Текст книги "Оторва 9 (СИ)"
Автор книги: Ортензия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)
Оторва 9
Глава 1
Странный и непонятный гул. Этот звук был первым, когда сознание начало возвращаться. Высоко в горах иногда такое слышала. Захотелось оглянуться и убедиться, что Алан рядом, а в следующее мгновение гул перешёл в новую фазу, словно переместив меня на стрельбище, где из БТРа вовсю лупили из крупнокалиберного пулемёта. А я, вероятно, стояла не далее чем в метре или сидела на земле, потому как громкий звук, который издаёт пулемёт во время стрельбы, находился сверху. Или мне это просто казалось. Я попыталась разлепить глаза, чтобы убедиться: это не плод моего воображения, и тут же поняла – галлюцинации.
Салон небольшого кинотеатра. Скорее, совсем малого, может, частного. Ширина – несколько шагов, и потому вместилось не более четырёх рядов кресел. Длина – метров десять, а я лежала в районе сцены, видимо, прямо под колонками, из которых и шёл этот звук. Именно лежала, причём перпендикулярно салону. Кресел штук сорок или пятьдесят, точнее не смогла определить, но точно поняла: зал пустой. Почти пустой. Кроме двух существ, находившихся в первом ряду и облачённых во что-то белое. Как ангелы. К сожалению, лиц разглядеть не могла, они были совершенно размыты, а салон кинотеатра был в постоянном движении. То наклонялся, то проваливался вниз, то внезапно начинал раскачиваться, словно находился в маятнике часов, причём в самой нижней его части.
Я это чувствовала и до того, как мне удалось раскрыть узкую щёлку, ну а теперь смогла в этом воочию убедиться.
Точно галлюцинации.
Меня, по всей видимости, затянуло в центрифугу и после неопределённого количества времени вернули на место. Не то чтобы разрывало от боли и хотелось орать, но был явный дискомфорт. И ещё одно странное ощущение – будто меня облачили в кокон. Не полностью, но грудь и живот были крепко перетянуты. И матрас между ног – уж это ощущение я точно не могла ни с чем перепутать после того, как медсестра в школе мне впервые его подсунула.
Началось. То есть у меня вновь критические дни, и тогда можно было всё списать на это идиотское состояние. Кроме стрельбы, которая не прерывалась ни на минуту, что совершенно противоречило моим знаниям. Разве что фильм был американским, а у них, как известно, патроны в магазине не заканчивались.
Грохот стал громче, но теперь к нему примешивалось что-то ещё, вот только идентифицировать конкретно мне не удалось. Бубнёж не бубнёж, но вроде бы доносились человеческие голоса.
Салон снова качнуло в разные стороны, на мгновение появилась невесомость, а в следующую секунду с силой вдавило в пол.
Твою мать. Вертолёт? По ощущениям он самый, и не стрельба из пулемёта, а шум винтов. Вертолёт, ну точно вертолёт. И как я в нём могла оказаться? Да ещё и в лежачем положении.
Галлюцинации, как есть галлюцинации.
Если вертушка, то тогда что за кресла и почему такой большой салон? Это точно не Ми-8. Однако шум винтов, который я воспринимала как стрельбу, уже начала распознавать. Или это были снова галлюцинации?
– Ноль восьмой, следую на площадь. Дайте ориентир. Заход с Джанкоя.
Единственное, что разобрала. Значит, не показалось, мы действительно находились в воздухе. И это был не самолёт.
Просканировала своё состояние. Ну, вроде как ничего, а такое вообще возможно?
В памяти всплыла эфка. Нет, это точно невозможно, и моё тело в таком случае должно было быть напичкано чугуном. Шансов очнуться – ноль целых, шиш десятых.
Тогда что?
Или я не Бурундуковая и вновь заняла чьё-то тело? В принципе, неудивительно, опыт перемещения уже имелся. Ещё бы тело подсказало, кто я и как меня зовут? Ну и куда летим, разумеется. С какого перепугу я разлеглась посреди салона? И ещё эти в белом.
Понадеялась, что не архангелы за мной явились и теперь устроились в креслах в ожидании, когда я тапочки откину.
