Текст книги "Оторва 9 (СИ)"

Автор книги: Ортензия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 13

Буйнов взвизгнул тоненьким голоском, словно я его резать собралась. Ничего особенного. Просто сделала подсечку и взяла руку на излом. Он хоть и выше меня на десять сантиметров, но туфли с каблучком это почти сгладили.

– Саша, блин! Какого чёрта треплешься, ведь большой мальчик, – зашипела я на него. А когда он попытался меня скинуть, зажала руку ещё сильнее. – Сломаю, блин, не дёргайся.

– Ева, Ева! – кинулся ко мне Градский. – Какого чёрта?

– Вот именно, – спросила я. – Ты ведь обещал. А кто Светлане Игоревне разболтал?

– Да расслабься ты, – Градский присел рядом. – Сломаешь ему руку, мы вынуждены будем уехать.

Я отпустила Буйнова и поднялась на ноги. Да и не собиралась я ему руку ломать, тем более левую. Он её сам сломал, вернее, сломает, причём ровно на сороковой день после смерти Градского. Для меня – всего-то полгода назад.

Меня даже прошибло от такого осознания. Создалось впечатление, что это было не просто давно, а как минимум лет двадцать прошло.

Мотнула головой, чтобы скинуть пелену. Жуткое ощущение, будто мурашки по коже пробежали.

– Я люблю, когда мужчины держат своё слово, – сказала я.

Градский тоже поднялся и, наклонившись ко мне, тихо прошептал. Потом выпрямился и спросил:

– Понятно. Поэтому не злись, она ничего никому не собирается рассказывать. У неё просто восторг от тебя. – Он оглянулся на Буйнова, который кривился, потирая руку. – А ты ей часом ничего не сделала?

– Ничего, – буркнула я. – Просто нужно сначала меня в известность ставить, а потом рассказывать. Вот не нужна мне эта восторженность. Ясно?

И я, развернувшись, ушла.

Музыканты расположились в ста метрах за столовой. Поставили свою палатку в небольшой низине, поэтому их даже видно не было.

Понадеялась, что о нашем разговоре никто не узнает, и обо всём остальном тем более.

Пока разбиралась с ситуацией, окончательно стемнело, но лагерь не утонул в мраке, как это обычно бывало, а наоборот, оживился.

Перед каждой палаткой горели костры, вокруг которых расположилась молодёжь.

Я только хмыкнула. Метров десять до палатки, и огонёк не большой, но всё равно. Взлетит вверх искра – и поминай как звали. Сухая, нагретая солнцем палатка сгорает за пару минут. И какой сапожник разрешил жечь огонь? Ну ладно, когда один в центре поджигали – до палаток семьдесят-восемьдесят метров или даже больше, но вот пятнадцать костров – нездоровое явление. Кто ж за ними следить будет?

Оказалось, следили. Все костры разожгли в ямках и под неусыпным надзором вояк, которых внезапно увеличилось в разы. На кухне осталось несколько мешков картошки, и поступило предложение запечь. Народ встретил с энтузиазмом, тем более для этого и дрова привезли. То есть, заранее было предусмотрено. Осталось только солдатиков пожалеть, которые целый день махали топорами ради минутного удовольствия юных комсомольцев.

Но, учитывая, что я такую картошечку тоже любила, устроилась рядом с Люсей, подвинув Виталика в сторону. А то уселся, как в розарий, среди девчонок.

Пока мелькали огоньки костра, я снова вспомнила про самолёт, загружая мозг самыми нелепыми вариантами проникновения на его борт. Подводный скутер ещё не придумали, и до велосипеда далеко.

С другой стороны, у боевых пловцов должен был иметься какой-то транспорт для быстрого передвижения, но вот со мной они вряд ли согласились бы поделиться новинкой. Даже если бы только на время.

Припомнила фильм «Тайна двух океанов», но вовремя вспомнила, что это фантастика.

Папанов в «Бриллиантовой руке» передвигался под водой на какой-то ракете, при этом крутил ручку и довольно-таки быстро утащил своего компаньона Лёлика в открытое море.

