходят и не вышли ли по ним сроки, а до этого обещать ничего не стану. И еще одно, извините, что говорю прямо. Сергей Николаевич вашей дочери по закону никто. Брак не был зарегистрирован. Заявить о преступлении он может и сам, это может любой человек. А вот история болезни – другое дело. Ее выдают мужу, близким родственникам и тому, кого сама пациентка указала письменно. Что Наташа когда-то подписывала, мы не знаем, и строить работу на этом я не стану. А вот вы родители, вам обязаны выдать. Поэтому за ее бумагами идти нужно вам, а не Сергею Николаевичу. И выступать ли от своего имени, решать тоже вам.

– Это понятно, – кивнул отец.

– Теперь о том, что можно, – продолжил Наиль. – Больницу номер девять закрыли. Куда ушел ее архив, я выясню, а сколько обязаны хранить журнал приемного отделения, проверю по перечню. Если срок не вышел, а журнала нет… Что ж, объяснять это будут те, кто жив, а не Павел Мельник.

– Медсестра эта, – сказала мать. – Лариса или как там ее… Она подтвердит?

– Она рассказала все это нам у Сергея Николаевича на кухне, причем без записи и за деньги, – пояснил Наиль. – Любой адвокат больницы первым делом спросит, сколько ей заплатили, и будет прав. Согласится ли она повторить это следователю или в суде, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что да. Сосед, Эдуард Брыжжак, думаю, подтвердит, во сколько привез Наташу и что слышал в приемном. – Посмотрев на меня, он уточнил: – Я узнавал, он уже который месяц не пьет. Думаю, на него можно положиться.

О Брыжжаке мы говорили на предмет «Вазорелаксина» ранее. Я думал, что, если сосед сорвался, надо бы ему помочь. Но он смог сам, что только добавило к нему уважения в моих глазах.

– Это все слова, – сказал отец. – Бумаги у вас какие-нибудь есть?

– У нас нет, – сказал Наиль. – Но у вас, может быть, есть. Вам тогда что-нибудь выдавали, кроме свидетельства о смерти Натальи?

Отец встал и, тяжело шаркая тапочками, ушел в комнату. Вернулся он с пластиковой папкой. Раскрыв ее на столе, он достал несколько скрепленных листов.

– В морге вот что выдали, – сказал он. – Я тогда написал заявление и получил. Хотел понять. Показывал знакомому врачу из поликлиники, он сказал: все правильно, ничего нельзя было сделать.

Наиль пробежал глазами первую страницу и, не дочитав, протянул листы мне.

Это была копия протокола вскрытия. Причина смерти: отслойка плаценты, геморрагический шок, ДВС-синдром, антенатальная гибель плода. Здесь все было верно, и знакомый врач Кирилла Захаровича из поликлиники это и увидел. Только причина смерти говорит о том, от чего человек умер, а не о том, что делали, чтобы этого не допустить. Об этом были две другие строки, выше, в клинических данных, и, по всей вероятности, их так никто и не прочитал как надо.

– Здесь написано, что Наташа поступила в три двадцать, – сказал я вслух. – Начало операции в четыре ноль пять.

– И что? – спросила мать.

– Сорок пять минут от поступления до начала операции, – сказал я. – При отслойке на стол нужно попадать за пятнадцать, самое большее за двадцать. Что с ней делали эти сорок пять минут и почему операцию начали так поздно? Про это в этой бумаге ничего не написано. Мы об этом узнали по рассказу медсестры Ларисы, но здесь записано точное время, и с ее рассказом оно сходится.

– Сорок пять минут… – горько проговорила Антонина Тимофеевна и сдавленно всхлипнула.

Кирилл Захарович взял листы обратно и долго на них смотрел, перечитывая две строки с указанием времени.

