Текст книги "Оторва 9 (СИ)"

Автор книги: Ортензия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Я? – Его голос был вполне искренним.

Он даже не помнил этого момента!

– Когда я в клетке, куда ты меня засунул, торт ела.

– Подожди, подожди, – заёрзал он на стуле. – Ты не забыла, что в тот момент я был уверен, что ты английская шпионка?

– Ну и что. Значит, ты меня так оценил?

– Ева, я в тот момент на тебя смотрел как на врага. Это разные вещи.

– Разные, – хихикнула я. – И какие?

Я наклонилась вперёд, и наши губы соприкоснулись, а в следующее мгновение мы, словно две бойцовские собаки, сорвавшись с цепи, вцепились друг в друга. Я перехватила его лицо ладонями и жадно впитывала каждое мгновение. Его руки обвились вокруг моей талии, притягивая ещё ближе, словно пытаясь стереть последние миллиметры пространства между нами. Каждый вдох становился короче, наполненный его запахом, смешанным с ароматом ночи. Мир сузился до этого момента, до этого огня, что разгорался внутри, поглощая все мысли, оставляя лишь чистое, первобытное желание. Я чувствовала, как дрожат его пальцы, сжимающиеся на моей спине, и это дрожание отзывалось во мне волной жара. Время остановилось, а реальность растворилась в этом вихре ощущений, где каждый поцелуй был обещанием, а каждое прикосновение – клятвой.

Я с силой перехватила его руки и опустила себе на бёдра, застонав от горячего прикосновения, и потянула их выше, ещё выше… А в следующее мгновение взлетела в воздух, плюхнувшись попой на стол и едва удержавшись на нём.

Каренин стоял чуть ли не в стойке «смирно» в метре от стола и, смотрел мне за спину. И самое неприятное – в палатке горел яркий свет. А потом до меня донёсся голос Софьи Александровны:

– А я подумала, что за шум. Вчера собака бродячая пролезла, представляете, думала опять. А это вы, товарищ командир, здесь, оказывается, кофе пьёте.

– Пьём, – закивал Каренин.

Я оглянулась, и повариха узнала меня.

– Ева! – Она всплеснула руками. – Батюшки, с тобой всё в порядке, ты уже вернулась!

И она, сжав руки у груди, с умилением уставилась на меня.

Глава 3

Успела поймать чашку. Разворачиваясь на столе, совсем забыла про кофе и едва не выплеснула содержимое на пол. Хотя на пол это было бы наименьшим злом. Отстирать в нынешних условиях юбку мне бы вряд ли удалось.

Чтобы, не дай Бог, взгляд Софьи Александровны не зацепился за брюки Каренина, шагнула к ней навстречу и крепко обняла. Она и так могла подумать черт знает что, а еще бы это увидела, и в голове про командира рой мыслей мог запросто проявиться.

Мне-то смотреть было не обязательно, я и так прекрасно почувствовала его желание. Может, и не совсем его, но определенно нужной части тела.

Я старалась дышать ровно, чтобы не выдать своего волнения, потому как она, хоть и была сосредоточена на своих делах, но я знала, что ее внимание – это тонкая грань, которую легко нарушить, а я вовсе не хотела давать ей повода для лишних подозрений. Тем более когда речь шла о Каренине.

Его напряжение я ощущала даже на расстоянии, словно существовала какая-то невидимая нить, связывающая нас. Я чувствовала его энергию, его силу, его… желание. Это было нечто первобытное, инстинктивное, что пронизывало даже воздух между нами. И я, к своему удивлению, отвечала на него. Мое тело реагировало на его присутствие, словно на магнит, притягиваясь к нему.

– Столько разговоров, столько разговоров, – продолжила причитать Софья Александровна и, вдруг спохватившись, спросила: – А может, вы кушать хотите? Что вам кофе? А вас, Евгений Александрович, я на ужине вообще не видела. Хотите, я вам разогрею? Я живо.

Мой взгляд скользнул к Каренину. Он остался стоять на месте, наблюдая за нами с непроницаемым выражением лица, как восковая фигура мадам Тюссо. Но я даже не чувствовала, я знала, что за этой маской скрывалась буря. Я видела это в его глазах, в легком напряжении его плеч, в том, как он сжимал и разжимал кулаки. Он тоже чувствовал это, эту невидимую связь, которая тянулась между нами.