Я приподняла голову, желая взглянуть на новое тело, так как оно подсказывать что-либо, чтобы прояснить ситуацию, явно не собиралось.
Зрение удалось частично сфокусировать, отчего совсем пришла в замешательство. От меня тянулись какие-то шланги или провода вверх. От левой руки.
Поморгала, пытаясь удостовериться, что моя душа не в железяку попала. Робот с мозгами. Только этого не хватало.
Капельница, мать её. Из плотного чёрного пакета мне в вену на левой руке стекало нечто бордовое. Значит, не железяка. Всё-таки пока ещё человек. Наверное.
Из памяти всплыл Бубликов и граната. Перепуганные лица, много лиц.
Я легла на гранату? Это было последним, что помнила.
Мне не приходилось ни разу совершать такой идиотский поступок, но я знала троих, кто это сделал. Двое скончались по дороге к врачам, а один, хоть и остался живым, но навсегда прикованным к инвалидному креслу.
Я почувствовала, как по спине заструился пот. Инвалидом до конца жизни? Попробовала пошевелить пальцами ног. Чтобы увидеть, приподнялась на локтях и уставилась на ступни. Пальцы сгибались и разгибались. На обеих ногах. И никакого прострела в позвоночнике.
Такое вообще может быть после эфки? Чаша весов качнулась в сторону: «Невозможно».
Твою мать. Значит, не тело Бурундуковой, но…
На мне была гимнастёрка, мною лично ушитая. Сверху – а далее сплошные бинты: грудь и живот.
Я не знала, как должен себя ощущать человек, под которым взорвалась граната, но точно не так, как я.
Однажды меня и Алана избили в подворотне. Шантрапа. Меня хотели изнасиловать, но я отбивалась изо всех сил, а одному уроду лицо расцарапала. Вот и досталось. Закончить начатое им не удалось – появились свидетели, и пацаны разбежались. Нашли их быстро, по следам от моих ногтей, но дело в другом. Когда я очнулась, у меня всё болело и внутри, и снаружи. И та боль была гораздо хуже этой, а ведь я в тот вечер на гранату не ложилась – только ногами попинали.
Осталось в памяти, что привезли нас в ГКБ имени Мухина – больница № 70, Новогиреево. Когда узнала, где нахожусь, хотела сбежать и сбежала бы, только двигаться было больно.
Почему – не знала, но при СССР эту больницу называли «фабрикой смерти». Так это название и закрепилось за ней. Спасибо Алану: он хоть и чувствовал себя не лучше, но созвонился с друзьями, и нас перевезли в Боткинскую, причём в один из корпусов, где когда-то лечились сотрудники МГК КПСС. Корпус и в 2011 году отличался от обычных – один из самых дорогих на то время.
С нами носились как с яйцами, но и через несколько дней – то ли два, то ли три – я себя чувствовала словно меня из мясорубки вытащили.
Я после этого и пошла изучать рукопашный бой и тягать железо, чтобы следующего раза, подобного этому, не было.
А вот если граната мне разворотила всю грудную клетку и покрошила в винегрет мой кишечник, я никак не могла прийти в себя, подняться на локтях и шевелить пальцами ног. Так не бывает. И никакая гимнастёрка меня разубедить не могла. А ещё чувство, что какой-то китаец меня иглоукалыванием решил вылечить. После взрыва гранаты?
Метнулось что-то сбоку. Показалось, что один архангел взмахнул крыльями и полетел ко мне.
– Валентин Степанович! – взвизгнул женский голос.
Я перевела взгляд на существ, сидящих в первом ряду, и в этот раз зрение сфокусировалось.
Две симпатичные блондинки, девочки лет по двадцать. Белые халаты до колен, ножки незагорелые и белые туфельки. То-то они мне изначально ангелами показались. А их ещё и солнечным светом заливало через иллюминаторы.
Одна из них тянула руку в мою сторону, и я очень понадеялась, что обратилась девушка не ко мне. Только занять тело какого-то мужика осталось, а так всё уже имелось. Это я точно сразу могла спалиться, хотя и любопытно было, что они чувствуют во время секса. А во время минета?
Додумать не успела. Передо мной появилась физиономия мужика лет под пятьдесят. Волосы – только седые бакенбарды, а голова словно отполированный бильярдный шарик. И тоже в белом халате.
