Текст книги "Оторва 9 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 28
«Изя, ты представляешь, какой Абрамчик жмот? Он подарил моей Сарочке простое золотое кольцо!»
Именно этот анекдот припомнился мне, когда мы зашли в ювелирную лавку. Лавку, потому как этот маленький закуток иначе назвать было невозможно.
Люся сказала: «Магазин „Самоцветы“ гораздо больше», чем то, на что мы наткнулись через два квартала. Лавка имела в ширину около трёх метров и в длину не больше пяти. Вот на этих пяти метрах и разместились столики со стеклянными ящиками сверху, внутри которых находились простые золотые кольца. И что должен был подарить жмот Абрамчик своей невесте, если ничего другого на прилавках не было?
Лишний раз убедилась, что все анекдоты брались из жизни.
– А с камушками что-нибудь есть? – поинтересовалась я у плоской, как доска, продавщицы.
– С какими камушками? – выдавила она, смерив меня не то что презрительно, но где-то близко к этому.
– С брюликами, – подсказала я.
– С какими ещё брюликами? Яшма, что ли?
– Вот с такими, – я убрала волосы, показав своё ушко с двумя гвоздиками.
– Стразы? – усмехнулась она, и теперь это было действительно презрительно.
Разговаривать с таким продавцом я смысла не увидела, поэтому потянула Люсю на выход.
– Пойдём, – сказала я, – тут нечего делать. Пока в магазинах будут работать придурки, страна так и будет катиться в пропасть.
– Что ты сказала? – всё тем же иишным голосом спросила продавщица, но даже с места не сдвинулась, словно действительно не человек стоял, а говорящая кукла.
Я не ответила, да и кому отвечать? Толкнула двери и вывалилась на улицу. Единственное, чем был хорош магазин, – там было прохладно, словно работал кондиционер, но его не было ни слышно, ни видно.
– Вон на другой стороне улицы «Прикиндел», – сказала Люся, когда мы отошли от магазина шагов на двадцать.
Действительно, «Прикиндел». Огромные буквы, сантиметров семьдесят в высоту, об этом прямо-таки кричали. Три больших арочных окна и между ними стеклянные двойные двери на фоне белого кирпича, выложенного над окнами тоже арками. Зачем в кафешке врезали две пары дверей – под вопросом.
И над всем этим благолепием маленькие и узкие балкончики, налепленные на фасад дома, вероятно, чисто для красоты. Хранить на таком балконе даже лыжи было бы проблемно. Разве что стоя на пороге комнаты покуривать, выдувая дым на улицу.
С грустью припомнила свою лоджию: три метра в ширину и пять в длину. Я надувала бассейн и плескалась по утрам голышом. Какое было великолепное время! Кофе с коньяком и прохладная вода. В семьдесят седьмом году, наверное, таких бассейнов и не было. Да и где устанавливать? Посреди комнаты? Для этого пришлось бы вынести всю мебель.
– А который час? – поинтересовалась я.
– Половина первого, – отозвалась подружка, – ещё полтора часа.
– Рано, – констатировала я, – но если хочешь сладкого, можем не переходить улицу. Вот тоже кафешка, народ внутри лопает мороженое.
Я прочитала название: «Фулгушор».
– А это как переводится?
Люся наморщила лоб, подумала и пожала плечами.– Я не знаю. Молочный коктейль так называется. Десять копеек стоит в «Бусуйке». А здесь одиннадцать.
– А «Бусуйок» как переводится?
– Это растение. Базилик.
– Вот видишь, как полезно ходить пешком, – рассмеялась я, – глядишь, пару раз туда-сюда прогуляемся, и я молдавский язык выучу. Если ты сама его не забудешь.
Переезд в Москву в этом случае имел свои преимущества. Мне бы не пришлось учить ещё один язык, который в жизни нигде и никогда не мог пригодиться.
– А вообще, что такое «Бусуйок»? Тоже кафешка? – спросила я.
– «Бусуйок»? Нет. Это продовольственный магазин, – ответила Люся и добавила, – на первом этаже, а на втором – мебельный.
Логично. Ведь шкафы и диваны удобнее носить на второй этаж.