Он очнулся от своих мыслей лишь когда Софья Александровна обратилась к нему по имени-отчеству и попытался отбрыкаться, сетуя на то, что сыт и времени у него на это, к сожалению, нет.

Уйти он собрался, как же. У меня в животе при ее словах кишки самый натуральный марш затрубили, так что я сразу согласилась.

– Давайте, – сказала я, улыбаясь, – а то товарищ майор ест плохо и стал совсем худой, как глист. Я прослежу, чтобы он как следует поел.

Каренин закашлялся, но я даже не обернулась узнать причину, а быстренько выпроводила Софью Александровну, решив, что пока она разогревать будет, у Женечки в штанах свободнее станет, и он нормально сможет поужинать.

– Я что, худой? – спросил он, когда повариха удалилась. – Аж до такой степени?

– Это моя мстя, – заявила я, хватая свою чашку, так как взгляд Каренина остановился именно на ней.

– Если хочешь кофе, – сказала я, сделав пару глотков, – я тебе сейчас сварю. Крепкого.

– Нет, – он отрицательно помахал рукой. – Потом всю ночь ворочаться. Я после кофе плохо сплю.

– Так и не нужно вообще спать, – закинула я пробный шар. – Спрячемся где-нибудь, – добавила я шёпотом, подходя ближе, чтобы Софья Александровна не всплеснула руками от моих фривольных мыслей. – Или на автомобиле рванём к морю. А?

Каренин открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент появилась Софья Александровна с гружённым подносом.

Я тут же метнулась к ней и перехватила, кивая и благодаря.

Повариха глянула на меня, на Женю и, вероятно, догадавшись, что ей тут не рады, коротко проговорила:

– Приятного аппетита, – и, уже уходя, добавила: – Оставьте тарелки на подносе, я потом уберу.

– Макароны с котлетами, – сказала я, забирая одну тарелку. – Котлеты, конечно, желают лучшего, но вполне съедобные, – и, показав Каренину на свободную табуретку, улыбнулась. – Чего ждёшь? Падай. В горячем виде это гораздо вкуснее.

Вилок нам не дали, и чай был только один.

Софья Александровна за всё время раз пять мне предлагала чай, но я каждый раз отказывалась, поэтому, кому он был приготовлен, сомнений не было. А возможно, и подслушала наш разговор, хотя мы находились в другом конце палатки, и сделать это было весьма проблематично.

А вилок в армии априори не было. Слышала, чтобы не соблазнять солдат во время принятия пищи. А то, не дай бог, кого перед обедом обидеть успели. Так что только алюминиевые ложки, которые двумя пальцами можно было согнуть, и причинить увечье было практически невозможно.

– Ты что сейчас вообще устроила? – спросил Каренин угрюмо, – а если бы она увидела? Представляешь, что было бы?

Я устроила. А он не участвовал, что ли? И побледнел как мальчишка. Вот словно первый раз с барышней наедине был. Ага, поверила.

Он сел на табуретку и положил свою фуражку на край стола.

Нет, на ёжике седых волос не обнаружила. И на том спасибо.

– Когда? – поинтересовалась я, отправив в рот кусок котлеты.

– На стуле, – он попытался захватить ложкой макароны.

Я тоже несколько минут помучалась во время ужина, пока не приобрела сноровку накручивать их на ложку.

– На стуле? – я оглянулась на виновника нашего торжества.

Стул как стул, и от других ничем не отличался.

– А ты, стало быть, в стороне стоял? – спросила я, пережёвывая нечто, напоминающее жареный фарш. – Я со стулом, по-твоему, в одиночку упражнялась?

– Не ёрничай. Ты поняла, что я имел в виду.

– Конечно поняла, – согласилась я. – Только ты не забыл, что это ты сидел на стуле, а я его вообще не касалась. А подскочил-то как, едва меня в космос не зашвырнул. Страшно стало? – я сделала ехидный взгляд, – а если бы я вместе со столом перевернулась?

