Текст книги "Марина. Хорошо ли ты меня знаешь (СИ)"

Автор книги: Ореанна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Было уже около полуночи, когда открылась дверь, и в комнату зашел человек. Свет из прихожей падал на пол через полуотворенные двери комнаты, но Эмму он не разбудил. Не разбудили ее и негромкие удивленные возгласы и движения по дому. И только когда в комнате загорелся свет, и чужое лицо склонилось над ней, она проснулась.

Лицо было женским. Более того – возмутительно молодым и симпатичным.

Изящная девушка с точеными чертами лица и двумя черными косичками удивленно смотрела на Эмму.

– Ты кто? – Спросила она.

Слова Эмма поняла, но взбудораженная неожиданностью, лихорадочно пыталась понять происходящее. Кто это? Неужели Дима… но ведь чего ожидать, если двое живут в разных странах! Дима обещал, конечно, но она сама всегда отшучивалась. Мол, ты мужчина, конечно, у тебя будут другие девушки. И вот оно, наглядное доказательство измены! Да и разве это измена? Она сама ничего не обещала, сама избегала определенности, вот и доигралась! Хоть бы догадалась позвонить заранее!

Чувствуя себя полной дурой, Эмма вскочила с постели, натянула свитер и начала упаковываться. Только бы не заплакать. Только не плакать!

– Я сейчас уйду. – Сказала она по-английски. Конечно, та не поймет, но собираться совсем уж в тишине было как-то… жалко.

Девушка вдруг заулыбалась и что-то защебетала. Потом, спохватившись, перешла на английский.

– Так ты Эмма!

– Да…

– А я Лера. Димкина сестра. Двоюродная.

– Сестра? – Недоуменно хлопая глазами, повторила Эмма. Ах да, ведь у него же есть сестра, он говорил. Кузина!

– Ну да, конечно! А ты к Диме приехала?

– Да.

– Насовсем?

– Насовсем.

– Вот здорово! А Дима здесь не живет!

– Почему? А где он живет?

В ответ девушка что-то защебетала, быстро, как пулеметная очередь, путая слова и глотая окончания, перемежая свой варварский английский с чем-то еще.

– Извини меня?

– За что? Ах да, повторить? Сейчас.

Явно наслаждаясь полученным вниманием аудитории, девушка приняла картинную позу и приступила к рассказу:

– Так вот. Дима поменял работу…

– Да, он говорил…

– Говорил? – Девушка явно огорчилась неудавшемуся эффекту.

– Да, в школе.

– Ну, то такая школа, – скривилась Лера.

– А что?

– Это интернат для сложных подростков.

– И что?

– Как что! Ужас, правда? С его-то данными!

– Это хорошая работа. – Уверенно проговорила Эмма, все еще не понимая пафоса Лериной речи.

– У нас это не считается хорошей работой.

– Почему?

– Зарплата маленькая, никто тебя не уважает, престижа никакого… – кинулась перечислять Лера.

– Вот глупости! Плохая работа – это бандит. Наркоторговец. Плохой политик, плохой врач, убивающий людей – вот плохая работа. А работать учителем – хорошо.

– Но он не учитель!

– А кто?

– Физрук!

– Что это такое?

– Ну, тоже учитель, только физкультуры… спортивный учитель.

– А когда… то есть – а где он сейчас живет?

– Да там же, в школе.

– Почему?

– Ночная смена. Он там еще и воспитатель. И завхоз, и этот… чинитель.

– Чинитель?

– Он им все чинит. И с компьютерами возится. В общем, он решил там и жить пока, а сюда выбирается в свободные дни.

Наконец прояснилось.

Значит, сюда он не придет, и завтра тоже. Надо было позвонить. Эмма потянулась было к телефону, но спохватилась, что уже слишком поздно. Ладно, завтра.

– Лера, ты могла бы сделать для меня одну вещь? – Попросила она.

– Да, а что?

– Мне нужен адрес.

