Текст книги "Марина. Хорошо ли ты меня знаешь (СИ)"

Автор книги: Ореанна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

А теперь я выросла. И просто хочу, чтоб благородный принц встретил прекрасную даму, они полюбили бы друг друга, поженились и были бы счастливы. И чтоб это было описано не слишком долго, не слишком скучно, не слишком глупо, и все были бы психически здоровы.

И представь себе – я еще не нашла ни одного подходящего сюжета.

Ч.1. 3. Опасные связи

Англия, 2005.

Мистер Кэррингтон не вернулся на второй день, не вернулся и на третий, и еще через несколько дней. Похоже, он прятался. А это уже само по себе – доказательство преступления.

Несколько раз из Голливуда звонил Дима. Ему удалось добиться встречи с режиссером и даже пятиминутной очной ставки с продюсером. Высокопоставленные друзья Милы Сергеевны творили чудеса: достаточно было звонка, и открывались тайные двери. Но узнать ничего не удалось. Голливудские агенты вели дела с Кэррингтоном, других выходов на автора книги не было.

А Кэррингтон прятался. То, что один иностранец, не имеющий в Англии никакой поддержки, может испугать преуспевающего дельца, заставляло задумываться. С чем же связана история с издательством романа? Почему Кэррингтон считает, что простое «ничего не знаю» недостаточно в этом случае? И тогда – кого и что он прикрывает?

Иннокентий Борисыч ежедневно звонил в издательство – не в надежде что-то узнать, но в расчете на то, что пока он звонит и задает одни и те же вопросы, других действий от него не ждут. Через Диму – у того были какие-то отношения с секретаршей Кэррингтона – удалось добыть план поездок и адрес загородного дома Кэррингтона. Туда он и собирался навести визит.

Он взял автомобиль на прокат. Хорошо, что когда-то давно Марина настояла на том, чтоб он получил права. Правда, с тех пор – лет десять уже, Мишкин ни разу не садился за руль. Но это как велосипед: один раз научишься – больше не забудешь. Некоторые сложности доставило левостороннее движение, зато автоматическая коробка передач уравновесила неудобства.

Оружия не брал. Во-первых, он был христианином, во-вторых, никогда его и не имел. Нож не считается. Нож – это всего лишь орудие, облегчающее жизнь.

Дом Кэррингтона находился между двумя водохранилищами, около тридцати миль к юго-востоку от Лондона – пусть не в самом дорогом и престижном районе, но близко от него. Тут, как и везде, местоположение на карте и архитектура здания зависит от социального статуса владельца. Кэррингтон еще не мог бы себе позволить себе дюжину спален, вертолетную площадку и спа, но это был добротный двухэтажный дом с бассейном, каминами, выдержанный в георгианском стиле и окруженный высокой решеткой. Дом окаймляла хорошо политая зеленая лужайка, там и тут возвышались одиночные деревья, напротив входа ровной полосой стояли те вечнозеленые растения, которые всегда нравились Марине, и названия которых он не знал. Те, что не лиственные и не хвойные, но пахнут иголками. А вот и нововведение: по периметру здания установлены камеры. Хозяина можно понять – дом стоит на отшибе. Решетка не вызывала желания прикасаться. Вряд ли она под током, но проверять самостоятельно не хотелось. Не дом – крепость.

На втором этаже горел свет, время от времени вдоль окон мелькала тень, когда хозяин переходил из комнаты в комнату. Кажется, он был один.

Опускались сумерки. Согласно логике жанра, Иннокентию Борисычу предстояло проделать какой-нибудь героически-киношный трюк, чтоб добиться успеха. Плохо то, что героем он не был и трюки не любил.

Ворота закрыты. Высота забора чуть больше двух метров и сверху он заканчивается острыми железными кольями. Джеки Чан легко бы перемахнул через такое препятствие, но Иннокентий Борисыч не был Джеки Чаном. Дольф Лундгрен и Стивен Сигал оглушили бы охранника и въехали бы в дом на машине – но тут не было охраны, а машина Иннокентия Борисыча – это, можно сказать, драндулет.