– Ева, – Каренин отложил ложку в сторону и облокотился на стол. – Нам нужно серьёзно поговорить.

– Ну ты ешь, ешь, – я показала ложкой на его тарелку. – У нас вся ночь впереди, успеем поговорить. А на сытый желудок это гораздо комфортнее. Уж поверь.

– Какая ночь, Ева? Вот о какой ночи ты говоришь.

– О звёздной, конечно. На берегу моря. На заднем сиденье автомобиля. Будем любоваться лунной дорожкой и болтать, болтать. Я соскучилась. Это правда, – Я тоже отложила ложку и взглянула на Каренина самым что ни на есть влюблённым взглядом.

– Кто тебя этому научил? – спросил Каренин, уставившись мне в глаза.

– Чему научил? – мои брови взлетели.

Это он сейчас о чём? Как бы отсекая Синицыну, учитывая, что я находилась в теле Бурундуковой, можно было с уверенностью утверждать, что никто. Если он именно это имел в виду.

– В пятнадцать-шестнадцать лет невозможно быть такой страстной женщиной. Только если у тебя были подобные сцены и… – он замялся.

– Ну что ты в самом деле, – усмехнулась я. – Продолжай. Только если у меня были любовники? Ты это мне пытался сказать? Ну и чё? Язык не повернулся? Не надо начинать то, что не можешь закончить.

Каренин покраснел. Причём сделал это почти мгновенно. Вот только что сидел бледный, а вот уже покрылся бордовыми пятнами. Особенно на ушах это смотрелось смешно.

– Я не это хотел сказать.

– А что же? Очень любопытно? – я прыснула.

– То, что произошло, совершенно недопустимо, – сказал он, выпрямившись на стуле. – Таким образом, это может зайти слишком далеко, и ты потом будешь очень сожалеть. Это сейчас у тебя азарт влюбленности, и ты меня провоцируешь на непозволительные действия. Это невозможно, и ты сама должна понимать. Мы можем ближайший год только общаться и ничего более, а уединение полностью исключить. Вот что ты делала? Или ты совсем не понимаешь? Или у тебя действительно что-то было уже?

Он замолчал, глядя на меня.

«Провоцируешь. Непозволительные действия», – надо же какие слова он знает.

Я смотрела на него, и в голове моей проносились обрывки воспоминаний, чужих и моих, смешанные в причудливый калейдоскоп. Его слова, полные тревоги и недоверия, словно пытались выстроить чуть ли не Китайскую стену, преграду между нами, из сплошных правил и ограничений.

– Ты думаешь, я не понимаю? – мой голос стал тише, но в нем появилась новая глубина, которой, возможно, раньше не было. – Боишься потерять контроль? Нарушить какие-то вымышленные правила? Боишься, что я могу сделать что-то, о чем потом пожалею? Но разве не в этом вся прелесть? В том, чтобы рисковать? В том, чтобы чувствовать? В том, чтобы любить? Правила ведь для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе можно будет сдохнуть от скуки.

Я наклонилась вперед, опираясь локтями на стол, и снова посмотрела ему в глаза. В них читалась борьба, сомнение и что-то еще, отчего мое сердце начинало бешено колотиться, словно пытаясь вырваться наружу.

Так как он молчал, я продолжила свою лекцию:

– Ты говоришь, что я провоцирую тебя. Возможно. Но разве ты не чувствуешь того же? Разве эта страсть, о которой ты говоришь, односторонняя? Или ты просто боишься признаться себе в этом? Боишься, что я могу быть той, кто разбудит в тебе то, что ты так старательно прячешь?

Я позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

– Ты говоришь, что мы можем только общаться. Целый год. А ты не находишь, что это звучит как приговор? Как наказание? А я хочу жить сейчас. Хочу чувствовать. И если это означает, что я должна быть немного смелее, немного откровеннее, то пусть так и будет. Потому что я не хочу терять эту возможность. Не хочу терять тебя.

Я протянула руку и осторожно коснулась его ладони, лежащей на столе. Его пальцы были холодными.