Глаза как у немца, который всю ночь распивал горячие напитки с русскими. Смотрел молча, немигающим взглядом. И я смотрела. Играла в детстве в такую игру: садились друг напротив друга, лица сантиметров в десяти, и ждали, когда противник моргнёт.
Мужик проиграл. Моргнул раз пять подряд и, подняв руку, помахал у меня перед глазами ладонью.
– Здрасьте, – сказала я, и хоть шум двигателей никуда не делся, он меня расслышал.
Ничего не ответил, а в другой руке у него, как у фокусника, внезапно появился молоточек – эскулап.
– Вы меня слышите? – спросил он, наклонившись ещё ближе.
– А вы меня нет? – поинтересовалась я.
Он снова замер с немигающим взглядом. Мог бы имя моё назвать, а то начнёт выяснять, а я без понятия, как представиться, и запишет мне амнезию.
Доктор промолчал, и я решила задать ещё один вопрос:
– А вы вообще кто такой?
Чувак в белом халате замялся.
– Понимаете, в чём дело, – сказал он через минуту, – я вообще по профессии лор. Но я единственный врач, который в этот момент оказался свободен.
Я нахмурила брови.
– Ухогорлонос, что ли? – меня пробило на смех, и тут же тысячи иголок вонзились в живот.
– Твою мать.
Москва. Кремль. 14 корпус. Кабинет №304.
– Ну, докладывай, Алексей, – проговорил Михаил. – С результатами экспертизы я уже ознакомился, поэтому вкратце: что ещё удалось выяснить?
– Да, собственно, ничего, почти, – сказал Алексей. – Как оказалось, брак литья. Если бы Бурундуковая геройски не легла на гранату, так ничего бы и не было. В смысле, никто бы не пострадал. А дальше как в юмореске: нашинковало ей живот маленькими иголочками, всё равно что с пальца брать кровь. Вся измазана, а на теле ни царапины. Так ещё и по-женски началось. Удар-то по органам получила не слабенький, но, как сказал врач, прошла по краю. Да ещё дети постарались. Начали тащить Бурундуковую волоком по земле. Понятное дело, с перепугу и желая помочь.
А если бы медсестра не подсуетилась, пришла бы Ева в себя через пять минут. Но тут случай вмешался: вместо обезболивающего в коробке с ампулами снотворное оказалось, поэтому очнулась Ева уже при подлёте к Симферополю. Так ещё медсестра, чтобы кровь, значит, остановить, наложила марлю на всё тело и перебинтовала крепко, тем самым все тонкие части чугуна крепко прижав к коже, отчего только добавила крови. Каренин оказался на месте и сразу поднял вертолёт. Может, и разобрались бы быстро, что произошло, но на катере произошёл взрыв, и восемь моряков пострадало. Все хирурги и травматологи оказались на операциях. Единственный свободный врач – лор. Нарочно не придумаешь. Даже не представляю, кто до такого додумался. Хорошо хоть доставили быстро в Симферополь, хотя и там без эксцессов не обошлось. Ждали ведь почти труп, у которого все внутренности в фарш превратились, а она разговаривает. Мне когда рассказывали, я хохотал. Просто представил лица врачей и не удержался. Уже в больнице из неё пинцетом всё повыдёргивали и отправили на рентген. Опасались за внутренние органы, но обошлось. Несколько дней повалялась на койке, а легче стало, и потребовала её выписать, или она в пижаме уйдёт. Врач подтвердил, что никакой опасности нет, и Наталья Валерьевна сегодня забрала её. Возвращаются на слёт. Бурундуковая фурор хочет произвести. Когда Наталья Валерьевна всё это рассказывала по телефону, мне показалось, она десять раз уже пожалела, что решила связаться с этой ненормальной. Но ведь какая же она везучая, слов нет.
– Мне тоже так показалось, – согласился Михаил. – А что по остальному браку?
– По остальному тоже всё в порядке. Всего с браком литья было сделано 1000 гранат Ф1. 998 вернули на склад. Одна под Бурундуковой взорвалась, вторая в Белоруссии отработала. Но и там без юмора не обошлось. Рассказать?