Поэтому он сделал вещь, до которой никогда бы не опустился ни один приличный герой: он нажал кнопку домофона и долго слушал, как где-то в глубине разливается звон. Наконец, с той стороны ответили.

– Кто вы? Что вам надо? – В голосе, если это не искажение звука проводами, звучало напряжение. Хотя кто их, иностранцев, поймет. У них другие интонации.

– Мне надо поговорить с вами о книге. Меня зовут Мишкин, я из России.

Может, показалось, но дыхание человека с той стороны стало более частым и громким, а перед ответом пролегла небольшая пауза.

– Приходите в офис! Завтра, в приемные часы!

Неожиданно для себя, он соврал:

– Завтра я не могу. Мой самолет улетает рано утром.

– Ничем не могу помочь! Уходите! Иначе я вызову полицию.

Щелчок. Конец разговора.

Вот теперь приличный герой должен был бы пойти на абордаж. Вломиться в дом, уложить слуг, поймать хозяина, приставить к его горлу нож и сказать что-то типа «Я же тебя предупреждал!»

Иннокентий Борисыч встряхнул головой, чтоб отогнать назойливые штампы. Так делалось в фильмах его молодости. Хотя он уже давно не смотрел телевизор, образы из прошлого выскакивали в самые неподходящие моменты.

Вместо этого он повел себя как старый дурак, на которого и был похож: несколько раз обошел вокруг дома, постоял тут, постоял там, посмотрел на окна, сел в машину, вышел, снова сел, несколько раз позвонил. Все это время человек в доме – он видел краем глаза – двигался от окна к окну, следуя за его перемещениями. Наконец, престав изображать нерешительность, Мишкин сел в машину и уехал. Но отъехал он недалеко, через несколько сот метров, когда, по его расчетам, человек в доме перестанет его видеть, Мишкин притормозил, выбрал место и въехал в заросли, окружающие дорогу. Тут он вышел из машины и пешком вернулся к дому. Найдя более-менее сухой участок за стволами буков, он сел ждать. И ожидания оправдались. Прошло не более часа, как свет в доме погас, затем хлопнула боковая дверь, загудел мотор – Мишкин вскочил и побежал к машине. Он едва успел добраться до нее, как мимо промчалась красная спортивная машина – в марках он не разбирался, но это была как раз такая машина, какую выбирают старые козлы, в надежде понравиться молодым девушкам. Он завел мотор и поехал следом.

Вряд ли драндулет его выдержал бы гонку, если б Кэррингтон убегал от погони, но, к счастью, Кэррингтон не спешил. Как благонадежный гражданин, он ехал на каких-то пятидесяти милях в час. Что делать, когда их путь закончится, Иннокентий Борисыч пока не решил.

Залитая светом фонарей дорога просматривалась далеко. Серый драндулет Иннокентия Борисыча не выделялся из ряда едущих по ней машин, в то время как ярко-красная машина его оппонента заметна издали. Мишкин старался поддерживать одинаковое расстояние, но вот красная машина стала ускоряться и потихоньку увеличивать расстояние между ними. Вздохнув, Иннокентий Борисыч нажал на газ. Пятьдесят восемь – слишком много для того, кто не ездил десять лет. Но вдруг, когда уже казалось, что догнать Кэрингтона не удастся, красная машина задергалась и остановилась на обочине. Разогнавшийся Мишкин не сразу успел отреагировать и чуть не проскочил мимо. Он остановился буквально через тридцать метров, потом сдал назад и тормознул возле красной машины.

Из красной машины никто не вышел, как было бы естественно сделать, если б лопнуло колесо, или сломалось что-то в моторе. Причина стала ясна, когда Иннокентий Борисыч подошел к машине.