– Да я сама тебя провожу.

– Нет, не надо. Я сама.

– Ты что! Я ни за что не пропущу такое, такое… такую встречу!

Похоже, от девочки так легко не отделаешься. Эмма поморщилась. Меньше всего ей сейчас нужны были свидетели позорного изгнания, с другой стороны, Лера казалась дружелюбной, а союзники ей тоже не повредят.

– Сколько тебе лет, Лера?

– Восемнадцать, а что?

– Ты где-то учишься?

– Да, в институте.

– А родители разрешают тебе жить одной?

Лера помрачнела.

– Вообще-то не очень. Но мы им не говорили. Но ты же не скажешь?

– Я никому не скажу, – стараясь сохранить серьезность, ответила Эмма.

Эх, где ее восемнадцать лет с их мгновенной сменой настроений!

Где-то ближе к утру, проболтав полночи о своем, о девичьем, Эмма решила, что эта новая сестра – презабавное приобретение.

Утром девушки поднялись позже, чем планировали – сказывалась бессонная ночь и длинный перелет.

Влюбленным полагается стремительно мчаться к объекту любви, терять аппетит и речь в предожидании встречи. Но Эмма с удовольствием позавтракала, долго выбирала подходящий наряд – это не должно быть ни что-то вызывающее, ни затрапезное. Он может подумать, что… что же он может вообразить, если заявиться в этом голубом платье? Вот глупость, будто на прием. А этот бежевый костюм – словно дама лондонского Сити снизошла до рабочего. Но, если надеть что-то затрапезное, другого случая встретиться может и не быть. Он запомнит ее в том, в чем увидит…

Вышедшая в этот момент из ванны Лера положила конец сомнениям. И все закончилось джинсами, как обычно. Лера напросилась поехать вместе. Только отъехали, грянул дождь, и было уже неважно, что надето.

Уже подъезжая к школе, Эмма поняла, что, на самом деле, тянет время. Она бы лучше оказалась сейчас не здесь. Лучше бы она еще одевалась. Или выходила из дома. Или лучше если б дорога была в два раза длиннее, и пришлось бы долго ехать.

Но дорога закончилась. Лера извлекла подругу из такси, доставила ее под двери Диминой комнаты, а сама растворилась в переходах этого серого трехэтажного здания.

Страшный момент встречи приближался.

Ч.2. 9. Счастье

Письмо в прошлое

Августу, Эмилю, Отто, Дирку, Хансу, Мартину и Клаусу:

«Дорогие мои! Рада сообщить вам об удаче нашего маленького маскарада. Все идет по плану: принц обожает меня, а я, соответственно, обожаю его. Мы живем в нашем милом маленьком домике на тридцать акров. Наш дражайший венценосный отец предлагал жить у него, но мы – современная семья и любим уединение и независимость. Конечно, много времени уходит на социальные проекты – все эти, знаете ли, визиты к курфюрстам и престарелым эрцгерцогиням, но тут уж ничего не поделаешь, Гейнц говорит…»

Несколько строчек зачеркнуто, видны отдельные слова, местами потеки и кляксы.

«… не могу больше обманывать. Скучно тут, как же тут скучно! Я помню, что ругалась, когда Клаус разбрасывал носки. Я ненавидела мыть посуду за Хансом и опускать крышку унитаза за Эмилем, меня раздражал храп Августа и Отто, а сварливость Мартина можно сравнить только с жадностью Дирка. Но как же я по всем вам скучаю! Простите меня! Если вы только разрешите мне вернуться – я буду паинькой, я клянусь! Я буду складывать за Клауса носки и мыть сантехнику после Эмиля, я больше ни слова не скажу Мартину и Дирку, и Отто с Августом, только пустите меня назад!…»

Много клякс и правок и луж.

Подпись:

Всегда ваша, Белоснежка.

Стамбул, 2011.