Что это и где можно было приобрести в СССР? Или герой Папанова сбондил её у вояк? Вряд ли. А у кого поинтересоваться, чтобы не вызвать подозрение? Так ещё и акваланги нужно было поискать, или они в свободной продаже имелись? И вопрос: какие?

Вспомнилось, как Тыгляев рассказывал о советских аквалангах: глубиномеров не было, манометры отсутствовали, октопусы – не знали, что это такое. Гидрокостюм лучше не надевать. Мистраль, придуманный Кусто, – смертельно опасен по каким-то своим особенностям. К тому же, при производстве аквалангов в СССР использовалась вулканизированная резина, и была вероятность отказа во время использования. Про УГК он вообще скромно промолчал, а в конце добавил: «Это как пересесть с легкового автомобиля на карьерный Белаз».

И про транспорт подводный не обмолвился ни разу.

И как спуститься при таких условиях на глубину в сорок метров? И не просто спуститься, а поднять на поверхность содержимое энного количества ящиков.

– Ты чего, картоху не берёшь? – толкнул меня Виталик сбоку, вырывая из мыслей.

Сам он при этом перекидывал крупную картошку из одной руки в другую.

Девчонки выкатывали из углей чёрные угольки, в темноте выглядело именно так, палочками.

Я тоже взяла приготовленную ветку и стала шурудить в углях. Выкатила одну и подкатила ближе. По рукам пошёл гулять пакетик, свёрнутый из тетрадного листа, с солью.

Картошка сверху обгорела, а внутри осталась сырой, но на удивление зашла на ура. Даже горелую корку смолотила. Ещё бы пиво под это дело – и чувствовала бы себя совсем счастливым человеком.

Позвала Люсю отмыть руки от сажи, но едва мы тронулись, перед нами возникла Екатерина Тихоновна.

– Ева, – сказала она строгим тоном, – пойдём ко мне.

А я уж думала, пронесло.

Я показала ладошки и, учитывая, что при свете двух фонарей было не очень видно, пообещала подойти через десять минут.

– Это за тот прыжок? – спросила Люся, когда мы добрались до умывальников.

– Наверное, – кивнула я. – Ещё позавчера хотела мне пистон вставить. Думала, забыла. Но, вероятно, жаждет испортить мне последние дни слёта. Придумала какое-то наказание.

Люся горестно вздохнула, сочувствуя, и пожелала ни пуха ни пера. Я её послала к чёрту и двинулась на другой конец лагеря получать пряники.

Екатерина Тихоновна стояла у входа своей палатки, и в руках у неё был огонёк. Заметив меня, она бросила на землю, как мне подумалось, окурок, и тут же притушила его. Неожиданно. Нервная жизнь у директора слёта, оказывается.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и молча остановилась рядом.

Екатерина Тихоновна секунд тридцать разглядывала меня, хотя что можно было рассмотреть при таком освещении, совершенно непонятно. Тем более фонарь бил мне в спину и освещал как раз-таки её.

– Ева, – сказала она почти шёпотом, – очень надеюсь, что ты благоразумная девочка и ничего лишнего себе не позволишь. Ведь так?

Я наморщила лоб. Прыжок с мачты был в прошедшем времени, а тут мне предлагалось быть благоразумной – а это в будущем.

– Конечно, – ответила я и тут же спросила, – а что вы имеете в виду?

– Я беседовала с майором Карениным. Ты его любишь?

Смысла скрывать свои чувства я не увидела и кивнула.

– В твоём возрасте бывают влюблённости, и ты, скорее всего, пока в этом не разобралась.

– Я люблю Женю, если вы это хотели услышать. И если он меня позовёт, я пойду за ним на край света.

Екатерина Тихоновна прочистила горло.

– А о чём вы с ним беседовали? – поинтересовалась я, так как она не сказала ни слова.

– Каренин в палатке. Он попросил устроить вам встречу на десять минут. Иди и не забывай, что ты мне пообещала. Я и так иду на должностное преступление. Я тут постою, чтобы никто вас не увидел в моей палатке. Ещё этого не хватало.

Благоразумной. Она решила, что я крольчиха, что ли? Десять минут. Мне действительно хотелось заняться с Карениным любовью, но не до такой степени, чтобы делать это за десять минут. Бред какой-то.