– Ты думаешь, что я не понимаю, что такое «слишком далеко»? Но кто определяет эту грань? Ты? Или я? Или мы вместе? Я не хочу играть по чужим правилам, Каренин. Я хочу создавать свои. И если эти правила включают в себя звезды, море и заднее сиденье автомобиля, то я готова их принять.

– Ты старательно уводишь разговор в сторону, а я задал тебе вопрос и хочу получить конкретный ответ, – ответил он, опустив взгляд вниз, словно самому было стыдно за свои слова.

Вероятно, так и было: стыдно и неприятно подвергать сомнению.

И мне было неприятно.

– Что это было? – словно размышляя, произнесла я. – Наверное, потому что люблю тебя, остолопа долбанного. Болвана законченного. И с какой стати? Объясни мне это. Может, послать тебя куда-нибудь подальше, чтобы заблудился и дорогу в мою сторону потерял. Целый год, говоришь? Я где-то, ты здесь. Расстояние в полторы тысячи километров, – я горько усмехнулась. – Мне плевать, сколько у тебя было до меня молодых и незамужних. Плевать, сколько баб ты перетрахал за свою жизнь. Сколько бегал от разъярённых мужей. Мне на это наплевать. Это было до меня. А вот дальше я собственница, – я отпустила его руку, – и делиться своим ни с кем не собираюсь. Если мы сейчас наши отношения перенесём на следующую фазу, ты будешь думать обо мне, ждать встречу и на других, возможно, и смотреть не захочется. А вот если мы останемся при своих, то целый год – это очень много. Это нереально много. За это время тебя может запросто окрутить какая-нибудь кукла. А так, как ты офицер и честный человек, ты этого не сделаешь, потому как для тебя будут главными только две женщины: это я и Родина. Так что выбирать тебе.

Каренин помотал головой, словно встряхивая содержимое, и решительно поднялся с места.

– Ева, – сказал он, – это абсолютно невозможно, – и шагнул к выходу.

– Фуражку забыл, – сказала я и, когда он вернулся, перегородила ему дорогу. – Мы уезжаем пятнадцатого. Вроде эту дату назначили. У тебя есть одна неделя на размышление. А это, – я вынула из кармана гимнастёрки лист, сложенный вчетверо, и всунула Каренину в руки, – почитаешь на досуге, чтобы больные мысли не посещали твою дурную голову, – и сделала шаг в сторону, освобождая проход.

Он ничего не ответил и, прошагав мимо, вышел на улицу.

– Твою мать, – прошептала я ему вслед. – Санта-Барбара отдыхает. Синьор Корвалан, тьфу.

Я смотрела на его широкую спину, чувствуя, как внутри всё сжималось от смеси обиды, злости и какой-то странной, почти болезненной нежности. Полторы тысячи километров. Целый год. Слова эхом отдавались в голове, накладываясь на его решительное «абсолютно невозможно». Невозможно что? Невозможно любить? Невозможно ждать? Невозможно быть верным? Или невозможно принять мои условия, мою собственническую натуру, которая, как оказалось, так сильно меня пугала и одновременно давала силы?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Этот лист, который я ему сунула, был не просто попыткой отвлечь его от «больных мыслей». Это был мой козырь, моя попытка зацепить его. Мой ответ на его вопрос.

«Санта-Барбара отдыхает», – прошептала я снова, но теперь в этом было больше отчаяния, чем сарказма. Я сама загнала себя в угол, поставила ультиматум, который мог привести к нашему разрыву. Но иначе я не могла. Страх потерять его, страх, что этот год разлуки превратит его в чужого человека, был сильнее здравого смысла. Я не могла позволить ему просто уйти, раствориться в этой огромной стране, где его ждали другие женщины, другие соблазны. Я хотела быть единственной, кто занимает его мысли. Единственной, кого он будет ждать.

Я вышла на улицу, надеясь, что он никуда не ушёл и стоит, размышляя, что делать. Но нет. На выходе никого не было, и даже удаляющихся шагов я не услышала.

Я подняла голову, вглядываясь в небо, которое казалось таким же бездонным и равнодушным, как и его решение. Неделя. Всего неделя на то, чтобы он понял: я не просто «куколка», которую можно забыть, а женщина, которая любит его до безумия, до боли, до готовности на всё. И если он не поймёт, если он выберет «невозможное», то я, наверное, сама себя пошлю куда подальше, чтобы заблудиться и никогда не найти дорогу обратно к этой боли.