Магазин «Самоцветы» действительно превышал своими размерами ювелирную лавку раз в десять, и столов с изделиями было гораздо больше. Правда, половина из них была обычной бижутерией, но и мужские перстни имелись с камушками. С синими и зелёными. И точно не сапфир, а нечто искусственное. Камни были прямоугольными и выглядели грубовато, а сами перстни стоили всего 220 рублей. Да и золото было 583 пробы.
Из женских украшений были серёжки с красными камушками за 55 рублей, а остальное – простые золотые кольца. Так что зря мамаша Сарочки на Абрашу обиделась. Как говорится: «Я его слепила из того, что было».
Обратный путь проделали по другой стороне улицы. На одной из стен дома на перекрёстке наткнулась на любопытную табличку.
«Здесь, первого мая 1977 года, была заложена капсула с обращением к комсомольцам 2017 года».
Стало любопытно: когда молдаване стали избавляться от всего русского, они выдолбили из стены само обращение или табличку повесили на румынском языке?
Кафешка действительно могла привлекать детей своим интерьером: два десятка самых различных аквариумов, от квадратных до круглых, с пёстрыми рыбками, которые всё время сновали туда-сюда, привлекая малышню. На фоне этого великолепия был установлен штурвал, словно снятый с небольшого парусника, вокруг которого крутились две девочки-близняшки в одинаковых платьях.
Странно, что незнакомец назначил мне встречу в детском кафе, или решил, что в другом заведении я буду есть не мороженое, а обязательно накачу нечто алкогольное? Но вероятнее, он знал, сколько лет Бурундуковой, и решил встретиться в привычном для несовершеннолетней девочки месте.
В привычном.
Но кроме мамочек с детьми, в кафе были и молодые люди лет двадцати – парни и девушки, перед которыми на столах стояли бутылки с разной цветовой гаммой и тарелочки с пироженками.
Мы с Люсей устроились у окна и принялись изучать меню: 62 вида сладостей, от чизкейков до шоколадно-заварных. Никогда ни в одном кафе не встречала такого разнообразия, а уж подумать, что это было в СССР, никогда такое в голову бы не пришло…
Цена против каждого пирожного стояла одинаковая – 22 копейки, кроме двух последних. Любимое Люсино «Стефания» стоило 23 копейки, и рулет с халвой – 26 копеек за 100 грамм.
В своей жизни, учитывая, что я сладкоежка со стажем, ничего подобного не ела. Не встречала я никогда ни в одном заведении рулетов с халвой. Даже создалось впечатление, что это секретный рецепт какого-то шеф-повара, который унёс с собой в могилу способ его приготовления.
Я не в том смысле, что такие рулеты не продавались – я месяца два назад его ела в кафешке, что располагалась рядом с моим домом, но, извините, по сравнению с тем, что готовили в «Прикинделе», тот рулет с халвой можно было назвать реальным дерьмом.
Я как раз приговаривала четвёртый кусок, когда внезапно за наш столик приземлилась Людмила Ивановна.
– Здравствуйте, девочки, – улыбаясь, сказала она. – А я иду по улице и что вижу. Как вы вдвоём, прикрыв глаза, наслаждаетесь. Не смогла пройти мимо. Скажу по секрету: сама с удовольствием ем сладкое, хотя это и портит фигуру.
Я глянула хмуро на дамочку и пошарила глазами по помещению. Взяла Люсю за руку и отвернула запястье, глянув на часы. Было без пяти минут два, и мне совсем не улыбалось, чтобы кто-то посторонний стал свидетелем нашей встречи.
Не нужно было садиться у окна, чтобы зеваки разглядывали нас, как в кинотеатре.
И как на грех, в этот момент в кафе вошёл молодой человек. Он осмотрелся по сторонам, его взгляд остановился на мне и он радостно улыбнулся.
Он что, знал Бурундуковую в лицо?
Глава 29
– Ну, что я говорила, – победно заявила Наталья Павловна, кладя трубку на телефон. – Никаких наград у неё нет. В Москву действительно ездила, но привезла оттуда только грамоту за свои геройские деяния, – с сарказмом закончила она.
