Текст книги "Марина. Хорошо ли ты меня знаешь (СИ)"

Автор книги: Ореанна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Ч.2. 5. Горе

Киев, 1989.

Когда Омар уехал, Марина не волновалась. Она верила ему, да ведь и любил он по-настоящему. В этом обмануться нельзя, такое не подделаешь. Он писал ей оттуда – иногда, она писала ему каждый день.

Писала обо всем, что лезло в голову: о незначительных событиях дня, мыслях, разговорах, и, конечно, о том, что очень-очень скучает. «Рассказывай мне все – все, что касается тебя, для меня очень важно!» – писал он. И, тем не менее, письма его были редки. Запасшись терпением и вооружившись необходимыми для девушки знаниями о том, как стать интересной и незаменимой своему мужчине, Марина поменяла тактику. Она стала писать раз в два-три дня. Ведь это же известный сюжет, куда ни глянь: женщина, которую добиваются, после начала отношений начинает донимать мужчину своей любовью, и он бросает ее, устав от доступности и предсказуемости. Такую ошибку делать она не могла! Но это не помогло. Письма приходили раз в месяц-полтора, хотя и были все так же нежны и наполнены заботой. Но из них никак не следовало, что он приедет или думает об этом. Все важные вещи умалчивались и искусно обходились, создавая ощущение любви и заботы. И то, последнее письмо, тоже было очень теплым.

Она ждала, долго ждала, писала в ответ. Она ругала себя за сомнения: сомневаться в том, кто так любит и так заботится о тебе – значит быть неблагодарной сволочью. А потом она вдруг поняла: он не приедет.

И тогда мир для нее почернел. Это случилось как-то постепенно и незаметно. Она продолжала учиться и даже окончила университет, нашла какую-то работу, с кем-то немного дружила. Пришлось переехать обратно в общежитие, когда оплаченный период за квартиру истек. Там, в общежитии, снова были люди, шум и новости. Так что внешне это никак не сказывалось, но сама-то она знала, что больше не жила.

В ее мире не было света и цвета, в нем голые стволы деревьев переплетали свои ветви высоко над головой, затмевая все небо. На голову постоянно что-то давило. Почти каждый раз по пути на работу или домой она ловила себя на желании разрыдаться без повода – просто потому, что вот, напротив сидит девушка. Или старуха. Или мужчина. Или стоит. Или дерево в окне. Но главное, что сузился и уменьшился весь окружающий мир. И он тоже давил на нее со всех сторон, как неразорванный кокон. Внутренности жгло от ежеминутной боли. Кошмар начинался с пробуждением, но не заканчивался ночью. Она чувствовала себя марионеткой, подвешенной за ниточки чьей-то злой рукой, и негодовала, что позволила сделать такое с собой. Она не знала, работают ли эти штуки с приворотами, но если работают – так должна себя чувствовать жертва. Не пожелаешь никому.

Иногда она вдруг воображала, что все это – временное испытание, и Омар уже едет домой, он где-то тут, в этой же маршрутке или вот-вот выйдет из тени подворотни, встречая ее у дома. Но этого никогда не происходило.

Иногда она так сильно верила в его возвращение, что едва удерживалась от того, чтобы сказать знакомым: «А знаешь, я скоро выйду замуж!» – потому что вернется он. Но было бы слишком долго и сложно объяснять, кто жених, и почему он никому не известен, и поэтому не говорила.

Так прошло больше года. Она стала приходить в себя после того, как окончательно ощутила себя мертвой. Вдруг наступила весна – и треснули серые узкие небеса, и расступились ветви деревьев, и засветился воздух голубизной, вытянулись листья, зазеленела трава и запели птицы.

Однажды светлым мартовским днем она обнаружила себя на скамейке в парке, целующейся с едва знакомым молодым человеком. История без начала и конца – не важно, кто он, не важно, как это случилось. Важно, что мир обновился, а она все еще была жива. После этого очень медленно началось выздоровление, хотя и тут не обошлось без эксцессов.

Она уничтожила все следы Омара в своей жизни. Выкинула его письма, забыла адрес, поменяла стиль одежды и покрасила волосы в тот темно-красный – цвет красного дерева, который остался с ней навсегда. Она сказала себе, что Омар умер. Для нее он умер. Легче признать любимого мертвым, чем подлецом. Она даже чувствовала себя неверной вдовой, но лучше так, чем никак.