Я её дослушивала уже спиной. Отодвинула полог и шагнула внутрь.

Женя сидел на стуле, но едва я оказалась внутри, подскочил с места.

Десять минут, время пошло.

Я подошла вплотную и слегка подтолкнула его назад. Не люблю стоя целоваться.

Так как отходить ему было некуда, Женя плюхнулся на стул, а я, исключительно чтобы было удобно сидеть, подтянула чуть юбку вверх и уселась верхом на его колени. Он даже пикнуть не успел, как оказался в моих объятиях.

– Ева, – прошептал он.

– Женя, – прошептала я, взлохматила ему волосы и прильнула к его губам.

В этот раз он не особо упирался, поэтому минут пять прошли как одна секунда. Решив дать ему возможность всё-таки высказаться, я резко встала, поправила юбку и села на соседний стул.

Следующие пять минут я молча слушала его сбивчивую речь и, улыбаясь, кивала. В принципе, то, что он предлагал, вероятно, было лучшим выходом из положения. Один год всё-таки не десять лет, пролетит, и заметить не успеешь.

К тому времени, когда к нам заглянула Екатерина Тихоновна, мы уже успели всё согласовать и теперь просто сидели молча, держа друг друга за руки.

Я оглянулась. Екатерина Тихоновна кивнула, и я, выпустив руки Жени, тихо сказала:

– Пока. Я тебя очень люблю и буду ждать.

Он сделал мне знак глазами, и я вышла на улицу.

Когда я медленным шагом подбрела к нашей палатке, там вовсю шло веселье. Виталик сидел на табуретке и играл на гитаре, а уставшая Яна вовсю подтанцовывала, кружась на месте. Остальные тоже весело приплясывали, но Яна была звездой программы.

Голос у Виталика был низкий и красивый. Он пел незнакомую песню про строителей коммунизма, а я подумала, что с его голосом хорошо подражать Высоцкому.

– О, – сказал он, закончив петь, – а вот и Ева. Люся сказала, что ты классно играешь на гитаре. Слабаешь что-нибудь? А то я уже устал.

Я поморщилась, но со всех сторон полетели выкрики с просьбами.

– Ну ладно, – сказала я, – вставай с табуретки.

Устроившись спиной к фонарю, чтобы моё лицо было в тени, я взяла гитару и, приладив её на коленях, прошлась по струнам. Перед глазами всплыли старые лица, которых мне больше никогда не удастся увидеть. Словно из темноты улыбнулся Тыгляев, и я медленно запела:

'Последнее ущелье за нами остаётся,

Ещё один кишлак, вертушка и домой,

Но наш комвзвода Сашка внезапно дал отмашку,

И камни полоснуло свинцовою пургой…'

Слова застряли у меня в горле. Нет, я не забыла текст – это была любимая песня Тыгляева, и он часто по просьбе ребят её исполнял, да я и сама её напевала не однажды.

Просто подняла голову и встретилась взглядом с незнакомцем.

Он был в форме старшего лейтенанта, но я видела его впервые. И глаза его мне не понравились. Они едва не выползли из орбит, а лицо его приняло совершенно глупое выражение. У меня даже появилось твёрдое убеждение, что он знает слова этой песни, а вот то, что её исполняет какая-то девчонка, для него стало полной неожиданностью.

Глава 14

За весь месяц пребывания в СССР, что удивительно, мне ни разу не приснился сон из моей прошлой жизни. А вот с Бурундуковой, именно с событиями до моего появления, уже несколько раз.

Или её душа не полностью покинула тело? Но тогда почему я ни разу не получила ни одной подсказки, чтобы чувствовать себя более уверенно в этой эпохе? Или душа не умела разговаривать и пыталась мне подать нечто через сны?

А ещё мне никогда не приходило в голову ночью пойти на кладбище. Не то чтобы мне было страшно – мертвецы не могут причинить вред, но реально, что там делать ночью?

Но вот то, что туда не ходила Бурундуковая, я начала сомневаться.

Я прекрасно видела серп, висевший над головой, звёзды, и даже при таком плохом освещении я поняла, где находилась. Сидела, упираясь спиной в гранитную плиту, на том самом месте, куда посадила мальчика Петеньку, чтобы он не попался на глаза журналисту из «Молодёжки».