– Ева.

Я порывисто оглянулась. Показалось на мгновение, что Каренин всё ещё в палатке.

На пороге стояла Софья Александровна. Заметив, что я смотрю на неё, она поманила меня пальцем и скрылась внутри.

– Ты что творишь, девочка? – спросила она меня, едва я вошла в палатку. – Тебе сколько лет?

Голос Софьи Александровны был не то чтобы строгим, скорее растерянным.

– Евгений Александрович – офицер. Взрослый мужчина. Он более чем вдвое старше тебя, а ты? Школу ещё не закончила, сопли не успели высохнуть, а туда же. Ты голову на плечах имеешь или она у тебя только чтобы есть? На что ты его подбиваешь? На преступление? Испортить ему жизнь захотела? Да и себе тоже. Ты хоть что-нибудь соображаешь? Любит она. Да ты даже не знаешь, что это такое. Ночь она хочет провести наедине с мужчиной. Ты комсомолка, и такие слова говоришь. Я не собиралась подслушивать, просто увидела, как он отпрянул в сторону, едва я появилась. У тебя хоть капля девичьей гордости есть? Любовь у неё всей жизни. Хорошо хоть Евгений Александрович честный и порядочный, а попадись на его место какой-нибудь прохиндей? Сколько тебе лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Будет шестнадцать, – прошептала я.

– Будет шестнадцать, – повторила она за мной, – какой кошмар! Моей дочке будет шестнадцать через две недели, так она с подружками в куклы играет до сих пор. С одноклассником встречается. Носит он ей портфель в школу и из школы – и это всё. Да чтобы она такое предложила ему, я бы их обоих измордовала! Так не предложит. У неё и мыслей таких нет и быть не может. Срам какой! Ты что, дурочка? Мне казалось, что ты умная, благовоспитанная. Поступки у тебя настоящие. А в итоге? Признавайся, у тебя такое уже с кем-то было? Кто это был? Одноклассник? Или тоже взрослый мужчина?

– Да не было у меня ничего ни с кем, – я отрицательно качнула головой, – и вообще, мне кажется, вы что-то не так поняли. Мы с ним любим друг друга и через год собираемся пожениться, как только мне исполнится семнадцать лет.

Софья Александровна театрально всплеснула руками.

– Любят они друг друга! Рассмешила! Тебе через десять лет будет двадцать пять, а Евгению Александровичу за сорок. Ты понимаешь, какая огромная разница между вами?

Я кивнула.

– Как в фильме «Укрощение строптивого». Между Челентано и Орнеллой Мути.

– Между кем? – переспросила Софья Александровна.

Я покрутила носом. А фильм уже вышел на экраны? А его вообще показывали в СССР? Другой пример на ум не пришёл.

– Актёры итальянские, – пояснила я.

– Буржуи! – сделала вывод Софья Александровна. – Ты с кого пример берёшь? А ещё комсомолка!

– Не вижу ничего зазорного, чтобы провести время с любимым человеком. И целоваться. Что здесь противоречит советской морали?

– Ты не понимаешь? – удивлённо переспросила Софья Александровна и в очередной раз всплеснула руками. – Он взрослый мужчина. Понимаешь? Взрослый. Но даже со своими сверстниками целоваться в твоём возрасте нельзя. В какое положение ты себя ставишь?

Хотелось спросить о каком положении идёт речь и добавить в голос немного ехидства, но вовремя передумала, да и Софья Александровна продолжила свою отповедь, ссылаясь на мою комсомольскую сознательность и прочее, прочее.

Глава 4

– Ева. Ева, поднимайся. Да поднимайся же.

Голос Люси донёсся как из преисподней.

– Отстань, да, – ответила я и развернулась спиной к подруге.

Полночи меня Софья Александровна воспитывала и давала ненужные советы. Уйти было, во-первых, неудобно. А во-вторых, я её специально провоцировала, чтобы получить информацию, которую от Люси я бы не дождалась. Ещё немного, и поварихе удалось бы меня завербовать в ярые сторонники социализма, и, вероятнее всего, я могла поверить в светлое будущее нашей необъятной Родины. Она мне даже песенку спела: «Широка страна моя родная», а потом принялась декламировать стихи Маяковского.