– Первое время меня все устраивало. Я был занят, работа требовала полной отдачи и нравилась мне. Дома я бывал очень редко. Моя жена считалась красавицей. Наверно, никто никогда не видел ее неухоженной, непричесанной или плохо одетой. Дети…

Но, как показало время, мы с женой не были теми счастливцами, которые живут интересами друг друга. Чем дальше, тем более чужими становились мы друг другу. И как только наши дети выросли достаточно для того, чтоб учиться вдали от дома, мы развелись.

Птичка ахнула. Конечно, она знала о том, что господин Новази разведен – кто этого не знал? Но сам факт развода и имя его бывшей жены – все это носило привкус скандала. В свое время об этом много говорили, но тогда она была слишком молода, да и разговор быстро остановили – это могло повредить высокопоставленным родственникам обеих сторон.

– Это не было просто и стоило мне очень дорого. – Продолжил, между тем, Новази. – Но, наконец, я был свободен. Свободен – не только от неудачного брака, но и от обязательств перед семьей. К тому времени я стал тем, кем стал, и никто уже не пытался указывать мне, что делать.

Я был свободен – и я вспомнил о ней. Если можно так сказать, потому что я никогда ее не забывал. Память о ней отравила наш брак и в итоге разрушила его. Я сказал себе, что у меня теперь нет другого выбора, как только вернуть ее. Я был болваном, Птичка.

– Но почему же?

– Она была замужем.

Птичке подумалось, что раз это не остановило господина Новази, вряд ли это остановило бы ту женщину. Что Марина могла бы не захотеть вернуться к Новази, ей в голову не пришло. Ни одна женщина в мире не могла бы не захотеть этого!

Омар продолжал тем временем:

– Я знал о ней все: где она живет, как работает, кто ее муж, счастлива ли она в браке. Я платил, кому надо и попадал в черные списки – и мне доставляли через границу видеозаписи о том, как она переходит дорогу. У меня были ее книги, ее лекции, ее любимая музыка.

И постепенно я убедил себя в том, что она несчастна. Что это меня она ждет, чтоб загореться в полной мере.

Птичка подумала, что более романтичной истории она никогда не слышала, и что хотелось бы ей быть любимой кем-то так же.

– Ну что ты, Птичка! Это же не любовь! – Воскликнул вдруг укоризненно Омар. Может быть, увлекшись, она произнесла это вслух. Смутившись, Птичка не осмелилась спросить, но он сам ответил:

– Это был простой эгоизм. Любовь, Птичка, требует большего, чем кипение крови, уязвленное самолюбие, даже одержимость кем-то. Все это мелочно и преходящее.

Птичка не могла позволить себе не согласиться, но внутренне оспорила это утверждение.

– Ты не согласна? О чем ты думаешь?

– Мне всегда казалось, что самое прекрасное на свете – это умереть за того, кого любишь…

– Глупости! Умереть – требует мига. Миг напряжения, возможно даже, истерики. Это может сделать трус – когда ему стыдно своей трусости. Это может быть и просто тщеславный человек. Но вот жить рядом с другим намного сложнее.

Это было неожиданно. С ней никто никогда об этом не говорил. Все вокруг, наоборот, восхваляли страстную любовь, возникающую с первого взгляда.

– Но все это не имеет значение, Птичка. Ведь мы с тобой забыли о главном.

– О чем?

– Соблазнить чужую жену – харам.

Киев, 1994–1995.

Общеизвестно, что основной угрозой браку являются два момента: разбрасывание носков и открытая крышка унитаза.

Марина и Кеша были слишком взрослыми, слишком умными и слишком сильно любили друг друга, чтоб дать каким-то носкам вмешиваться в свою семейную жизнь. Поэтому они старательно обходили эту тему все первые месяцы брака и оказались не готовы к кризисам, пришедшим с другой стороны.

Нелегко взрослой и опытной женщине забыть о ролях, исполняемых ею в разных людных местах и стать просто придатком к кастрюлям и веникам. Так же как нелегко взрослому мужчине осознать и запомнить, что женщина, ходящая рядом, имеет свои собственные мысли, интересы и тайную для него духовную жизнь. Особенно больно это после месяцев восторга по поводу обретения друг друга.