В принципе, то, что я смотрела именно глазами Бурундуковой, я не могла утверждать, так как рядом не было зеркала, и увидеть лицо было невозможно.

Но в чьём теле я ещё могла находиться? К тому же была одна подсказка: на мне были надеты знакомые штанишки, которые я обнаружила на стуле в комнате Евы. Те самые, расклешённые до невозможных размеров. Хотя в темноте утверждать, что расцветка тоже совпадала, я бы не стала.

Просто взяла это за аксиому.

И смотрела я в сторону свежей могилы Арбениной, которую, судя по всему, похоронили прошлым вечером.

И что могла делать Бурундуковая ночью одна на кладбище перед тем, как её сбил автомобиль, за рулём которого сидела неизвестная личность? Увы, рассмотреть лицо мне так и не дали, каждый раз тормоша и вытаскивая из сновидений.

Судя по расположению месяца, было приблизительно около двух часов ночи, если брать за отправную точку тот вечер, когда мы с Люсей гоняли на мотоцикле. В одиннадцать часов он висел над горизонтом.

Валера говорил, что Бурундуковая и Арбенина были хорошо знакомы, но всё равно меня брало сомнение, что Ева решила прийти ночью, чтобы в одиночку поплакать о тяжкой судьбе подруги.

Когда Лола разбилась на своём мотоцикле, я очень сильно переживала. Но мы с детства были знакомы, и за нами висело столько неприличных дел, что это только усиливало нашу дружбу. Однако мне всё равно не пришла блестящая мысль явиться ночью на кладбище, сесть метрах в десяти и наблюдать за её могилой. Мы с подругами пришли на второй день, как того требовала традиция, принесли скромный завтрак, поправили венки и зажгли свечу. И даже в течение сорока дней соблюдали траурный этикет, но прийти ночью никто из нас не предложил.

И попробуй разберись: Бурундуковая сидела на самом деле под огромным серпом, каким он казался с того места где я находилась или это был плод моего разыгравшегося воображения? Или это я, в её теле, пришла сюда, ведомая невнятным желанием, которое не поддавалось объяснению? Что можно было искать в этой тишине, среди полного забвения?

А если бы в этот момент появился сержант дядя Стёпа, вместе с работниками лопаты, как бы я выкручивалась? Ничего умного в голову не пришло. Мама стала бы снова орать, а бравый майор, уже подполковник, точно потерял бы дар речи.

Кладбище ночью… это слишком мрачно, как нечто слишком окончательное. Я всегда предпочитала свет дня, даже в самые темные времена. Свет помогал видеть, помогал найти выход. А здесь, в этой ночной мгле, я чувствовала себя потерянной, как будто сама стала частью этой могильной тишины.

И этот мальчик, Петенька. Я посадила его здесь, чтобы он не попался на глаза журналисту. Это было, словно инстинктивно, как будто я знала, что нужно сделать, чтобы спрятать его от чужих глаз.

Увы, мне всё равно не было понятно: почему именно здесь? Почему на кладбище?

Для Бурундуковой здесь должно было быть страшно и одиноко. Это и на меня давило, проникая в самую глубину. До самых пяток, куда как известно прячется душа при особо неприятных моментах.

Возможно, Бурундуковая пыталась поговорить со мной. Через эти сны, через эти странные ощущения. Может быть, она пыталась передать мне что-то важное, что-то, что я должна была знать. Но как расшифровать образы, которые мелькали перед глазами, как тени на земле, едва видимые от слабого света ночного неба?

И всё же это было так явственно, что я даже ощущала холод, проникающий сквозь ткань: холод ночи, холод земли, холод смерти.

Вероятно, я вздрогнула, внезапно заметив рядом с могилой Арбениной смутное движение. Мимолётное, почти незаметное. Я мгновенно распласталась на земле, прячась от него, совершенно не понимая, от чего.

Кто-то прошёл мимо дерева, из-за которого я саданула журналиста, прошелестело платье. Уж этот звук я бы не перепутала. Женщина⁈

Но кто бы это ни был, сомневаюсь, что лично я, в образе Синицыной, стала бы преследовать. Какого чёрта? Узнать, кто ещё ночью сидел на могиле Арбениной?