– Да рассказывай уже.
– Во время бросков один рядовой кинул гранату не вперёд, а назад. Прямо под ноги командиру батальона, замполиту и прочему начальству. Да ещё и вокруг полно солдат было. Стояли в строю и ждали своей очереди. Лечь на гранату, как это проделала Бурундуковая, ни одного идиота не нашлось. Рванула прямо в толпе. Упал только один замертво – тот солдат, который кидал, а остальные, – Алексей понизил голос до шёпота, – уверовали в Бога, представляете? Молодой военврач, присутствовавший при этом, констатировал смерть у солдата, и ни у кого не возникло подозрений. Скорее появились бы подозрения, если бы совсем никого не убило. Тело загрузили в кузов ЗИЛа и отправили в морг госпиталя при сопровождении лейтенанта и двух солдат весеннего призыва. Лейтенант, разумеется, сел с водителем, а там шум двигателя такой, что ничего не услышишь. Ехали уже в сумерках, и тут труп, который завернули в старый парашют, пришёл в себя и сел. Представили картину: ночь, и вдруг убиенный поднимается в белом одеянии. Как выяснилось, пацан молодой с перепугу в обморок упал. Испугался, что граната рванёт, и ему срок обеспечен, а дома невеста ждёт. Оба сопровождающих обделались. Один на ходу выпрыгнул из кузова и сломал ногу, а там – пашня. Так он сто метров по пашне бежал, пока не свалился. Полночи его искали, а он в землю вжался и молчал, думал, покойник его разыскивает. А второй не растерялся. В кузове черенок от лопаты лежал, вот он ожившего и огрел им по голове. Привезли в госпиталь с черепно-мозговой, но повезло, жив остался, череп крепкий, а мог и коньки отбросить. А солдатика в психиатрию отправили. Ничего путного не смог объяснить поначалу. Вцепился в черенок двумя руками и мычал.
– Ну ладно, – сказал Михаил, отсмеявшись, – Наталья Валерьевна сказала, что отправила тебе заказное письмо. Что там всё сказано? Почему не через канцелярию?
Алексей вынул из внутреннего кармана пухлый конверт.
– Я думаю, побоялась, что кто-нибудь прочитает содержимое.
– А что там может быть сверхсекретного? – удивился Михаил.
– Ну там, пожелания Бурундуковой на тот случай, если она согласится с нашим предложением. Мол, если против каждого пункта появится галочка одобрения, это поможет ей быстрее принять правильное решение.
– Пожелания? – переспросил Михаил, – пожелания Бурундуковой?
– Ага, – кивнул Алексей.
Михаил вынул из конверта стопку листов и развернул их.
– На пяти листах? – глаза Михаила поползли вверх, – сто двадцать два пункта?
Алексей снова кивнул.
Михаил пробежал по первым строчкам и повторил их вслух:
– «Автомобиль в личное пользование, хотя бы „Волгу“…» – он перевёл взгляд на подчинённого, – это что такое?
– Вы, товарищ полковник, – сказал Алексей, – дальше читайте. Там есть очень любопытные пункты.
– Да? – с сомнением переспросил Михаил, – очень любопытные? – и прочитал вслух второй пункт: – «Двухкомнатная квартира в центре Москвы с потолками не ниже трёх метров». Она что, охренела?
– Это ещё вполне адекватные, – проговорил Алексей, слегка запинаясь, – Наталья Валерьевна сказала, что можно пока вневедомственной обеспечить, как раз в нужном доме и в том же подъезде. Там однокомнатная, но она уверена, что Бурундуковая и на это согласится. Тем более именно в эту квартиру и хотели заселить. Вы, товарищ полковник, гляньте на сорок четвёртый пункт, на третьей странице сверху.
– А что тут? – поинтересовался Михаил, пролистывая листы в руках, – а это ещё что такое?
– Может, в какой-то книжке про шпионов вычитала, – предположил Алексей.
– В какой? – громовым голосом спросил Михаил, – Наталья Валерьевна там что, совсем нюх потеряла?
– Не могу знать, товарищ полковник, – Алексей вскочил на ноги и вытянулся во фронт.