Пришли девяностые, тихо опадал железный занавес, из-за границы сочилась литература духовно-оккультного содержания, по городу начали бродить желто-красные кришнаиты, иностранцы в костюмах и галстуках. Однажды, соблазнившись даровой поездкой в Польшу, она чуть не увязла в Церкви Единения, к счастью, кто-то из знакомых дал прочесть книгу об этой организации – это послужило хорошей прививкой, и сект она стала бояться, как огня. Зато увлеклась оккультизмом, стала бесчувственной и высокомерной. Как и все адепты, она искренне верила, что наблюдаемые феномены – ее собственная находка, ее изобретение и неповторимый жизненный путь. Уже через десять лет таким неповторимым путем пошли миллионы, и все верили, что сделали это самостоятельно.

Стамбул, 2011.

Последние дни Кара мало гуляет. Почти все время она лежит, отвернувшись от окна и разглядывая все одну и ту же стену. Неровности поверхности можно было уже выучить наизусть, но она все время находит в ней что-то новое и смотрит все с тем же интересом. Она пытается понять штуку, в общем-то, простую: как это возможно, что человек может быть таким подлым? Нет, ей рассказывали, что бывают плохие люди. Мама предупреждала ее держаться подальше от мужчин и не верить похвале. Челик разрешал ей сидеть с друзьями в кафе, и она тоже смеялась над их шутками. Но тогда все это казалось не всерьез. Нет, она действительно верила в то, что так яростно отстаивали друзья Челика – свободная любовь (разве может быть любовь несвободной?), право на самовыражение (разве можно запретить человеку свободно дышать и проявлять себя?), выживание сильных и умных (а разве кто-то из них глуп или слаб?). Но тогда это все звучало правильно.

Ее родители любили друг друга, были уважительны с людьми и давали своим детям чуть больше свободы, чем было в семьях ее подруг. И если кто-то говорил «да» – это всегда было «да». «Нет» – означало «нет». «Люблю» значило «люблю», а верю – значило верю. Но как может один человек использовать другого, как вещь? Как шкаф, как тумбочку, как вазу для цветов? Использовать, а потом выкинуть?

Когда Догукан Кая смотрел на нее, это было обволакивающее чувство радости, ожидание того, что вот-вот что-то важное будет сказано. Как будто он любит тебя, и ты это знаешь, и все это знают, и ничего не нужно говорить. Такой красивый и умный, и взрослый – любит ее!

Когда Догукан-бей брал ее за руку, это было обещание чего-то большего, чем прикосновение. Когда они шли рядом по улице – это было, как если бы они шли вместе через жизнь, а не пересекали дорогу на перекрестке. Когда он целовал ее, это было обещанием, что так будет всегда. Но даже не в этом дело! Она могла бы себе напридумывать, но ведь он сам сказал «люблю» и много другого. Было бы не так горько знать, что она придумала все сама. Но «как ты прекрасна!», «любимая», «я хотел бы быть с тобой всегда!» она не сказала себе сама.

А потом он дал ей понять, что все закончилось. Не сказал «уходи», а просто отвернулся. И в глазах его была даже не злость, не презрение – там она была пустым местом. Чем-то ничтожным, гадким, надоедливым. Та, которую вчера он называл своей королевой.

Кара думает о том, что теперь она опозорена. Что будет, если кто-то узнает? А родители? Теперь ей не выйти замуж, а ведь она никогда бы не позволила Догукан-бею прикоснуться к себе, если б он не дал понять, что собирается послать сватов.

А Догукан Кая в это же время сидит у другой постели – как было условлено, он зашел получить долг с Дениза и нашел его еще спящим после вчерашней пьянки в клубе.

За последний месяц Дениз сильно опустился. Он начал пропускать работу, как сегодня. Подолгу носил одну и ту же одежду, дурно пах, много пил, играл, проигрывался, не задумываясь о будущем. Кая он должен был уже больше двух тысяч долларов.

Догукан Кая презрительно осмотрел квартиру. Ну и нора! Ему надоело ждать.

– Проснись! Эй, вставай! – он толкнул Дениз.

Тот что-то пробурчал, поворачиваясь на другой бок.