Вспомнился момент из «Летучей мыши»: «Мы с дедушкой будем сидеть всю ночь на могиле бабушки».

Меня пробило на смешок, а в следующую секунду, кем бы ни была моя оболочка, она вскочила на ноги и помчалась вслед за незнакомкой.

Я успела увидеть край платья, когда она выскочила через калитку, и мне показалось, что я узнала его. Именно платье. Но чтобы полностью удостовериться в этом, подскочила к калитке и дёрнула её на себя.

Проскрежеталo железо о железо, и мои глаза упёрлись в большой висячий замок, висевший на воротах, хотя я буквально несколько секунд назад видела калитку открытой.

Замок? Огромный, ржавый, с массивным языком, который, казалось, был приварен к самой калитке. Но я же видела, как она открывалась! Не могла же я ошибиться. Это было не просто движение, а явное, ощутимое открытие, сопровождаемое тихим скрипом, который я, как мне казалось, запомнила.

Я провела пальцами по холодному металлу, пытаясь найти хоть малейшую щель, хоть намёк на то, что замок не так уж и крепок. Но он был целым и чёрным, как и сама ночь, окутавшая кладбище непроницаемой завесой.

Меня передёрнуло, то ли от холода, то ли от осознания происходящего: не калитка была открыта. Это было нечто другое. Что-то, что позволило ей пройти, а мне – увидеть лишь отблеск ускользающей тайны.

Я попыталась уловить звук удаляющихся шагов, но ничего не услышала. Только ветер шелестел в ветвях старых деревьев, словно нашептывая забытые истории. И кто была эта женщина в платье, которое мне показалось знакомым? И почему она так спешила скрыться? Или что она искала здесь? Или, наоборот, пыталась что-то спрятать?

Внезапно, словно из ниоткуда, возникла новая мысль, тревожная и навязчивая. А что, если это не просто случайная встреча? Что, если Бурундуковая была здесь не просто так? Что, если её присутствие здесь, на этой могиле, было не случайностью, а частью какого-то более сложного, более мрачного плана? И эта женщина… она была частью этого плана? Или, наоборот, пыталась его нарушить?

Я снова прислушалась. Тишина. Но теперь она казалась мне не пустой, а наполненной невысказанными угрозами. Я чувствовала, что за мной наблюдают. Не только та, что только что прошла мимо, но и кто-то ещё. Кто-то, кто знал, что я здесь. И, возможно, знал, кто я на самом деле.

Я подпрыгнула, зацепившись руками за край ворот, подтянулась, чтобы убедиться в своих догадках, и встретилась взглядом с незнакомкой. Я потому и не слышала шагов, что она никуда не убежала. Она осталась стоять на месте, развернувшись лицом к воротам, и хотя яркий фонарь находился за её спиной, я её узнала.

Ойкнула от неожиданности и, разжав пальцы, шлёпнулась на асфальт.

Глава 15

– Ева, с тобой всё в порядке?

Голос был знакомым, поэтому я, ещё не открыв глаз, сразу нахмурилась, пытаясь сообразить, что вокруг меня творится. А потом распахнула ресницы и с удивлением уставилась на Каренина.

Мотнула головой от неожиданности, и чары сна мгновенно слетели.

В палатке было душно, и я никак не могла уснуть, к тому же в голове кружилось, как добраться до самолёта и заглянуть в ящики. Голова начала гудеть от самых разных и совершенно нереальных планов, вот я и выбралась на улицу.

Кофе я не хотела, поэтому просто поднялась на холм, на котором мне Садиа поведала свою страшную тайну, и там уселась на траву.

После запахов палатки на воздухе было свежо и приятно. Я легла на спину и разглядывала месяц и звёзды, а потом, вероятно, уснула. Ну а то, что мне прилетело во сне, можно было объяснить просто сном.

Как выяснилось, кто-то увидел, как я поднялась на холм, и доложил начальству. Каренин, решив, что я опять собралась куда-то чесануть, помчался в указанном направлении, где и нашёл меня мирно дрыхнувшей.