Кеша был лучше ее. Добрее, благородней, умнее – это восхищение и стало основой будущего чувства. Но до того, как оно окрепло и было понято, случились все те неприятные выяснения отношений, что неизбежно происходят с каждой парой.

Романы, как правило, заканчивают свое повествование на этом месте, старательно убеждая нас в том, что нет в жизни женщины горя большего, чем невзаимная любовь или ссоры с любимым, которые происходят на пути к взаимопониманию. Ну, так врут. Гораздо горше – потерять уважение к собственному мужу. Романы утверждают, что супружеская любовь начинается, продолжается и поддерживается почти полностью половым влечением. В то время как в жизни такие браки рассыпаются, не успев срастись. Чувство, испытывающее изменения, подвластное влияниям враждебных сил, истощаемое скукой, съедаемое лестью, убиваемое ложью – чувство это, пытаясь выжить, ищет опору не в самом себе, но в своем источнике, своих корнях. И если ему не на что опереться, оно падет. Секс в этом смысле служит хорошим топливом, но является никчемной опорой, если кроме него ничего нет.

В одну из решающих для себя минут, стоя перед выбором – двигаться дальше, или разрушить все, она задала себе вопрос и тихо выслушала ответ. Такая игра в вопросы-ответы – изведанный способ движения к себе, хотя и болезненный. Что может быть сложнее, чем перестать врать себе? Ну, не совсем перестать, а хотя бы отложить на время.

Почему я несчастна? – спросила она себя. Потому что я нелюбима. А я хочу быть любимой. Хочу больше всего в жизни. Но так ли это? Неправда, он меня любит. Тогда почему? Может, он любит меня как-то не так? Может, кто-то другой мог бы любить меня больше? Нет. Я пробовала, и никто не может любить меня больше, чем он. Тогда, значит, вот этой – самой большой любви, возможной в мире – мне недостаточно? Да. Я, как наркоман, как голодный, жажду больше и больше. И всегда голодна. Но ведь большего не может дать ни один человек. Говорят, я не знаю, но слышала, что любить так – абсолютно и полностью, может один Бог. Я не знаю Бога, но слышала, что он есть. Так значит тот, кого я действительно хочу любить и чьей любви жажду – это Бог? Может ли мужчина соперничать с Богом? Можно ли не уничтожить свой брак, требуя от мужа то, что возможно лишь Богу? А я – я так же нетерпелива к его слабостям, так же эгоистична и требовательна, как упрекаю в этом других, мне трудно выдерживать даже слабый диссонанс между реальностью и своими желаниями. И в происходящем много моей вины.

Это не привело, конечно, к большим переменам, но дало временную передышку. До прихода в Церковь Мишкиным оставалось еще несколько долгих утомительных лет. А главный ответ звучал так: я несчастна, потому что моя мечта исполнилась, и больше мне нечего желать.

И хотела бы захотеть – и не могу.

Стамбул, 2011.

Маленькая аккуратная комната, в которой дожидался Дениз, много говорила о хозяевах дома. О том, что они собранны и придерживаются строгих правил. Даже удивительно, что безалаберный Челик и взрывная Кара имеют такой строгий дом. Видимо, в убранстве отразился характер их родителей. После того, как повзрослевший Дениз начал жить отдельно, он не бывал в таких домах, кроме, разумеется, родительского.

– Подожди тут. – Сказала ему мать Челика, хмурая женщина с тяжелыми косами. – Я спрошу, хочет ли она тебя видеть.

Значит, она ничего не знает о связи Кары с мужчиной, понял он. Иначе она ни за что бы не подпустила к дочери постороннего. И смотрела бы на него как на вероятного виновника беды. Но ожидание затягивалось. Кара, наверно, не хотела его видеть. Они ведь никогда-то и не дружили. Он даже не знал, зачем пришел и что хотел бы сказать.