Потребовалось время, чтоб добиться успеха. В другой раз Догукан не стал бы так напрягаться, но сегодня ему самому нужны были деньги.

– Догукан-бей! Как здо– здорр– здоррово что ты пришел! – Пробормотал Дениз. Э, да он не только пил!

– Дениз! Мне нужны деньги!

– Какие деньги?

– Мои деньги. Сегодня ты должен мне отдать долг, помнишь?

– У меня нет денег.

– Нет?

– Совсем нет… – и он снова уснул.

Догукан осмотрелся. Похоже, что тут действительно ничего нет. Что ж, пришло время прислать сюда Али с приятелем. Собственно, на это он и рассчитывал. Дениз, работник таможни, был им полезней как запуганный должник, чем если б расплатился наличными. Иначе Догукан и не стал бы сближаться с ним с самого начала, не приглашал бы в клуб и не платил бы за проституток и наркотики.

Вечером того же дня Омар Новази задумчиво глядел в окно на свою юную секретаршу, легко сбегающую по ступеням и молодого мужчину, поджидающего ее у входа. Сезен Марты и Догукан Кая, кто бы мог подумать. Ему не было известно ничего конкретного о мужчине, кроме его родственных связей и должности. Но, имея такой огромный опыт работы с людьми, часто в экстремальных условиях, он мгновенно разбирался в людях. Догукан не нравился ему. И потом, кажется, говорили что-то о нем и женщинах. Он взял трубку и набрал номер.

– Шахид? Да, здравствуй. Рад тебя слышать. Как семья? Как дети? А что зятья, невестки? Да, у меня тоже. Да. Стыдно признаться. Спасибо. Шахид, мне нужна услуга. Проверь для меня одного человека…

Ч.2. 6. Стадия Цирцеи

Цирцея

Мужчины не любят Цирцею: рядом с ней они становятся сами собой. Свиньи хрюкают, бараны блеют. Это она виновата, гадина.

Сложно сказать, почему эта рыжая женщина не может успокоиться, выбрав себе какого-нибудь моряка или воина. На этот вопрос она всегда отвечает, что дураки и хамы не в ее вкусе. Но это вряд ли, известно ведь, что каждая женщина счастлива, когда прекрасный незнакомец, легко поигрывая бицепсами, щиплет ее за попку, проходя мимо. Или – мудрейший ученый рассказывает теорему Пифагора. Или – крутой бизнесмен, постояв пять минут рядом в пробке, зовет в сауну на время ланча. Или – юноша бледный, выпив для храбрости, тянет в кусты. Всем им нужно только одно.

Разве нет?

Киев, 1989.

Самое время поговорить о сексе. Рассказать о вдруг обнаруженной чувственности и страстности натуры, и о том, что все мужики козлы. Но эта тема и так уже хорошо раскрыта в современных любовных романах и повторяться нет смысла.

Если до начала девяностых единственной социально приемлемой формой сосуществования двух человек разного пола, не являющихся кровными родственниками, на одной территории, являлся брак, то уже с начала девяностых молодой девушке стало неприлично озвучивать вслух брак как основную мотивацию жизнедеятельности. И в то время, как однокурсницы Марины дружными рядами делали карьеру, она просто хотела замуж. «Замуж» – это единственный способ осуществить свою женственность, разделить себя и быть частью чего-то большего, чем ты сам, и чего-то важного. По крайней мере, это то, как она всегда чувствовала. Но сказать что-то подобное вслух, было примерно, как признать свое мелкобуржуазное мещанство в семидесятых, или сказать, что собираешься стать пьявкой на шее у другого человека.

Но это ладно. Беда в том, что чтобы выйти замуж, надо пойти на свидание, а там сидеть и выслушивать про теорему Пифагора, радоваться, когда тебя щиплют за попку, соглашаться на сауну и проявлять недюжинный талант шлюхи, психотерапевта и официанта в одном лице. Плюс к этому существуют бесчисленные неписаные правила, как то: «правило трех свиданий», «правило захода в гости», «правило отсутствия критики», «правило одобрения референтной группой». Счастлива та женщина, которой незнакомы эти названия. Конечно, такое циничное отношение обезличивает мужчин, но обратное приводит к их отсутствию. И что же хуже: годами сидеть одной в маленькой замкнутой комнате по вечерам, рыдая в подушку о собственном одиночестве, или, растрачивая себя на каждой встрече, капля за каплей терять веру в возможность встречи с тем, правильным, мужчиной?