Михаил прочитал пункт до конца и перешёл к следующему. Оторвал свой взгляд от страницы и рукой показал, что Алексей может сесть.
– Свяжись с Натальей Валерьевной, – сказал Михаил, поразмыслив, – пусть передаст своей подопечной, что мы решим этот вопрос, а сама возвращается в Москву.
– А Бурундуковая? – спросил Алексей.
– Вместе, конечно, – кивнул Михаил, – пусть фурор устроит и возвращаются. Будем здесь решать по месту остальные вопросы. – Михаил прервал себя на несколько секунд: – Чёрте что! Если бы не указание сверху, я бы ей ремня всыпал как следует. Всё. Иди.
Глава 2
Фурор не получился. Оказывается, все знали, что со мной всё в порядке: Каренин, гад, выболтал. Держал связь с Натальей Валерьевной, и она ему про меня докладывала каждый день. А он, разумеется, на вечернем построении ставил весь лагерь в известность.
С Натальей Валерьевной вообще кино произошло. Она за мной в Крым прискакала и ехала в такси на автовокзал, когда таксист упёрся в ленточку, которой перегородили площадь, и присвистнул, указывая на огромный вертолёт. И, как она сама мне потом рассказывала, сразу решила, что без меня такое событие не могло произойти. Даже изначально мысль пришла в голову, что это я управляю крылатой машиной. Вылезла из автомобиля, и первое, что услышала, когда шум винтов стал тише, – голос Бурундуковой, которая обещала кому-то палец сломать, если он ей ещё раз в рот ложечкой полезет.
А что мне оставалось? Этот лор напялил на голову круглое зеркало и стал выглядеть как натуральный циклоп. Мало того, что последние десять минут молоточком махал у меня перед носом и просил за ним следить, так уже когда меня выгрузили, попросил открыть рот и полез чайной ложечкой мне в горло. Да я ему руку готова была сломать! Уже нормальные врачи появились, а он мне ложечкой…
То, что Наташа оказалась случайно в момент моей пересадки из вертолёта в карету скорой помощи, я, разумеется, ни на йоту не поверила. Правда, и удивилась, как работники КГБ, не имея нормальных средств связи, ну хотя бы мобильников, так быстро связывались между собой. Фантастика!
Когда Наташа на следующий день озвучила мне предложение, первым делом хотела послать её, но, поразмыслив минуту, сообщила ей свои хотелки. Чтобы отказ был не с моей стороны, потому как ни минуты не сомневалась, что в Москве, когда прочитают то, что я надиктовала, в лучшем случае решат, что Бурундуковая сбрендила, и откажутся от своей задумки.
Но Наташа выслушала меня с серьёзным выражением лица. Записала на листах все сто двадцать пунктов с небольшим и пообещала, что для начала какая-то часть будет выполнена. Мне даже пришло в голову, что нужно было попросить самолёт в личное пользование, чтобы уж точно отстали от меня.
Во всяком случае, я отбила себе время до конца августа, раз уж раньше, в принципе, была не нужна, и настояла на том, что мне нужно вернуться в Кишинёв. Я хоть записку оставила дома на столе, что нахожусь на слёте, и мама, разумеется, получила бы подтверждение от родителей Люси, но не простившись умотать в Москву – это точно не про меня.
Поэтому из больницы уехала на слёт одна, помахав ручкой Наташе из окна автобуса.
В лагере даже во сколько я приеду, всем было известно. Обступили со всех сторон и интересовались состоянием. Сдуру сказала, что всё отлично, и на меня по очереди стали вешаться все девчонки, да и некоторые ребята. Даже Викторс горячо потряс мою руку и чмокнул один раз в щёку. А потом с гордостью заявил, что он честно покаялся перед всем честным людом на построении о своём неблаговидном поступке.
Люся потом доложила, что за это его ещё больше стали уважать, а многие завидовали, что он проиграл самой Бурундуковой. Той самой, которая чуть ли не гроссмейстер.
А Каренин, гад, два раза. Пока меня не было, ошивался в лагере, а когда приехала, опять отсутствовал. Правда, мне сразу доложили, что он будет после восьми вечера, ну так это ещё четыре часа терпеть нужно было.