– В Москву за грамотой? – недоверчиво произнёс Николай Васильевич. – В Москву не вызывают, чтобы наградить почётной грамотой. Что-то здесь не так.
– Вечно тебе всё не так, – фыркнула Наталья Павловна. – Давай уже вернёмся к столу, а то оставили бедную девочку одну, а она, между прочим, официальная невеста твоего сына.
– Да погоди ты, – ответил Николай Васильевич. – Зачем твоему братцу нас разыгрывать? Он видел то один раз Бурундуковую и запомнил её просто по фамилии, потому как таких фамилий раз-два и обчёлся. За всю жизнь двух одинаковых не встретишь. Имя он тоже знал, но отчество откуда ему стало известно? Поэтому никаких невест, пока не удостоверимся в обратном.
– А что с Оксаночкой делать? – переспросила Наталья Павловна.
– Валера, проводи девушку, – отмахнулся Николай Васильевич и немедленно возвращайся.
– А что с помолвкой?
– Я ведь уже ответил, – сказал Сазонов-старший. – Никаких помолвок. На первом месте в данный момент находится Бурундуковая.
Он достал из ящика стола общую тетрадь и принялся листать страницы.
Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появилась Оксана.
– Вы, – произнесла она злобно, – вы! Ненавижу вас.
Она захлопнула с силой дверь, и в коридоре раздались удаляющиеся шаги. Хлопнула входная дверь.
Валера вскочил с места, но Николай Васильевич, не отрываясь от своего занятия, приказным тоном сказал:
– Назад. Сядь на место.
Наталья Павловна растерянно переглянулась с сыном и перевела взгляд на мужа. Хотела что-то сказать, но он уже успел куда-то дозвониться.
– Аркадий Анатольевич, – произнёс Николай Васильевич в трубку, – это вас беспокоит Сазонов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Мне срочно нужна информация. 29 июня в Кремле проходило награждение, но всё дело в том, что у нас на это время было запланировано отключение электричества. Вы же знаете, что через неделю к нам прибывает делегация из Москвы, и на пленуме было решено облагородить улицы города. Были снесены все деревянные электрические столбы в столице и ближайших окраинах, и вместо них установлены новые железобетонные. Совпало время. Как у вас было 29 июня? Мне бы узнать, кого в этот день наградили в Кремле и за что.
– Так вы уже запрашивали, Николай Васильевич. Ваш секретарь звонила, – ответил мужской голос. – Мы вам сразу депешей и отправили. Но если затерялась, то я сейчас прикажу разыскать и минут через двадцать вам перезвоню.
– Я сам перезвоню, – сказал Николай Васильевич, поблагодарил, положил трубку и тут же схватил её снова.
– Вера Ильинична, вспомните, пожалуйста. 29 июня в Кремле было награждение. Нам должна была прийти депеша.
– Я помню, – ответил в трубке женский голос. – У нас электричества не было, но я запросила данные. Их доставили в конце рабочего дня. Я их вам передала, но вы сказали, что посмотрите дома. Вы в тот день были с коричневым портфелем с одной застежкой.
Николай Васильевич оглянулся и вспомнил. У портфеля оборвалась ручка, и пришлось нести его подмышкой, а придя домой, он зашвырнул его в угол.
– Спасибо, Вера Ильинична, – сказал Сазонов и, указав рукой на портфель, добавил: – Валера, дай сюда.
Мало того что ручка оторвалась с одного края, так ещё и застежку заело, и она никак не хотела открываться. Кое-как удалось расстегнуть, и Николай Васильевич вытащил из портфеля стопку писем. Учитывая, что депеша была в два раза шире обычных конвертов, не составило большого труда отыскать её.
Он оторвал край и извлек лист бумаги. Глаза Николая Васильевича пробежали по строчкам, пока не остановились на знакомой фамилии:
«Бурундуковая Ева Илларионовна. 1961 года рождения, 6 августа».
– Так, так, – проговорил Сазонов, глядя на буквы, которые начинали плясать перед глазами.
«За проявленную смелость и мужество Бурундуковая Ева Илларионовна награждается орденом Ленина и Звездой Героя Советского Союза».