Как можно догадаться, любовники у Марины стали появляться. Было их немного, но больше, чем ей бы хотелось. Каждая новая безуспешная связь – царапина на самоуважении, ссадина на способности к любви. Каждый опыт неудачи делает человека немного параноиком, немного больше трусом, немного больше и больше циником. А трусы, параноики и циники не могут любить. И вот уже они начинают жаждать заполнения пустоты, не отдавая ничего сами. Они ждут уверений в том, что будут приняты со всеми своими бзиками и при встрече начинают демонстрировать сложность своей натуры, дабы не прогадать впоследствии. Но хорошо это смотрится только в романах с заранее предугаданным концом. В жизни встреча двух трусливых параноиков заканчивается бегством через несколько минут общения. И великая скрепляющая сила сексуального влечения не может тут помочь, т. к. секс от частого употребления обесценивается и больше не служит аргументом в извечном споре: «если ты меня любишь, то докажи это» и «если бы ты любил меня, то не сказал бы этого». Любовь превратилась в те дни в высохшую реку, в легкую необременительную игру, в которой я знаю, что сейчас надо сказать А, а на это ты скажешь Б, а тогда я скажу В, а тут ты ответишь одним из трех вариантов: Г, Д или Е, и, в зависимости от этого, я применю свои варианты ответов в той или иной комбинации. В любом случае, основной смысл в том, чтоб получить как можно больше, а отдать как можно меньше.

Пострадав некоторое время, Марина успокоилась. Как и все разочарованные женщины, она стала злой. Изучала методы взаимодействия и составляла свои собственные классификации этого древнейшего из видов добыч. Мужчины стали ей представляться чем-то вроде цветов, которые имеют каждый свое достоинство, и обладание одним вовсе не мешает срывать другой. Когда Марине кто-то нравился – он нравился ей вдруг и безудержно. Ей хотелось познать этого человека, и казалось абсурдным выжидать положенные дни до следующего свидания, чтоб он не подумал, что в нем нуждаются, а посему можно диктовать условия и не считаться с ее чувствами. Правила многоходовых переговоров об условиях секса казались ей лицемерием.

Но у всех любовников Марины был один большой недостаток – они не были Омаром.

Стамбул, 2011.

По мнению Догукана, ужин шел хорошо. Сезен Марты выслушивала его с обычным своим спокойствием – обаятельная, нежная и скромная. Кажется, возьми ее за руку и веди – и пойдет, куда скажешь.

Вообще Догукану к такой реакции женщин не привыкать. Он знал многих женщин. Какой-то период своей жизни он посвятил зарабатыванию денег на этой реакции. Обычно он специализировался на немках и англичанках, курортных пташках. Потом родственники намекнули, что терпеть позор они более не намерены, пришлось сменить род деятельности. А жаль – это был простой и приятный заработок.

Но все они и в подметки не годились маленькой Птичке, сидящей сейчас напротив. И сегодня она будет его!

В эту минуту он был как никогда далек от истины. Сидевшая напротив Птичка вежливо улыбалась – она не хотела портить настроение этому милому приятному человеку. Ей вообще было неловко и страшно подумать, как все это сказать, но сказать придется, а пока что она тянула время. К этому моменту ей было окончательно понятно, что этот человек не может стать ее мужем, и что для дружбы у них нет никаких оснований. К сожалению, придется вызвать неудовольствие всей родни. Но и затягивать нельзя. Она назначила разговор на завтра. Завтра утром, когда выветрится вино, когда будет ясная голова, и его присутствие не будет давить на нее. Она скажет все по телефону. «Извини!» – скажет она. И не нужно будет объяснять ничего ни про господина Новази, ни о том, что жить погруженной в мелочность и пустоту для нее невозможно. При всем своем очаровании, Догукан Кая – словно пришелец с другой планеты.

Ужин закончился, расплатились.

– Ну что, пойдем? – уверенно сказал он.

– Пойдем.