Хоть полковник «понимашь» оказался на месте. Растолкал всех своим могучим животом и по-брежневски отчмокал. Сигаретами от него не пахло, был трезвый и бровями в глаза не лез, так что мне понравилось.
Люся от меня вообще не отходила. То плакала, то смеялась и старалась держать за руку, словно я, как фея, могла внезапно растаять в воздухе.
И что было приятно: в рюкзак мой никто не залез за эти дни и до наград не добрался, а то, вероятно, меня бы точно качать начали. И так поступило пару раз подобное предложение. Едва отбрыкалась, заявив, что этого делать точно нельзя. Врачи не рекомендовали.
Форма на мне была опять новенькая, Наталья Валерьевна расстаралась. Хотела в магазине готовой одежды что-нибудь приобрести, но я сразу отнекалась от такой радости и предложила раздобыть военную форму и нитки, что она и сделала. Ну, а мои многострадальные туфельки с новым каблуком в этот раз обошлись лёгким испугом.
А иначе так и стояла бы в какой-нибудь облезлой одежде, так как меня даже в душ не хотели отпускать. Тем более я сорвала послеобеденные плановые соревнования.
Как мне сказали, учитывая, что до конца слёта осталась всего лишь неделя, практически все виды спорта плавно перетекли в полуфинальное состояние.
Только после объявления об ужине по громкоговорителю мне удалось забраться под холодную струю воды и смыть с себя остатки больничных запахов и дорожную пыль. Ещё раз порадовалась, что ещё в там избавилась от критических дней и чувствовала себя вполне сносно.
До кухни добралась, когда все почти закончили есть, но никто из нашего отряда из чувства солидарности с места не сдвинулся, пока и я не поела. Даже Гольдман перестала поглядывать на меня надменно. Вернее, она думала, что смотрит так. А я её не просвещала, что для начала ей ростом нужно до меня дорасти, а уж потом потренироваться перед зеркалом.
Каренина почувствовала. Лежала в тот момент на койке.
Упоротые комсомольцы ещё желали со мной поболтать, но я сослалась на дикую усталость и спряталась в палатке.
Не совсем удалось освободиться от назойливых вопросов, так как девчонки расселись кружком и под монотонное бормотание Люси, которая что-то рассказывала мне о слёте, продолжали интересоваться, какого это – лежать на гранате. И правда ли, что передо мной за эти несколько секунд промелькнула вся моя жизнь. Мол, все писатели пишут так.
Может, и мелькает у кого, но мне ни разу не пришло в голову в последние секунды пытаться переосмыслить прожитые годы. Ерунда какая-то, тут и дня не хватит, а уж несколько секунд – это вообще ни о чём.
Лежала с закрытыми глазами и вдруг почувствовала, что Каренин в лагере. В две секунды подскочила и вылетела на улицу. Пробка от шампанского отдыхает – и увидела его.
Хотелось кинуться навстречу, броситься ему на шею, но по какой-то причине замерла на месте, к тому же все девчонки высыпали вслед за мной на улицу, и не хотелось компрометировать уже майора. Командир батальона и с девчонкой, которая обвила его талию ногами. С капитаном всё же было легче, а майор – серьёзное звание.
Он тоже не побежал навстречу. Шёл словно на прогулке, спокойным размеренным шагом, никуда не торопясь, может, и это остановило меня. И лицо совершенно не влюблённого человека, а прям какая-то бука.
Но едва он приблизился, как наши руки потянулись друг к другу. Он сжал крепко мои ладони, и лицо его немножко разгладилось, а то уже хотелось сказать, чтобы не морщил свой чугунный лоб.
– Ева, – проговорил он негромко, вглядываясь в моё лицо, словно силясь поверить, что перед ним не привидение, а вполне себе осязаемая особь из плоти и крови.
– Женя, – так же тихо прошептала я, чувствуя, что меня захлёстывают чувства и начинаю тонуть в его чёрных глазах. Как в огромный омут затягивало.
– Ева, – снова сказал он, продолжая всматриваться в моё лицо, будто пытаясь отыскать знакомые черты.
Так и не поняла: поверил, что я ещё тёплая и разговариваю, или нет.
– Женя, – ответила я, завороженно разглядывая его аккуратно подбритые виски, на которых появились белёсые волосы.