Николай Васильевич почти рухнул на стул, выронив лист из рук.
– Но как же так? – испуганно проговорила Наталья Павловна. – Так это правда? – Она схватила лист, и её глаза заметались по строчкам.
– Так, – она приняла решение. – Валера, как вела себя Ева, когда ты сказал ей, что вы должны расстаться? Плакала?
Валера несколько мгновений смотрел на лист, который мама развернула перед ним, и, вспоминая последний разговор, если его можно было назвать разговором. Не хотел рассказывать родителям, что это не он, а она его оттолкнула, и Валера молча, неуверенно кивнул.
– Вот и замечательно, – заговорила мама. – Просто замечательно. Можешь не сомневаться, она будет рада тебя встретить. Поговорите нормально и пригласи её завтра к нам на ужин. Скажешь, что у отца день рождения, и мы хотим отметить в тихом семейном кругу.
– А если она откажется? – спросил Валера.
– А ты сделай так, чтобы не отказалась. У неё сейчас голова закружилась от наград, но ты ни в коем случае не должен выдать, что знаешь об этом. Ясно? Оденься красиво, купи цветы, не такие, какие обычно покупаешь. Розы купи и по дороге сочини ей какой-нибудь стишок. Я знаю, как она млеет от твоих каракуль. Всё. Сходите в кино вечерком, погуляйте и будь к ней крайне внимательным. Что ещё? Что ещё? – Наталья Павловна потёрла ладони друг об друга. – И чего сидишь? Шагай. Вечером определим наши действия на завтра.
Валера подскочил и кинулся в коридор.
– О каком дне рождения ты сказала? Ну вот зачем? – спросил Николай Васильевич.
– А какая разница? Должен ведь быть повод, от которого она не сможет отказаться. Или ты думаешь, она у тебя свидетельство о рождении потребует, прежде чем сесть за стол?
– Я думаю о другом, – сказал Николай Васильевич, – мы не знаем, что на самом деле произошло, и узнать можем слишком поздно.
– Я уже подумала об этом, – Наталья Павловна подсела ближе, – нельзя её выпускать в Москву одну. Она должна поехать уже замужней женщиной.
– Какой замужней женщиной? – Николай Васильевич едва не подскочил вместе со стулом.
– А когда дочка Розы Марковны родила? Не в шестнадцать? И что? Розе Марковне можно, а нам нет? А её дочка вовсе не Герой Советского Союза. Их расписали на второй день, как она получила паспорт. Почему Ева не может выйти замуж в августе, перед поездкой в Москву?
– Это была необходимость, ты разве не помнишь? Она была беременной.
– А кто мешает Еве забеременеть? – рассмеялась Наталья Павловна.
– Это как? – не понял Николай Васильевич.
– А ты не знаешь, как женщины беременеют? Оставим их завтра вдвоём. Пусть понежатся в постели.
– Ева ни за что не согласится, – Николай Васильевич вскочил с места, – это скромная девочка, и она на это никогда не пойдёт. Во всяком случае, до замужества.
– Фи, – махнула рукой Наталья Павловна, – я ей в напиток брошу таблеточку. Проснётся в постели обнажённой и поймёт, что всё уже позади. Она и так мечтала выйти замуж за Валерика, а тут двумя руками вцепится, что и не оторвать. Можешь мне поверить. А я с ними в Москву поеду, и будь уверен, ходить у меня шёлковой станет.
– Ты в Москву?
– А ты думаешь, я оставлю это на самотёк? Нет. И братик мне в этом поможет. Можешь не сомневаться.
Глава 30
Ему было лет двадцать пять. Новенькие джинсы, во всяком случае непотрёпанные, с широким кожаным ремнём. На ногах – чёрные кроссовки. В футболке он бы выглядел гораздо лучше, но на нём была белая рубашка с маленьким воротником. Короткая стрижка и чисто выбритое лицо, хотя с усиками он бы выглядел брутально. Эдакая суровая красота.
Ну а то, что он был моим клиентом, я нисколько не сомневалась, разглядев в его руке нужную газету.