Ожидание тянулось, превращаясь в дни и года, и он уже начал подумывать о бегстве, когда, наконец, его пригласили в соседнюю комнату. Мать Кары села в соседнее кресло, ясно дав понять, что встреча будет происходить в ее присутствии. Кара, бледная и маленькая, казалась потерянной среди подушек дивана, на котором сидела. Денизу предложили кресло напротив.

Обменялись необходимыми приветствиями. Сказав несколько слов, Дениз умолк. Он не знал, что делать дальше. Повисла неловкая тишина.

– Я зашел проведать тебя, – наконец, сказал он после паузы. – Наши… друзья беспокоятся.

– Это они послали тебя? – В лице ее проскользнула искра жизни.

– Нет. Это… я сам. Я хотел узнать, как твои дела.

– Все хорошо, мне уже лучше.

– Каре лучше, – кивнув головой, подтвердила мать. – Аллах знает, как мы все испугались! Надо же было перепутать таблетки!

– Было темно, – словно оправдываясь, сказала Кара.

– Страшно подумать, что могло случиться! – повторила мать.

– Было темно…

Такова, значит, официальная версия. Ну и влип же он! Что же делать? Что сказать?

Дениза выручил телефонный звонок, прозвучавший где-то в соседней комнате. Извинившись, мать Кары вышла, оставив их наедине.

Дениз ожидал раздражения, оправданий, страха, но Кара осталась такой же – холодной, заторможенной. След той девочки, которую все они любили. Видеть ее такой было больно. Это разрывало сердце – если это было сердце.

– Кара! Ты сделала это из-за него? – Времени было мало, мать вот-вот войдет, а ему нужно было достучаться под эту ледяную корку, сказать что-то важное. Не для нее – для себя.

– Было темно. – Машинально повторила она.

– Я знаю, что ты сделала это специально. Знаю, почему.

– Нет, не знаете.

– Ты сделала это, потому что он бросил тебя.

– Нет, не поэтому. Он бросил меня, но потом потребовал, чтоб я вернулась. Грозил все рассказать. Не потому что любил, просто ему нравилось унижать меня. А мне было противно, когда он до меня дотрагивался…

Все еще хуже, чем он думал.

– Кто еще знает о нас с ним? Об этом говорят… там? – Помолчав, спросила Кара.

– Нет. – Солгал он. – Никто не знает. Они не наблюдательны.

На самом деле разговоры были, но сразу обрывались. Всем это было неприятно.

– Я пришел сказать, что уничтожу его, Кара. Больше он никого не обидит.

Вошедшая мать оборвала его, да, в общем, все было сказано. Дениз стал прощаться, так же неловко, как недавно здоровался.

– Как, вы уже уходите? – Вежливо спросила мать.

И он ушел, унося в памяти ее слабую улыбку.

Вот уже неделю образ Сезен Марты померк в его голове. Не до этого сейчас. Он должен был сделать то, что должен делать всякий мужчина, столкнувшийся со злом. До сих пор он вел себя как безответственный инфантильный дурак, слоняясь по злачным заведениям, куря всякую гадость и тратя деньги, которые ему не принадлежат. Он позволил втянуть себя в аферу, размеров которой не мог угадать. Он безучастно наблюдал за тем, как подонок развращает хорошую девушку и ломает ей жизнь. Все это время он оправдывал себя тем, что его это не касается, что жизнь такова, что если его отвергла Сезен Марты, все остальное не имеет значения. Сейчас видеть Птичку ему было бы неприятно.

Пора стать мужчиной. Здесь хорошо бы подошли какие-нибудь красивые фразы, но, как назло, в голову не лезло ничего подходящего. Если честно, ему было страшно, очень страшно.

Добравшись до ближайшего телефона, он позвонил в полицию.

Киев, 2006.