Для человека XXI века, скажу честно, – это полный отстой, или Софья Александровна мне специально подсовывала такие, которые мой мозг вообще не воспринимал.

Как по мне, чтобы понять это, как говорится (простите мне мой французский), скорее всего, нужно было проникнуться той эпохой. А Софья Александровна заявила, что детям впаривали творчество Маяковского уже с третьего класса. И что могли понять те, кому едва исполнилось десять лет?

Кажется, меня даже на икоту пробило, и хорошо, что не успела допить кофе. Он, хоть и был уже холодным, но помог.

А в конце с пафосом зачитала своё любимое:

– Да будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин.

И поинтересовалась, что я думаю по этому поводу.

А что я могла думать? Сказала, что это не совсем толерантно по отношению к чернокожему населению, и правильнее было бы называть их афроамериканцами.

Софья Александровна поморгала, сделала озабоченный вид и отпустила меня отдыхать, заявив, что я, вероятно, ещё не отошла от взрыва гранаты, устала и прочее. А вот утром проснусь и сделаю правильные выводы.

Я уснула около трёх часов и надеялась проспать до обеда, да куда там. Люся, увидев, что я развернулась на другой бок, стала трясти меня ещё интенсивнее.

– Люся, блин. Что тебе надо? – Поняв, что меня оставлять в покое подружка не собиралась, я приподнялась на койке и бросила злобный взгляд по сторонам.

Сфокусировала глаза на девчонках, пытаясь понять, что вообще происходит. Все до одной были в чёрных трико и кедах.

– Это что за форма одежды? – поинтересовалась я. – Мы теперь так на завтрак ходим?

– Сейчас физкультура, – сказала Люся. – Поднимайся, а то товарищ лейтенант ругаться будет.

– Какая физкультура, Люся? Ты с дуба рухнула?

– У нас ведь через три дня общий забег, – пояснила Инга, – поэтому мы приняли решение вставать утром на час раньше и бегать вокруг лагеря, чтобы подтянуть свои физические данные.

– И давно бегаете? – спросила я.

– Третий день, – с гордостью ответила девчонка.

То есть, они решили, что шести дней побегать будет вполне достаточно, чтобы прийти в норму. Даже любопытно стало, кто такой тормознутый, что уговорил на такое мероприятие.

– И кто такое предложил? – спросила я.

Оказалось они все слегка повёрнутые.

– На комсомольском собрании так решили, – подсказала Гольдман.

В трико она выглядела совсем не айс, словно кожу натянули на кости. Ни капли жирового отложения. Чтобы её привести в нечто подходящее, нужно было запереть в клетке и заставить постоянно жрать, а чтобы был стимул, пинать острой палкой. Глядишь, за месяц что-то да нарастила бы.

– Поздравляю, – сказала я, – но это без меня. Я сделала страдальческое лицо. – Доктора запретили всяческие нагрузки как минимум ещё одну неделю.

На лицах девчонок появились унылые выражения.

– Плохо, – сказала Люся, – нам одного человека не хватает. Мирча на гвоздь наступил, бегать не может, и мы обрадовались, что ты вернулась. Эстафета парная, а получится, кому-то придётся бежать два круга.

– Проиграем, – подхватила Инга, – а мы и так на восьмом месте. Ладно, девочки, Еве всё равно нельзя, побежали.

И они гуськом выбрались из палатки.

И какого чёрта меня будить нужно было, спрашивается? Разумеется, уснуть уже не удалось.

Так как и турка, и чашка остались в столовке, туда и потопала, чтобы окончательно проснуться.

Весь лагерь напомнил мне возбуждённый муравейник перед грозой. Бегали, отжимались, приседали и бродили гусиным шагом.

Я обошла всех стороной, мечтая только о том, чтобы повариха была занята завтраком и не продолжила свои нотации. Но, вероятно, она выдала ночью весь пакет санкций и встретила меня на пороге палатки почти ласково. И даже выглядела хорошо, невзирая на то, что не выспалась.