Кэррингтон – мужчина плотной комплекции, высокий, обычно краснолицый и видный, лежал на спинке сидения. Его бледное лицо залито потом, глаза помутнели и ввалились, дыхание поверхностно. Ослабевшие руки и ноги, как у игрушки, повернуты неестественно, словно сила, приводившая все это в движение и державшая тело в собранном состоянии, ослабела, и больше не имела власти над лежащим человеком.

– Что с вами? – Спросил Иннокентий Борисыч. Он догадывался, что. У Марины иногда случались обмороки, а человек, на которого он смотрел сейчас, выглядел как она в такие минуты. – Сердце?

– Дда… – слабо выговорил человек.

Тут бы помог корвалол, но… Иннокентий Борисыч похлопал себя по карманам. Сам он не был сердечником, в отличие от Марины, но до ее смерти… исчезновения, имел привычку носить с собой таблетки – на всякий случай. Никогда не знаешь, когда с ней случится опять… Но были ли таблетки в этой куртке? Все-таки, прошел почти год.

Он ничего не покупал себе за эти месяцы. Не было необходимости. И ничего не вынимал из карман с прошлого сезона. Марина погибла… пропала в октябре, сейчас сентябрь. Это должно быть где-то тут.

Таблетки нашлись во внутреннем левом кармане. Почти использованная упаковка, осталось три штуки. Мишкин достал одну, подумал и добавил еще одну. Оттянул нижнюю губу Кэррингтона и впихнул таблетки ему в рот. Затем вызвал скорую, сел на соседнее сидение и ждал, пока не наступят изменения. Мимо пролетали машины – разного цвета и разных форм, но все больше семейные малолитражки. Время шло, где-то там ехала скорая, а человек на соседнем кресле постепенно розовел и приходил в себя.

– Спасибо. – Наконец пробормотал Кэррингтон.

– Да, сколько угодно, – невпопад ответил Мишкин.

Удивительна ирреальность этого момента: ночь на дороге, холодный ветер чужого мира, вот он сидит в машине, он, толком не умеющий водить. Вот его враг лежит рядом – слабый и беспомощный, и скоро приедет скорая и враг – теперь просто больной человек, загнанный в угол собственным страхом.

– Это ты искал меня. – Полуутвердительно сказал человек.

– Да.

– Что ж, ты меня нашел.

Да, он нашел его и теперь боялся спросить – боялся того, что может принести ответ.

– Кто дал тебе книгу? – Спросил он.

– Какую книгу?

– Ты знаешь, о какой книге идет речь.

Кэррингтон промолчал, затем ответил:

– С самого начала от нее неприятности. Я знал, что она меня доконает, но не мог отказать ему.

– Кому?

– Моему компаньону. Неофициальному. Если ты кому-то об этом скажешь, то я с ним не знаком.

– Как его зовут?

– Ахмад Форш. Он держит игровые заведения, он из восточного квартала, один из заводил. Я не хочу знать, чем он занимается, но он вложил в мое дело деньги. Я не мог ему отказать.

– А он откуда ее взял?

– Его попросил кто-то, кому он не может отказать. Не знаю, я не спрашивал. О таком не говорят.

– Хорошо, еще один вопрос. Книга была на английском языке?

– Писал иностранец, текст пришлось редактировать. Но совсем немного. Да, она была на английском.

– Спасибо.

Кэррингтон слабо улыбнулся:

– Приятель, тебе было бы лучше, если б ты не нашел меня сегодня. Поверь.

Мишкин вышел из машины. В отдалении уже мигали огни скорой. Он дождался ее, ответил на неизбежные вопросы, дал номер телефона, послушно выслушал выговор за вмешательство, обещал прибыть в суд, если понадобится, и отбыл. До Лондона оставалось не более десяти миль, и где-то в этом городе находился Ахмад Форш, по словам Кэррингтона, настолько опасный, что лучше его не знать.