– Ева? – удивлённо произнёс он, словно не ожидал меня здесь увидеть. – Привет, – поздоровался он нейтрально с Людмилой Ивановной и кивнул Люсе как старой знакомой, добавив при этом: – Забыл, как тебя зовут.
– Здравствуйте, я Люся, – ответила моя подружка.
– Ах да, – сказал он и обратился ко мне: – Давно тебя не видел, как вообще поживаешь? Выглядишь, гляжу, неплохо.
– Нормально вроде, – ответила я, пытаясь сообразить, что вообще происходит. Он что, и Люсю знал?
Я скосила глаза на газету, которую он держал в руке, и, убедившись, что это «Молодёжь Молдавии», зацепила ложкой пироженку и отправила в рот, чтобы не отвечать в случае вопроса, а получить время на раздумье.
Он в это время оглянулся и, заметив официантку, спросил:
– Ира, здравствуй, а Света где?
– О, Володя, привет. Она в подсобке, я сейчас её позову.
Мозги у меня совсем склеились, а Володя тем временем подхватил стул и, устроившись рядом со мной, заговорил:
– Бабушка всё интересуется, куда ты пропала. Обещала приехать. Я последний месяц, как приезжаю в Кишинёв, звоню вам, но трубку никто не берёт. Всё хорошо?
– Мама на Дальнем Востоке уже месяц, – сказала я, учитывая, что на вопрос знала ответ. – А я в Крыму была, на военно-патриотическом слёте. Тоже месяц.
– Ах, вот оно в чём дело! Ну хоть бы предупредили, а то бабушка совсем извелась.
Ещё одна бабушка? Хотя, по сути, у каждого человека может быть две бабушки: одна по отцу и одна по матери. В Хабаровске, вероятнее всего, по линии Прасковьи Дмитриевны, а вот эта неизвестная приходилась матерью отцу Бурундуковой. Как-то вылетело из головы, что она может быть ещё жива и жить где-то поблизости.
Вот только каким боком Володя с газеткой в руках имел ко всему этому отношение?
– Так вы молодцы! – он развернул передо мной газету и ткнул в большую фотографию на первой странице. – Пока ехал в Кишинёв, прочитал, как вы там активно сражались. Так, значит, и ты принимала участие? А я тебя на фото не узнал. Где ты тут?
Фото мне было не знакомо, и потому меня на нём не было. Но я столько раз отсутствовала, что это было и неудивительно. А вот Люсю я сразу узнала. Стояла в первом ряду и широко улыбалась. Сделала вывод, что фоткались ребята, когда я укатила в Москву.
– А меня в тот день не было, – сказала я, чтобы поддержать разговор. – А вот Люся есть, вот она.
– Ух ты! – подружка навалилась на меня плечом. – Это сегодняшняя газета? Пойдём домой, обязательно куплю парочку. На память будет. У меня и фото такое со слёта есть. А ты в Москве была в тот день.
– Ты в Москву ездила? – Володя приподнял брови. – Так ты у нас лягушка-путешественница?
– Вроде того, – согласилась я.
– Вова, – из дальнего конца помещения раздался женский голос, и мой собеседник мгновенно встрепенулся.
– Я сейчас, – сказал он мне и пошёл навстречу темноволосой девушке.
Я тут же поднялась и, встав так, чтобы Людмила Ивановна не видела моего лица, сказала:
– Люся, идём в туалет.
– Я не хочу, – отозвалась подружка, откусывая большой кусок от пирожного.
– Ты очень хочешь, – прошипела я, делая страшные глаза.
Люся вся съёжилась, словно представила, как я её в туалете начинаю мутузить.
– Пойдём, – я схватила девчонку за руку и потащила за собой.
Даже уборная в этом кафе оказалась на должном уровне. Пол и стены полностью в разноцветном кафеле, а на потолке – рисунки героев сказок. Я проверила обе кабинки и, обнаружив их пустыми, налетела на Люсю:
– Кто это и откуда ты его знаешь?
– Это дядя Вова, – слегка заикаясь, ответила Люся.
– Какой ещё дядя Вова?
– Твой дядя Вова.
– Мой дядя?
Я слегка опешила. Хотя чему удивляться, у Евы запросто могли быть родственники, кроме мамы.