Юбка на мне слегка задралась, и в итоге я оказалась в своих трусиках-бикини на земле. То есть, по сути, голой попой, поэтому она и подмёрзла, и, возможно, отразилась в моих сновидениях. Плюс молодой месяц серпом.

Я оправила юбку и приподнялась, оглядываясь и прикидывая, как воспользоваться таким подходящим случаем.

К сожалению, Каренин явился не один. Увидев ещё несколько человек, в том числе и Екатерину Тихоновну, я скривилась.

– В палатке было душно, – сказала я, – голова разболелась, вот и решила немного пройтись. Прилегла на траву и уснула. А вы что подумали?

Я развела руками. А что ещё можно было сказать? Ничего выдумывать не пришлось. Действительно так и было на самом деле.

– С тобой не соскучишься, – сказала Екатерина Тихоновна, – марш в палатку. Душно ей стало.

Я оперлась на подставленную руку Каренина и поднялась.

– Конечно, Екатерина Тихоновна, – согласилась я, – не думала, что засну прямо на земле.

И, оставив народ обсуждать происшествие, пошла вниз.

Как ни странно, едва голова коснулась подушки, я провалилась словно в подвал, куда не доносились никакие звуки, и благополучно проспала до самого рассвета.

Полог палатки я оставила открытым, но, вероятно, кому-то это не понравилось: во всяком случае, когда я встала, он был опущен. Было только начало шестого, поэтому я лёгким бегом добралась до умывальников, почистила зубки и пополоскала горло.

Читала в интернете, что в первую очередь, едва поднявшись после сна, нужно выпить стакан воды. Сразу скажу: полная ерунда.

За ночь организм выталкивает из себя всю гадость, которая скапливается в течение дня. Поэтому лучше сначала привести рот и горло в порядок, а иначе вся срань полетит обратно, подгоняемая потоком воды.

Я сделала кружок вокруг лагеря и, спрятавшись за холм, устроила настоящий бой с тенью. Минут двадцать работала на износ, пока не стала задыхаться. Слишком быстро, хотя при такой активности, вряд ли враги, окажись рядом, протянули бы больше пяти минут.

Холодный душ окончательно привёл меня в порядок, и я занялась любимым ритуалом.

За кофепитием меня и застал си-бемоль, который изначально приняла за фанфары, нечто схожее с маршем на торжественных мероприятиях.

И я едва не перекрестилась, вспомнив, что сегодня последний день. Люся сообщила, что обратно мы не едем на автобусе, а доставят нас только до железнодорожного вокзала, где сядем на поезд Симферополь – Кишинёв. Оказывается, и такие ходили когда-то. Даже грустно стало. Ведь если отбросить некоторый негатив, то народ в СССР нормально жил.

Вспомнила, что хотела допросить Люсю по поводу зарплат, и сразу после завтрака утащила подругу за холм, чтобы никто не мог подслушать.

– Так и есть, – заявила подруга, когда я попросила припомнить наш разговор, – это завод «Мезон». Стратегический завод, и просто так на него устроиться работать нельзя. Там Госприёмка жёсткая, так отец говорит.

– И каждый месяц 900 рублей в среднем?

Люся подумала и помотала отрицательно головой.

– Не поняла, – сказала я, – ты же сама только что так заявила.

– В феврале этого года он принёс зарплату всего сто пятьдесят рублей. Мама на него очень хмуро смотрела. Он рассказывал, что в декабре подобрали все детали и выпустили максимальное количество изделий. В январе все снабженцы отправились в командировки по разным городам за ними. Даже мой отец ездил в Челябинск за какими-то деталями.

– В Челябинск? – не поверила я, – а какого чёрта аж туда? Ближе их что, не изготавливают?

Люся пожала плечами.

– Я знаю, он хотел в Таллинн поехать, оттуда тоже что-то везут, а у отца там двое сослуживцев, но его отправили в Челябинск.

– Хорошенькое дело. Построить завод в одной республике, а запчасти раскидать по всему Советскому Союзу, – ответила я, размышляя, – это же время доставки, лишняя трата денег.

Люся ничего не ответила, но было понятно: что знала – всё рассказала. За остальным нужно было обращаться к кому-нибудь постарше.

– Хорошо, – сказала я, – а в каком месяце была самая высокая зарплата? Знаешь?