Заметив, что я озираюсь, наклонилась почти к моему уху и тихо произнесла:

– Если ты ищешь Каренина, так он ещё ночью уехал.

Я сделала вид, что мне это совершенно безразлично, и равнодушно пожала плечами, в то же время чувствуя, как внутри разгорается злость.

Сбежал, подлец. Вот же мерзавец!

Во время завтрака Люся сообщила, что после построения на стадионе пройдут соревнования по бегу с препятствиями, и то, что Мирча повредил ногу, плохо скажется на наших оценках.

Собственно говоря, мне было совершенно наплевать, какое место займёт команда. У меня голова гудела по другой причине: пыталась выкинуть Каренина из головы, вот только получалось это никак.

И лишь когда отряды кинулись по палаткам переодеваться, я внезапно вспомнила фильм с участием Пьера Ришара. «Он начинает сердиться».

– Да, – сказала я так громко, что пара девчонок резво отскочили от меня.

Я успокаивающе помахала рукой и полезла в рюкзак. Такого трико у меня не было, да и никто меня не предупреждал, что нужно было приобрести его и захватить на слёт. Но у меня был костюмчик, который я слепила для бега вокруг озёр, вот его-то и напялила.

Покойной Ане он в тот вечер понравился, да и девочки отряда, увидев топик, пришли в лёгкое замешательство, а уж от шортиков, которые я ещё дома обкромсала, чтобы сделать их более сексуальными, совсем выпали в осадок.

Люся видела их однажды, но на улице стояла ночь, да и куртка маньяка прикрывала, поэтому пялилась вместе со всеми на меня как в первый раз.

– Ты в этом пойдёшь с нами? – спросила подружка, когда момент оцепенения спал.

– А можно подумать, что шорты меньше, чем ваши спортивные купальники, – усмехнулась я, – к тому же ничего другого у меня нет.

– Но ты сказала, что врач тебе бегать не разрешил, – продолжая меня разглядывать, сказала Люся.

– Так я вроде и не бегаю пока, – ответила я, – просто иду с вами глянуть, чем вы тут занимались, пока я отсутствовала. Может, и помогу как-нибудь.

Пара девчонок фыркнули, но ничего не сказали, и мы повалили на улицу. Мальчишки уже построились под руководством Виталика, но, увидев меня, дружно обступили.

– Круто, – высказался Виталик, – сейчас Екатерина Тихоновна офонареет, когда тебя увидит.

– А она здесь? – обрадовалась я.

– Уже несколько дней как приехала, разнос здесь всем устраивала, – подтвердил Виталик и пообещал, – сейчас и тебе достанется.

Судя по тому, что никто вчера не кинулся на меня с расспросами о самолёте, она сдержала слово и ни разу не обмолвилась о нашем маленьком приключении. Да и про награды пока никто ничего не знал. И я не торопилась выкладывать мой самый главный козырь. Такими нужно заходить в нужный момент.

Но странно. Она ведь знала, что я вернулась, но не пришла проведать и поинтересоваться здоровьем. Хотя, возможно, дел скопилось невпроворот, а о моём состоянии поведала Наталья Валерьевна.

Я и медсестру видела мельком, но и та мимо прошмыгнула, даже не оглянувшись.

Стадион превратили в небольшой полигон, типа того, по которому я бегала в Подмосковье. Только препятствия были сложены из бревен и в высоту имели всего лишь метр шестьдесят. Десять штук. А в конце – вишенка на торте: разобрать и собрать автомат. В норму точно никто бы не смог уложиться после лазанья по бревнам.

«Сука, Каренин, – сказала я мысленно, – тебе обязательно взахлеб расскажут про сегодняшний день. Ты еще пожалеешь».

Но, наверняка, зря так решила, раз его не впечатлил горящий бензовоз и мой героический бросок на гранату. Или было что-то еще, чего я не знала. Во всяком случае, его поступок я расценивала как трусость – боязнь испортить себе карьеру.

Но как бы я его ни называла, а выбросить из сердца не получалось. Словно занозой застрял во мне.

– Ева.