Седые? Ведь не было их, когда мы последний раз были вместе. Я бы обязательно заметила.
Захотелось стянуть фуражку с его головы и убедиться, что их всего несколько, а не весь ежик внезапно побелел.
Не получилось. Он ещё сильнее сжал мои ладони и ещё тише проговорил:
– Ева.
И какого чёрта? Стояли как два пионера, держась за ручки. Мог бы уже завести за палатку подальше от посторонних глаз и объяснить, как соскучился, без слов – одними губами. У меня и вырез на гимнастёрке получился замечательным, зарылся бы туда лицом, чтобы у меня сердце от возбуждения плясать начало.
А то я пока на автобусе ехала, было такое впечатление, что все мужики только об этом и мечтали. У некоторых даже косоглазие началось, а Каренин вообще туда не заглядывал. Только лицо рассматривал. Любимый жених, называется.
И что делать?
Попробовала сказать томным сексуальным голосом:
– Женя.
Как выдохнула – и вроде получилось. Примерно как во время оргазма. Бедняга майор даже вздрогнул, но глаз от моего лица не оторвал, а я ведь и вздохнула после, так чтобы грудь приподнялась и стала ещё соблазнительней. Даже музыка в голове заиграла. Лёгкая, невесомая. Саксофон.
– Ты хоть понимаешь, идиотка, что ты сделала?
Мне показалось, что в инструмент музыканта попала нечто такое, отчего он заскрежетал, и музыка в голове оборвалась.
– А если бы тебя разорвало? Ты головой думать научишься или нет?
– Да ты сам дурак полоумный, – я с силой выдернула ладони из его рук, – если бы граната не оказалась бракованной, мы бы по-любому с тобой сейчас не разговаривали, и совершенно не важно, легла бы я на неё или нет. Придурок. Сам научись извилинами шевелить.
Я развернулась и, прошмыгнув мимо ошарашенных девчонок, нырнула в палатку.
Вот и замечательно, вот и поговорили. Встретил жених свою невесту. Увалень толстокожий. Балбес, страшила, железный дровосек.
Вспомнила ещё Винни-Пуха: у него тоже вместо мозгов были опилки, но это прозвище решила не добавлять. Винни-Пух мне нравился. Милый косолапый медвежонок!
Зараза недоношенная. Я, можно сказать, вся извелась в ожидании хвалебной оды, а он меня идиоткой назвал.
– Сам такой, – крикнула я, повалившись на койку, – мурло.
Люся примчалась как ошпаренная и, плюхнувшись рядом, уставилась на меня.
– Что? – рявкнула я на неё.
– А зачем ты так на него? – шёпотом спросила подружка. – Он же тебя любит. Это сразу видно.
Эксперт по любовным интрижкам нашлась.
– Ага, любит, как собака палку, – возмутилась я, а потом, вспомнив, как он меня назвал, когда я в клетке торт поедала, добавила: – Он сказал, что я глиста худющая.
– Когда? – удивилась Люся. – Я этого не слышала.
– Было дело, – сказала я, понизив голос. – Бурёнку ему подавай, пошёл он…
– Но ты сама говорила, что он тебя любит, и ты его, – прошептала Люся.
Девчонки поползли в палатку, и я тоже понизила голос.
– Мало ли что я говорила. Как такого любить можно? Я ещё и идиотка.
– Он просто переволновался за тебя, – не унималась Люся. – Ты просто не видела, что здесь творилось, когда граната взорвалась. Он так кричал и ругался по рации и требовал вертолёт, чтобы был через десять минут. А если не будет, он такое обещал!
– И что? – поинтересовалась я. – Был через десять минут?
Люся отрицательно помотала головой.
– Но очень быстро, может, через двадцать. И сразу с врачом. Медсестра слёта только успела тебе укол сделать противошоковый и забинтовать, потому что ты вся в крови была. Мы тут все ревели. Ужас какой был.
– Ага, противошоковый, – возмутилась я. – Эта дура влепила мне снотворное, двойную дозу. Я два дня галюники ловила и проснуться не могла. Да ещё вместо доктора циклоп обдолбанный. Всё время хотел, чтобы я язык высунула, и ложкой пытался мне в рот залезть.