– Конечно, – подтвердила Люся, – в январе за декабрь.

– И сколько?

– Две тысячи четыреста рублей.

– Сколько? – У меня, вероятно, шея вытянулась так, что африканцы из Мьянмы, кажется, племя падаунг, обзавидовались бы, увидев такое. Они себе на шею кольца вешают всю жизнь, чтобы удлинить, а тут буквально за мгновение.

– Две тысячи четыреста, – подтвердила Люся, – но это не одна зарплата. Ещё тринадцатая сюда входит, плюс премия и чёрная касса.

В какое-то мгновение мне показалось, что в голове появился голос Алисы, которая несколько раз повторила: «Маршрут перестроен».

– А что такое тринадцатая зарплата? – спросила я.

– За тринадцатый месяц, – объяснила Люся, совсем загоняя мной в ступор.

– Какой тринадцатый месяц? Люся, ты что пьяная?

– Я не знаю, но её так называют, – она пожала плечами.

Я перебрала в уме календари, какие существовали в прошлом: григорианский, юлианский и ещё парочку, но и в них было только двенадцать месяцев. Откуда лишний? В СССР был свой календарь?

– Люся, сколько месяцев в году?

– Двенадцать, – не задумываясь, ответила она.

– И? О каком тринадцатом речь идёт?

– Я не знаю, – она потрясла головой.

– А чёрная касса? В СССР что, была чёрная касса? – спросила я.

– Почему была, – удивилась Люся, – она и сейчас есть.

– А сколько? Ты знаешь?

– Это знаю, – подтвердила подруга, – шестьсот рублей.

– Ах, вот оно в чём дело, – догадалась я, – твой отец на самом деле по ведомости получает триста рублей и ещё из-подполы в конверте начальник даёт шестьсот.

– Из какой подполы? – не поняла Люся и принялась объяснять: – Чёрная касса – это когда люди добровольно скидываются, и кто-то один забирает всю сумму. У них в бригаде двенадцать человек. Каждую зарплату все отдают по пятьдесят рублей тому, чья очередь наступила. У моего отца выпала на январь.

Я несколько раз моргнула, пытаясь сообразить. И это чёрная касса? Бред какой-то. С тем же успехом кидаешь деньги в банку дома и через год без всякого риска достаёшь. Мало ли что с участниками может произойти: попал в аварию, заболел, умер – и всё. Банк лопнул. Как там у Булгакова? Вся беда в том, что человек внезапно смертен. Но в целом стало ясно, откуда такая сумма набежала, хотя что за тринадцатый месяц придумали в СССР, в голове не укладывалось. Мюнхгаузен хотел подарить своему городу всего один день, и не прокатило, а тут целый месяц всандалили. Явная афера, только непонятно, почему в прибыль народу. Я бы ещё поверила, если бы этот самый народ обули, но наоборот?

– Это я точно знаю, потому что они при мне обсуждали, сколько отложить денег на Болгарию, – пискнула Люся.

Я опустила голову и двумя руками почесала затылок. При первом удобном случае у родителей Бурундуковой следовало обязательно незаметно вытряхнуть информацию. Раз Люся не знала, то и я могла прикинуться полной дурой.

– Значит, – сказала я, – январь – самый трудный месяц в году, а остальное время – нормальная зарплата.

– Нет, – ответила Люся, – самая маленькая зарплата всегда за апрель.

– Почему за апрель? – поинтересовалась я, совсем запутавшись. – Опять деталей не хватает? Так вроде должны были уже завезти. Им что, не хватило трёх месяцев для доставки?

– Как почему? – удивилась Люся. – В апреле день рождения Владимира Ильича Ленина.

– Чего? – вырвалось у меня. – День рождения? Так все, что ли, ему на подарок скидывались? Люся?

– На какой подарок? – удивлённо протянула подруга. – Ленин умер давно.

– Правда, что ли? – съехидничала я. – А почему тогда на каждом углу плакаты висят, что он жив и будет жить?

– Ну, это как бы… – начала объяснять Люся, но я её перебила.

– Понятно, понятно, в наших сердцах он будет жить вечно. А причём его день рождения к тому, что у всех маленькая зарплата? На что скидываются? На ремонт Мавзолея?