Чем он занимается? Наркотики, незаконная иммиграция, эксплуатация нелегальных мигрантов или всем понемногу? Более существенный вопрос: где его найти?

Поиск короля арабских разбойников Мишкин начал на следующее утро. Бродить по ночному городу он считал глупым и у себя в Киеве. Еще глупее делать это там, где ты не знаешь вообще ничего.

Оставалось только пожалеть, что сейчас при нем не было обоих парней. Дима, в силу профессии, должен был знать об этом чуть больше, ну а уж Сережин опыт вообще неоценим в данной ситуации. Все его сведения о преступном мире ограничивались криминальной хроникой и все теми же фильмами конца 90-х.

Однако, Кэррингтон упомянул восточный квартал – надо полагать, не в территориальном смысле «восточный», и упомянул игровые заведения.

Поиск «восточного квартала» Мишкин начал с ближайшего паба. Тут он с удивлением обнаружил, что пабы открываются не раньше одиннадцати. Пришлось потратить это время, слоняясь по улицам. В магазинчике на углу он раздобыл кусок колбасы, хлеб и воду, в ближайшем сквере на скамейке сделал привал. Ну вот, если у кого-то из прохожих есть иллюзии о том, как завтракают русские туристы, то, пожалуйста, подходите и смотрите. Светило солнце, воздух был по-утреннему свеж, чирикали вездесущие воробьи. Иннокентий Борисыч втянул в себя воздух и подставил закрытые глаза свету. Марина иногда замечала, что он невнимателен. Когда они куда-либо шли, он всегда о чем-то говорил, это обычно было что-то важное. А она невпопад прерывала его рассуждения восклицанием вроде «Посмотри, какое дерево!» или «Какое темное сегодня небо!» Он с удивлением обнаруживал тогда, что почти не видит окружающий мир. Видеть, как видела она – в ярких и подробных оттенках, он мог лишь иногда, когда его голова не была занята решением очередной задачи. Т. е., почти никогда. Последние месяцы, после того, как ее не стало, он иногда насильно останавливал рассуждения и начинал присматриваться к месту, в котором эта прихоть заставала его на этот раз. Сегодня был свет, узкая дорожка аллеи в просвете между дорогами и домами, стволы тополей и ив. И мокрый воздух, пахнущий близостью моря. Все, пора.

Остаток дня прошел в скучнейших перемещениях от паба к пабу, от памятника к памятнику, от квартала к кварталу. В разных местах он ненадолго останавливался, играл роль скучающего иностранца, чудака, захотевшего понюхать экзотики.

К десяти вечера он знал все так же немного: Ахмад Форш – франко-алжирец, хозяин нескольких ночных клубов из тех, что подешевле, и с плохой репутацией, забитых, в основном, молодежью Ист-Энда. Если он занимался чем-то еще, то случайные собеседники обсуждать это не собирались. Так разговоры довели его до клуба «Риал» – вот уж место, где он сам себя не ожидал бы встретить.

Низкий потолок, темнота – даже не полутьма – прорезаемая всполохами света, не музыка, а белый шум, толпа беснующихся подростков, неприятные запахи, полурасслабленные тела, глаза, лишенные смысла. Общий тон – подражание «Матрице». Брр. Он выделялся на фоне этих детей, как страус в курятнике, но, кажется, в целом зале некому было обратить внимание на явную нелепость. Впрочем, присмотревшись, Иннокентий Борисыч выделил в толпе несколько человек своего возраста. Все они старались быть похожими на подростков – те же наряды, те же позы, прилизанные лица, дурашливый смех. Легкий секс и доступные наркотики – вот, что приводит их сюда.

Этот клуб принадлежал Форшу, и по нескольким сорвавшимся днем репликам, можно предполагать, что Форш часто наведывается сюда.

Протолкнувшись через пеструю толпу к бару, растолкав пьяниц у стойки, он справился о Форше у бармена. Тот ответил что-то невразумительное, в смысле, что хозяина нет, и не будет.