Люся кивнула.
– То есть и бабушка где-то есть?
Люся снова кивнула.
– Это по папиной линии?
Подружка раздумывала секунд десять.
– Не совсем.
– В каком смысле «не совсем»? – переспросила я. – Это могут быть родственники с маминой стороны или с папиной. Что значит «не совсем»?
В этот раз Люся раздумывала полминуты, мне даже пришлось её поторопить.
– Когда тебе было десять лет, твоя бабушка вышла замуж за дедушку и уехала в Яловены. А у дедушки был сын Вова. Вот это и есть твой дядя. А ещё он женился на тёте Свете. Это, наверное, теперь твоя тётя.
– Ага, – поняла я, – не родные дядя и тётя. А откуда ты их знаешь?
– Так я в прошлом году ездила к ним в гости. Ты меня позвала собирать виноград. У них огромная плантация. Не помнишь?
– Разумеется, не помню, Люся. Сколько раз тебе говорить. А я с ними как разговариваю? На «вы» или на «ты»?
– Наверное, на «ты». Мы когда собирали виноград, с ними общалась просто по имени. А что?
– А то, – фыркнула я, – сейчас бы начала его на «вы» и по имени-отчеству. Что бы он подумал, что я сбрендила?
– А-а-а, – протянула Люся.
Однако в таком случае выходило, что он случайный пассажир и никакого отношения к КГБ не имел. Нужно было вернуться и ждать клиента.
– А у меня случайно больше родственников нет в Кишинёве? – вспомнила я ещё один момент.
– У твоей матери брат есть, младший, – подтвердила Люся. – Ты говорила, что они на Отаваске живут. Кажется, так. Он с женой и дочкой к вам на Первое мая приезжали.
– В лицо узнаешь? Я видела, дома есть толстый семейный альбом.
– Наверное, – кивнула Люся.
– Ладно, – сказала я, – возвращаемся.
Хотя какой, к чёрту, «ладно»? Родственников у Бурундуковой валом, и сплошь незнакомые. Случайно столкнуться на улице – и приехали.
Володи за столом не было, но едва мы сели на свои места, к нам подскочила его жена. Девушка лет девятнадцати-двадцати.
– Хорошо, что ты зашла, Ева, – сказала она. – Приезжай в воскресенье. Тебя бабушка очень ждёт.
Я пообещала, а что оставалось делать.
Когда мы доели все пирожные и допили сладкую воду, Людмила Ивановна глянула на Люсю и сказала:
– Пойди погуляй минут десять, нам с Евой поговорить нужно.
– Давайте как-нибудь в другой раз, – ответила я за Люсю, не желая в данный момент беседовать о плавании и прочих спортивных достижениях. Тем более в кафешку должен был явиться один товарищ, который уже опаздывал на десять минут.
Людмила Ивановна перевела взгляд на меня и, заметив, что я бросаю косые взгляды на посетителей, полезла к себе в сумочку, и на стол легла газета.
– Пойди погуляй, Люся, – проговорила Людмила Ивановна, глядя мне в глаза, – у меня к Еве несколько вопросов.
А ведь у меня где-то внутри сидела подобная мысль. Отмела её, когда увидела, как Людмила Ивановна пассивно себя повела на вокзале. И зачем признаваться? Я уже с Наташей попыталась подружиться, но из этого ничего путного не вышло. Эта, вероятно, сама в друзья решила набиться. Вот только с ней я не собиралась ничего обсуждать. Не люблю, когда меня лечат.
– А, – сказала я, разглядывая газету, – а я уж было представила себя на Олимпе с золотой медалью, а вы, оказывается, продавец подержанной мебели. В другой раз поговорим, некогда мне сейчас.
– Идём, Люся, – кивнула я подружке, поднимаясь.
– Ева, сядь, – сказала Людмила Ивановна голосом строгой учительницы.
Её, наверное, и прислали ко мне потому, как строптивую дамочку. Наверняка, чтобы я её объездила. Представила и рассмеялась. Схватила Люсю за руку и потащила на выход.
– Людмила Ивановна, – сказала я на прощание, – мы тут пирожных поели, счёт оплатите.