– На какой ремонт? Что ты такое говоришь?

А что, я бы не удивилась. Сначала дали тринадцатую зарплату, а в апреле тут же высчитали. А то уж стала думать, что у правительства в СССР крыша поехала. Это сколько миллионов нужно было выделить, чтобы организовать всем трудящимся левую зарплату?

– Просто весь месяц в апреле ничего на заводах не изготавливают, – продолжила Люся, – только прессуют, так отец рассказывал. А двадцать второго апреля объявляют субботником, и уже подготовленные детали пускают на сборку.

– И за это не платят? – спросила я, хотя ответ был очевиден.

– За субботник? Нет, конечно.

Ну вот и афера. В январе дали, в апреле отобрали. Как говорил Задорнов: главное, чтобы всё сошлось. Но тут трудящиеся были в явном проигрыше.

– Слушай, – вспомнила я ещё один пунктик, – а как твой отец поехал в Болгарию? Сколько это стоило?

– Нисколько, – опять потрясла головой Люся, – ему в профкоме путёвку выдали бесплатно.

– Профком?

Что-то я уже слышала про это название.

– Профсоюзный комитет, – кивнула Люся, – твоя мама путёвки в пионерский лагерь тоже там получала, я рассказывала. Ты так ничего и не вспомнила?

– Местами, – ответила я, – тут помню, – я показала на правое полушарие, – а тут не помню, – и уткнулась ладонью в левую часть головы.

Вытрясти из Люси больше ничего не удалось, и мы двинулись к палатке, тем более что снова заиграл горн, а значит, было как минимум построение.

Прямо у входа мы столкнулись с Гольдман. Она на кцин бриют нефеш не походила ни разу, но, учитывая, что была членом какой-то палаты или каким-то членом палаты (я подзабыла все названия, что мне говорила Люся), я решила задать и ей любопытный вопрос:

– Марина, вот ты комсорг и прочее, скажи, за что люди получают тринадцатую зарплату?

– Ты не знаешь ответа на такой пустяковый вопрос? – усмехнулась она. – Думать головой нужно. В твоём вопросе сидит ответ. Сама подумай. Естественно, тринадцатую зарплату получают за тринадцатый рабочий месяц.

– Гольдман, блин, ты что, хатуль мадан?

На самом деле я имела в виду не кота учёного, а ту самую козявку на цепочке, но Гольдман всё равно не имела понятия, о чём идёт речь.

– Бурундуковая, ты доиграешься, – вспыхнула она. – У нас в стране – товарищи. А разные мадам и господа – это в буржуазном обществе. Ясно? – и она гордо прошествовала мимо меня.

Мозговой штурм ничего не дал. Вроде проблески какие-то были, но до 22 года ничего подобного не выплачивали, во всяком случае мне и моим коллегам по работе. Хотя слово «тринадцатая» где-то слышала, но что конкретно – тут мои мозги отдыхали.

– А зачем тебе так срочно нужно знать, что такое тринадцатая зарплата? – поинтересовалась Люся, когда мы уселись на койку.

Зачем? Она ещё спрашивает. Я человек не меркантильный, но, чёрт подери, если суждено оказаться в Москве, то почему бы не добавить к моему вышеупомянутому списку ещё один пункт – тринадцатую зарплату. Лишние 150–200 рублей мне уж точно не помешали бы, учитывая, какая я транжира. Да и вообще, слишком маленький список я отдала Наталье Валерьевне, а всё из-за того, что она меня торопила. Сейчас бы я ей всучила минимум в два раза больше.

Оказалось, действительно объявили построение, и вплоть до самого обеда говорили о завершении слёта и прочем. Мои победы желаемого первого места не принесли, но даже бронза обрадовала весь отряд, и они принялись орать на всю ивановскую.

Виталик постоял на нижней ступеньке пьедестала, наспех сколоченного из досок, принёс кубок и толстую пачку грамот.

В конце мероприятия слово взяла Екатерина Тихоновна и ещё минут двадцать рассказывала, какие мы молодцы. А в конце добавила, что самых лучших представителей вызовут по месту жительства в райком комсомола, и уже там им всё объяснят.