Они вышли. Темнеющее небо приятно контрастировало с оставленным рестораном. Тут больше настоящего, чем в той музыке и блеске. Не задумываясь, она повернула в сторону дома.

– Ты куда? – Он как будто удивился.

– Там автобус. – Она махнула рукой.

– Куда ты собралась? – Еще раз повторил он.

– Домой. Уже поздно!

– Почему домой? Милая, вечер только начался!

– Но меня ждут, я никогда не задерживаюсь так поздно.

– Ерунда. Скажешь родным, что была со мной. А я тебя провожу. Потом.

– Почему потом? Мне нужно идти…

– Зачем тебе идти домой, глупенькая?

– А куда?

– Ну, я думал, мы зайдем ко мне.

– Зачем?

– Поговорим. Узнаем друг друга лучше.

– Но уже девять вечера, Догукан-бей. Зачем надо узнавать друг друга в девять? Разве мы недостаточно говорили?

Она что, дура?

– Но мы будем узнавать друг друга лучше. Еще лучше.

– Что?

Кажется, до нее начало доходить.

– Нет, Догукан-бей. Прости.

– Ты куда?

– Не надо, Догукан-бей, не иди за мной.

– Хорошо, завтра. Я позвоню тебе завтра. Во сколько?

Она покачала головой.

– Не звони мне. Не надо. Вообще не звони. Никогда.

– Ты что? Ты отказываешь мне?

– Прости.

Невероятно! Богатые белокожие европейки пачками вешались ему на шею, сами давали деньги, умоляли о продолжении – только выбирай! А эта маленькая стерва с ясными глазами так спокойно говорит «нет». Да было бы что! Да кто она такая? Ни виду, ни связей. Генеральская шлюха!

– Эгоистка! – Вдруг сорвался он на крик. – Я вожу ее в ресторан! Я плачу за шампанское, музыку! Я три недели за ней бегаю! И что?

Это было что-то неправдоподобное. Он говорил какие-то странные вещи – так бывает только в кино. Так не бывает в реальной жизни! Птичка не могла поверить своим ушам, ей было стыдно – на них уже смотрели люди. Смотрели с неодобрением.

Он продолжал орать – словно сползла маска, и перед ней теперь был не приятный молодой мужчина, а какой-то зверь. Что-то мерзкое и гадкое. «Прости меня!» – хотелось ей сказать. Наверно она что-то не так сделала. Наверно, она дала надежду, позволила верить… но слова упрямо не лезли из горла.

– Я бы на тебе даже женился! – неожиданно закончил он свой монолог, и в его голосе теперь было что-то жалкое.

Это было уж слишком! Птичка засмеялась, а может – заплакала, а может одновременно и то и другое. Она развернулась и побежала, не разбирая дороги, и это «женился бы» долго звучало в ее ушах.

Англия, 2006.

Свое открытие леди Эмма Бродаган сделала, гостя в имении дяди Ричарда и тети Алины. Это не удивительно, потому что Ричард с Алиной были ее законными опекунами после маминой смерти от рака восемнадцать лет назад. На самом деле сестрой матери была Алина, но именно в дяде Ричарде Эмма чувствовала основную силу, укрывающую ее от бед мира сего, и именно его руководство она особенно ценила. Тете Алине всегда удавалось оставаться в тени мужа, хотя дом, дети, карьера мужа – все это было под ее присмотром. Но как-то само собой складывалось так, что главным был Ричард. Он посылал детей в школу, он обсуждал с ними вопросы жизни и смерти. Он, в конце концов, был сэром Ричардом Харт, бароном К-им, известным адвокатом, главой комиссий, членом организаций, и прочая и прочая. Алина же настаивала только на одном – на принадлежности семьи к Русской Зарубежной Церкви, поскольку происходила из эмигрантской семьи в каком-то поколении. Впрочем, в церковь они ходили редко, и свое отношение к ней Эмма ощущала как формальную принадлежность к еще одному аристократическому клубу.