Месяц прошел как несколько дней. Эмма была счастлива, несмотря на полную перемену образа жизни. Кто бы из знавших ее раньше представил Эмму в чужой кухне, без ее изящных чайничков и чашек, пьющую бурду вместо хорошего чая? Эмма без пятничных посиделок в пабе, без компьютерных версток, сроков, ночной работы, никуда не спешащая, домашняя Эмма.

День делился на много мелких отрезков: раннее утро, просто утро, утро, ранний день, поздний день, начало вечера, все еще вечер, ночевечер, ночь. И каждый отрезок был по-своему связан с Димой и их новой жизнью. Днем она с наслаждением носила Димкины свитера, вдыхая его запах в его отсутствие. Засела за учебники и словари, листала книги с незнакомыми словами, радуясь, когда узнавала какое-нибудь из них. Впрочем, большую часть дней они проводили вместе – на стадионе, в классах, служебных помещениях. Куда бы он ни шел, послушно переносились ее учебники, словари, тетради и ручки. Обучение, конечно, в таких условиях не шло, но дети – суетливые, своевольные, болтливые, восполняли то, что не могли дать учебники. Уже через месяц Эмма говорила – смешно, но понятно.

Они продолжали жить в комнате при школе. Неизвестно каким образом Диме удалось добиться такого расположения администрации, скорее всего все тем же своим обаянием, которое привлекало к нему всех. Ему не только разрешили поселить девушку у себя, это, казалось, еще и вызывало восхищение невольных свидетелей их счастья. Впрочем, с морально-законной точки зрения у них было все в порядке – они уже подали заявление и только ждали дня свадьбы. На людях не обнимались. Эмму устраивала роль тихого привидения. И так она вызывала много любопытства – еще бы! Рыжая англичанка, девушка Димы – нашего собственного Димы!

Это было счастье. То самое, неуловимое. То, что состоит из мелочей и не может быть подделано, разыграно и даже понято. Какая-то часть ее сознания, что следила за всем, как будто со стороны, знала, что счастливее чем сейчас, она не будет никогда. При ободранных обоях и всяком-прочем.

И однажды все это было разрушено звонком, прозвучавшим поздним вечером незадолго до свадьбы. Звук раздавался откуда-то из сумки, и понадобилось время, чтоб вспомнить, что это такое, а потом извлечь его оттуда. Мобильник. Давно забытый, чудом включенный – лишь на днях Эмма хотела позвонить домой, да так и не собралась. Пока искала его, звонок оборвался. Минуту Эмма раздумывала, стоит ли перезванивать. Ночной звонок мог не означать ничего, а мог значить многое. Та же думающая часть заметалась в панике, предчувствуя попытку чужих вторгнуться в их счастье и разрушить его. Но телефон зазвонил опять. И, начиная с этого момента, мир перестал быть прежним.

Обернувшись, Дима увидел, как медленно меняется ее лицо.

– Что случилось?

– Суд… – прошептала она. – Перестрелка в суде.

– Какой суд? Что за перестрелка?

– Суд, стреляли. Ричард ранен. Ронни убит.

Звонила тетя Алина. Послезавтра похороны, мне придется вернуться.

– Как это случилось?

– Был суд. Бракоразводный процесс. Ричард со стороны жены, да это громкое дело, в газетах уже несколько месяцев. Много денег. Тот человек был сумасшедшим, он где-то достал оружие и ждал его у выхода. А Ронни в тот день зашел за ним. И понимаешь, ведь он в Ричарда почти не попал! Задел только. Прибежала полиция, его окружили, а он начал стрелять по толпе. Ронни прикрыл какую-то женщину. И все… он умер, Дим! Он умер!

Обнимая, что еще он мог сделать? Вся история их знакомства состояла из цепочки чужих преступлений. Он долго гладил ее волосы, пока рыдания не стихли. Он никогда не знал этого Ронни, но сказал то единственное, что было важно:

– Нет большей любви, чем отдать свою жизнь за другого.

– А знаешь – он бы сказал то же самое…