– Что ты ловила? – переспросила Люся.
– Галлюцинации. Знаешь, что это такое?
Люся кивнула.
Вокруг нас стали пристраиваться девчонки, и я отмахнулась.
– Правду тебе говорю, – сказала Люся. – Мы все ревели и переживали. Не только девочки из нашего отряда, весь лагерь.
– И она тоже? – я кивнула на Гольдман. – Вот уж не поверю.
– Ещё как, – подтвердила Яна, и остальные девчонки интенсивно закивали.
Надо же. Гольдман вдруг за меня переживать начала, с какой стати? Последний червонец не пожалела бы, лишь бы глянуть одним глазком, как они все тут рыдали навзрыд.
– А этот, – я кивком указала на выход палатки.
– Что этот? – спросила Люся.
– Не ревел со всеми?
– Евгений Александрович? – удивлённо переспросила Инга.
– Александрович? – кажется, я даже брови нахмурила. Отчество Каренина до сих пор не удосужилась узнать. Ёжкин кот. На душе кошки заскребли.
– Ну да, – подтвердила Инга. – Евгений Александрович.
– Ну и как он?
– Нет. Он не плакал, – сказала Марина Гольдман. – Но он за тебя очень сильно переживал, а ещё больше переживал, что не может сесть в вертолёт вместе с тобой. А потом на прапорщика Бубликова так кричал, просто ужас какой-то. А вообще все кричали. Нам страшно было, – призналась она. – Никто ведь не знал, что граната бракованная в тот момент. А когда она под тобой взорвалась, все кричать начали. И ты вся в крови.
– А теперь вместо Бубликова какой-то упырь неразговорчивый и лицо страшное, – сказала Инга. – И гранаты уже кидать не будем, их увезли.
– Ещё двое приезжали, – вспомнила Люся. – Такие крепкие дядечки, и всех, кто рядом находился, расспрашивали, что произошло. Целый день здесь были, а на том месте землю лопатами копали и в мешки собирали зачем-то.
Совсем вылетело из головы. Жене наверняка влетело по полной, а ещё я его так. Повела себя как малолетка обдолбанная. Лишь бы мозги Бурундуковая преобладать не начали.
Я потёрла лоб и полезла в рюкзак за кофе и туркой. Наташа принесла мне молотый в больницу, но в нём было больше робусты, чем арабики, и я не больше двух раз в день трескала. Совсем не тот вкус.
– Ты куда? – спросила Люся, а, увидев в руках турку, добавила: – На кухню?
– Ага, – подтвердила я и потопала на выход.
На самом деле подумала: может быть, удастся пересечься с Карениным и помириться. А то глупо вышло. Но и он хорош. Зачем на гранату легла? А если бы она без брака оказалась? Тогда что? Куча пацанов и девчонок вокруг, а Бубликов ложиться на неё точно не собирался.
Баллон с горелкой обнаружила на своём месте. Если бы Бубликова Женя никуда не угнал, дулю я бы нашла. Хотя можно было бы и на электрической плите сварить, да и Софья Александровна вряд ли отказала. Но на огне кофе гораздо вкуснее. Может, это только мне так казалось, я не знала.
С улицы скамейку убрали, поэтому я заглянула в палатку. Поварихи не было, и свет тускло горел, создавая полумрак. Я уселась на один стул, ноги закинула на другой и, облокотившись на стол, сделала глоток. Ещё не успела отнять чашку от губ, когда сзади раздались шаги.
– Вот ты где, – сказал Каренин и, подойдя ближе, сел на соседний стул. – Я к вам в палатку заходил, и девочки сказали, что ты пошла кофе пить, – добавил он, словно оправдываясь.
Я опустила ноги, поднялась и уселась верхом ему на колени. Женя было дёрнулся, но я, обхватив его за шею, тихо прошипела:
– Сидеть. Куда собрался?
– Ева.
– Никого нет, – ответила я. – Или ты с идиоткой не хочешь иметь дела? Так ты так и скажи. Я понятливая.
– Я не то имел в виду, – принялся он оправдываться.
– А «тощая глиста»? Это что ты имел в виду? – строго спросила я.