Впоследствии, раздумывая над сложностью своих отношений с Димой, Эмма пришла к выводу, что наверно его русскость и была причиной увлечения. Если б не этот язык, смутно знакомый по времени, когда она еще жила с мамой и бабушкой в маленькой квартирке на третьем этаже! Папы у нее никогда не было, зато была бабушка. Бабушка гуляла с ней в парке, водила в гости к подругам – там пили чай, разговаривали на русском, там она встречала других русских – и старых и молодых, и даже детей. Но все это было очень давно. Потом бабушка умерла. В их жизнь вмешался Ричард, много спорил с мамой, стал забирать Эмму на праздники, а потом умерла и она. Так Эмма оказалась в семье сэра Ричарда. Свой титул она наследовала не от него: у Эммы, как и тети Алины, был свой собственный аристократ в роду – дедушка Бродаган, ирландец, чьи медные волосы и веснушки были обильнее фунтов на счету.

Повзрослев, она стала проявлять те самые бунтарские черты, унаследованные от матери, которые не понимал и боялся Ричард. Он с опаской наблюдал за тем, как в племяннице раскрываются задатки, полученные от Анны – женщины талантливой, страстной и сумбурной. Ни британского благодушия, ни спокойной целеустремленности, отличающей его собственных детей, у Эммы не было. Да она сама не знала, чего хочет. Вечно металась из крайности в крайность, никогда не могла определиться с главным и второстепенным, всегда жаждала того, что недостижимо.

Так и в этой истории с молодым человеком – Ричард был уверен, что Эмма увлеклась им только потому, что он недоступен. Эмма не так глупа, чтоб увлечься кем-то только потому, что ей это запретили (все же его, Ричарда, воспитание), но устоять против романтизма всей ситуации сложно и более закаленной натуре. И надо признать – парень красив, такие нравятся девушкам. Тогда, шесть месяцев назад он думал, что история закончена и не был рад узнать о продолжении романа.

Эмма так и не сделала карьеры. Окончив свой художественный факультет (еще одна черта, доставшаяся от Анны), она твердо решила стать дизайнером – и стала. И занималась теперь раскрашиванием картинок в своей конторе за небольшую зарплату. Ни имени, ни преуспеяния, ни семьи. Одно преимущество такой работы – у нее было много свободного времени, поскольку работала она быстро и большую часть выполняла дома по ночам или в выходные дни.

Это и дало ей возможность приехать домой в самый разгар рабочей недели, когда охватило уныние. Как обычно, в течение рабочей недели Ричард ночевал в городе, но зато дома была тетя Алина и кузен Ронни.

Была среда, Эмма приехала домой накануне вечером, когда семья еще спала. Ей не спалось, полночи она читала, но, несмотря на это, встала рано и спустилась в кухню. Она приготовила тосты и села пить кофе, под руку попались вчерашние газеты, и машинально она взяла одну.

Тут и нашел ее Рональд, который к семи утра успел уже пробежаться вокруг дома, принять душ, и тоже спустился за кофе. Он нашел Эмму неестественно застывшей и бледной, с газетой в руке и глазами, устремленными куда-то внутрь противоположной стены. Словно она только что увидела привидение.

– Эй, там случайно не написано, что тебя уволили? – пошутил он.

– Нет, там сказано, что тебе дали пять лет с конфискацией имущества. – Парировала она.

– Уже? Быстро работают парни. – Он рассмеялся. – Нет, в самом деле, что там?

– Выпустили Френка. Френка Голдинга. Ну, того негодяя…

– Я знаю.

– Знаешь?

– В смысле – я знаю, кто такой Френк Голдинг. Но я не знал, что его отпустили.

– Тут написано. – Она протянула газету.

Короткая заметка гласила, что Френк Голдинг, ранее ошибочно обвиненный в убийстве молодой актрисы, выпущен на свободу. К сожалению, никто не может возместить ему потерю года, проведенного в тюрьме, но мы надеемся, что он и впредь будет радовать поклонников своего таланта новыми работами. И т. д.

Эмма взволнованно заходила по кухне, Ронни сел на стул и с любопытством рассматривал ее. Они не виделись всего пару месяцев, но за это время в Эмме появилось что-то новое. А может, он сам перестал обращать на нее внимание, как не смотрят на младших сестер. Мелани, маленькая, сейчас в университете. Но Мелани всегда была понятной и своей, а Эмма казалась ему сестрой-загадкой.

– А Ричард знал? – Спросила, наконец, она, прервав движение.

Рональд пожал плечами:

– Кто может сказать, что знает, и чего не знает Ричард?