– Это первое документальное доказательство халатности больницы, – сказал Наиль. – Но оно подтверждает пока только время. Что происходило за эти сорок пять минут, придется устанавливать отдельно. Нужны будут история болезни Натальи, объяснения больницы, показания свидетелей. – Он посмотрел на отца Наташи. – Кирилл Захарович, что с этим делать, решать только вам. Ни у Сергея Николаевича, ни у меня нет полномочий на это, но… Если скажете, я подготовлю от вашего имени запрос в архив. Пусть соберут все нужное: историю болезни, журнал, записи дежурств за ту ночь. Что делать дальше, станет понятно по ответу архива. Быстро не будет, и результата я не обещаю… но, по крайней мере, процесс будет запущен.

Наиль замолчал, и я спросил то, ради чего, собственно, и приехал:

– Есть еще одно. Если этим займутся всерьез, рано или поздно узнают журналисты. Готовы вы к тому, что Наташино имя снова прозвучит в СМИ? Я не буду решать это за вас.

– Пиши запрос, – сказал отец Наилю. – И обращение пиши, Наиль Русланович. От нас пиши, чтобы все знали, что мы это так не оставили! Бумагу заберете?

– Копию сделаю, – сказал Наиль. – Оригинал пусть останется у вас.

Он сфотографировал листы на телефон, записал номера с первой страницы и поставил рядом какие-то свои значки. Потом он попрощался и ушел, сказав, что доберется на такси, за что я был благодарен.

Дверь за ним закрылась, и в квартире снова стало тихо, только гудел холодильник.

– Ты ел, Сережа? – спросила Антонина Тимофеевна.

– С утра во рту маковой росинки не было, – признался я.

Она поставила передо мной тарелку с картошкой и котлетой, налила чаю, села за стол и сама есть не стала. Отец Наташи убрал папку в комнату, вернулся и тоже сел. Я ел и молчал.

– Сергей, кстати, а Лера тебя нашла? – спросил Кирилл Захарович, когда я доел котлету. – Валерия, дочь моей первой жены. Она про тебя все расспрашивала.

– Нашла, еще перед Новым годом, – ответил я. – Но лучше бы не нашла.

– Да? – нахмурился он, подозревая неладное. – А что так?

– Понимаете, она сначала требовала половину моей квартиры как непонятно почему наследница Наташи, устроила бардак, сломала мне ноутбук, а потом привела каких-то мужиков-разбойников, и у одного из них был нож. Короче, всех их забрала полиция, там теперь и разбираются.

– Спуталась все-таки, – горько сказал Кирилл Захарович и потер лицо ладонью. – Она мне не родная… но фамилию и отчество я ей дал свои. Когда мы с ее матерью разошлись, та увезла Леру в Челны. С Наташей они почти не виделись. Да и Лера, как подросла, отказалась от моей фамилии, насколько я знаю.

– Она и на Наташины похороны не приехала, – с обидой сказала Антонина Тимофеевна. – А осенью явилась, и Кирилл по старой памяти пустил ее посидеть в Наташиной комнате. После этого из вещей пропали ключи от твоей квартиры.

– Ключ у нее был, правда, – подтвердил я. – В первый раз она открыла им мою квартиру, пока я был в отъезде. И еще грозилась пойти на «Люди говорят» и рассказать там, что Наташа умерла из-за меня.

– Слышал, Кирюша? – сердито спросила Антонина Тимофеевна.

– Слышал, – со вздохом ответил Кирилл Захарович. – За нож пусть отвечает сама, она взрослая женщина. А насчет телевидения я с ней поговорю, и пусть только попробует ослушаться! Я ей такое припомню… – Он запнулся и не договорил.

Я доел картошку, а он сказал:

– Сергей, завтра суббота. Мы по субботам на кладбище ездим. Ты после похорон там ни разу не был. Поедешь?

– Поеду, Кирилл Захарович, – кивнул я. – Давайте я вас отвезу?

– Тогда к девяти утра ждем тебя. Там оградка старая, весной менять надо, посмотришь заодно.

– Посмотрю, – пообещал я.

Антонина Тимофеевна встала, вымыла мою тарелку, вытерла руки и сказала, что обои в комнате Наташи она так и не переклеила, потому что сначала не могла, а потом привыкла. После этого словно плотину прорвало, и оба начали мне взахлеб рассказывать, какой чудесной девочкой росла Наташа и как сильно она любила Серегу.