Мы только расселись на скамейках, как я услышала голос Екатерины Тихоновны. Обернувшись, улыбнулась, вскакивая с места.

– Как ты? – спросила она, когда я подошла к ней.

– Отлично, – ответила я, кивнув.

– Неугомонная, – сказала Екатерина Тихоновна и погладила меня по голове, словно котенка.

– Я очень рада вас видеть, – я улыбнулась и прижалась к ней, как к родной.

Остаточное явление после полета. Они обе для меня словно родственниками стали.

– Хочешь поучаствовать? – спросила она, когда я слегка отступила назад.

– Надеюсь, – подтвердила я и шёпотом добавила: – Пожалуйста, никому не рассказывайте про самолет и награды. Я показала грамоту, и с них и этого вполне достаточно.

– Я помню, – так же шёпотом ответила она, – хотя и не понимаю твоей конспирации. Для комсомольцев это был бы великолепный пример храбрости и самоотверженности.

– Достаточно гранаты, они это уже увидели, и теперь горят желанием устроить массовое комсомольское собрание. Не хочу, чтобы меня носили на руках, а я книксены раздавала.

Екатерина Тихоновна рассмеялась.

– Ладно, мы потом с тобой об этом поговорим, а сейчас мне нужно на трибуну. А если честно, мне бы хотелось, чтобы ты вместе со мной там стояла при полном параде.

– Не-не-не, – отмахнулась я, – мне нужно обязательно принять участие, а сюда, – я показала на топик, – награды не повесить.

Я вернулась на свое место, а Екатерина Тихоновна зашагала к трибуне, которую приволокли сюда с плаца.

– О чем вы болтали? – поинтересовался Виталик, едва я устроилась рядом с Люсей. – Я с тех пор, как она приехала, первый раз увидел на ее лице улыбку.

– Хотела, чтобы я с трибуны доклад минут на сорок сделала и напутствовала вас на победу, – соврала я, но все легко поверили.

– Я горжусь, что мы с тобой в одном отряде, – заявил Виталик, – что из одной Республики.

Кто-то ещё что-то начал говорить, но в этот момент в колонках раздался голос Екатерины Тихоновны:

– Дорогие комсомольцы! Близится конец соревнований, и скоро мы точно будем знать, какая команда лучше всех подготовилась к этим мероприятиям, а так же кто сумел проявить себя особенно достойно.

Она говорила минут двадцать, а я опять впала в дурацкую кому. Даже почувствовала на своих губах сладкий привкус от вчерашних поцелуев. Меня так распекло, что окажись Каренин в поле моего зрения, я бы его прямо здесь отколотила.

– Наша команда выступает последней, – сказал Виталик, – не знаю, это хорошо или плохо.

Оказывается, Екатерина Тихоновна успела закончить свою речь, а Виталик сходил на жеребьёвку.

– Это хорошо, – высказалась я, – будем знать все результаты перед выступлением.

– Да что ж тут хорошего? – не согласился кто-то. – Устанем сидеть целый день. До обеда только половина успеет отбегаться.

– Главное, что не сразу после обеда, – не согласился Виталик. – Скорее всего, ближе к вечеру. И не так жарко будет.

– Слушай, Люся, – вспомнила я и, покрутив головой, спросила: – А где наш НВПэшник? Я его ни вчера, ни сегодня не видела. Кто у нас за старшего?

– Так Иннокентий Эдуардович в Черноморском. Его пригласили во временную комиссию по поводу этой гранаты. Он, оказывается, заслуженный эксперт. Я этого не знала. Завтра должен приехать. Тут слухи ходят, что где-то в школе нашли ещё одну, или в двух школах. Точно никто ничего не знает, но столько всего рассказывали эти дни!

– А что конкретно? – спросила я.

– Так я тебе вчера целый ворох сообщила, ты что, не помнишь? – она округлила свои хорошенькие глазки и, приблизившись, шёпотом произнесла: – Как тогда в больнице опять всё забыла?

Я была весь вечер на своей волне и пропустила все Люсины рассказы мимо ушей, но прикидываться снова больной амнезией не хотелось.

– Голова сильно болела, и половину прослушала. Расскажешь мне потом ещё раз?