Эмма сбегала за телефоном к себе и вернулась. Еще одна вещь, которую не стал бы делать ни он сам, ни Мелани. Мелани в таком случае долго бы извинялась за необходимость выйти, а Ронни позвонил бы из своей комнаты.

– Сейчас полвосьмого, Эмма! – Сказал он.

– Да?

– А вдруг он еще спит?

– Ричард? Не смеши меня!

– Ма спит.

– Но это же Ричард!

Она быстро набрала номер и затараторила в трубку:

– Алло! Доброе утро, дядя. Да, все в порядке. С чего ты взял? Нет, я только что нашла статью в газете – о Френке Голдинге, помнишь? Его выпустили. Да. Да. Я приеду.

– Разговор был коротким. – Констатировал Ронни.

– Ну, как всегда.

– И что?

– Да ничего. Я встречаюсь с ним за ланчем.

– Едешь в город? Я с тобой.

– Разве ты планировал ехать? Я имею в виду, тебе наверняка надо тут чем-то позаниматься, раз ты приехал.

– Мне всегда надо чем-то позаниматься, и, к сожалению – чаще, чем этого хочется. Нет, я проедусь с тобой. Это грозит стать интересным приключением.

– Приключение? У меня? Я – самая скучная женщина во всей Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльсе.

– Неправда, – тут он вдруг посерьезнел, – знавал я скучных женщин в своей жизни. Ты – не из их числа.

К своим двадцати девяти Ронни был дважды помолвлен и дважды разрывал помолвку, так что сказанному Эмма поверила.

Стамбул, 2011.

Наутро Новази внимательно присматривался к Птичке, стараясь не проявлять свой интерес слишком заметно. Оправданием ему служило то, что любопытство это не праздное – если кто-то осмелится обидеть его секретаршу, ему нужно об этом знать. Шахид пока не звонил, да и рано, но увиденное вчера не давало ему покоя. Слишком алчное лицо у этого Кая, слишком смущена сегодня Птичка. Между ними что-то произошло, что-то неприятное. Но расспрашивать он не решился. Юность – время, требующее деликатности. Ему сорок девять, т. е. почти половина столетия позади. Какое право он имеет вмешиваться туда, где живут иллюзии и юные, утонченные мечты? Ему, старику, уже никогда не испытать ничего подобного, и он не хотел лезть в тайники ее души своими грязными лапами.

Но он знал, что Птичка любит слушать. Слушает она внимательно, переживая каждое слово, будто сама живет рассказанной жизнью. И потому ему нравилось говорить с ней. То, не рассказанное, что до сих пор лежало тяжестью на душе, когда он слышал свой голос и видел отражение слов на ее лице, начинало выглядеть не таким уж и глупым. Когда она слушала, ему казалось, что он имеет право чувствовать все то, что чувствует, и что он считал запретным во всякое другое время. Он становился другим человеком на эти несколько минут. Так что разговор, как он надеялся, был приятен обоим.

– Итак, Птичка, на чем мы вчера остановились? – Спросил он.

– На вашем возвращении, Эфендим.

– Ну да, конечно.

– А что было потом, когда вы вернулись?

– О, потом все было стандартно. Как у всех. Не сразу, но через некоторое время я женился. Моя жена и я – мы не любили друг друга, ты наверняка слышала эту историю. Это был династический брак, и ни она, ни я так и не сумели простить это друг другу. Да я и не жил дома долго. Служба требовала моего присутствия, и я был этому рад.

– И что же?

– Как только стало возможно – когда выросли наши дети, мы развелись. Насколько мне известно, она сейчас вполне довольна своей жизнью.

С этим Птичка была согласна. Бывшая жена Новази была частым персонажем светской хроники. Госпожа Алия посещает приют, госпожа Алия кормит голодных, госпожа Алия была сегодня в театре. Всегда красивая и ухоженная, очень порядочная и уважаемая госпожа Алия. То, что не позволено кому-то другому, у нее получалось великолепно.

– А дети?

– Мой сын сейчас примерно твоего возраста. Он в армии, не мне судить, но мальчик доволен и, кажется, достоин своего места. А дочь недавно вышла замуж.

– А вы?

– А я – как только стал свободен – решил, что должен ее вернуть. Я помнил ее все эти годы.

– А она?

– Я думаю, что и она помнила меня.