– Хорошо, я подожду. – Сказал Иннокентий Борисыч.

– Хорошо, ждите. – Невозмутимо отозвался бармен.

Ожидание ни к чему не привело. Форш, если и был там, показываться не собирался, а врываться во внутренние помещения, распахивая ногой двери и стреляя во все, что движется, опять же, Иннокентий Борисыч не планировал. Вместо этого он оставил бармену записку с номером телефона и адресом, с настоятельной просьбой передать ее Форшу и бумажкой в двадцать фунтов. Бумажку бармен принял, презрительно скривив губы. Кажется, это все, что можно было тут сделать.

И даже более чем. На улице Иннокентий Борисыч убедился в успехе своих действий. От самого клуба за ним шли трое. Не вплотную, но и не отставая, они уверенно преследовали его, зная, что рано или поздно они окажутся в пустынном месте, где больше не будет никого. Будучи чужаком и не зная территории, Иннокентий Борисыч не сомневался, что момент этот настанет даже раньше, чем они ждут.

Неожиданно темный силуэт выскочил навстречу. Сзади обрушился удар, другой. Падая, Мишкин увидел их лица. «Убьют», понял он.

Из дневниковых записей Марины

Ты все время занят. Ты приходишь с работы, но и дома говоришь только о работе, о своих встречах, чувствах, делах, отношениях с другими людьми. Когда последний раз ты спрашивал, чем я занималась сегодня днем? Чем я живу, о чем думаю? Ты ничего не знаешь обо мне. А я знаю о тебе все. Если какая-нибудь женщина придет и скажет вдруг: «Мадам, я любовница Вашего мужа» – я только рассмеюсь в ответ. Потому что я знаю о каждом часе твоей жизни. Но обо мне ты не знаешь ничего, кроме моей внешней оболочки. Ты поставил меня на постамент под названием «идеальная жена», и теперь я не могу шевельнуться, не могу вздохнуть. Я не живу, я стала статуей. И любишь ты не меня, а статую. Ты меня не любишь.

Лондон, 2005.

Первый же удар согнул его пополам, второй – сзади, должен был попасть по затылку и разбить его голову, но, в тот момент он уже падал, согнувшись. Уже возле земли неловко повернулся на бок и увидел их лица. Стоявший ближе всех занес ногу для удара. «Убьют», понял Мишкин. Это была холодная констатация факта. Когда-то давно он занимался айкидо, как множество молодых людей в девяностых. Но это было двадцать лет и двадцать килограмм назад, до сломанного носа, вывихнутой челюсти и поврежденной спины. Против четырех – молодых и здоровых – никаких шансов.

Удары продолжались, но вдруг он понял, что слышит лишь звуки ударов, а боль – это боль от уже нанесенных. Кто-то дрался, но его больше не били. Раздалось несколько криков, затем звуки драки смолкли, кто-то помог ему подняться и куда-то повел. Следить за событиями было сложно, темнота урывками наползала и отползала обратно, затаиваясь, как зверь в засаде.

Когда он пришел в себя настолько, чтоб видеть и думать, они уже ехали в машине. Мимо мелькали огни улиц. За рулем сидел Сережа.

Как же хорошо! Жить, просто жить…

– Вы с ума сошли! – были первые Сережины слова. – Вам нельзя ходить по городу одному. А вы к тому же нашумели, только ленивый не слышал о том, что вы ищете Форша.

– Да, получилось плохо. – Констатировал Иннокентий Борисыч. – Спасибо, Сережа. Огромное спасибо. Ты спас мне жизнь, они меня чуть не убили.

В ответ тот что-то пробурчал.

– В отеле что-нибудь осталось? – Через некоторое время спросил он. – Что-то нужное? Документы, деньги?

– Деньги.

– Сколько?

Мишкин ответил, Сережа присвистнул:

– Придется заехать. Риск, конечно, но вряд ли они успели… Я пойду. С таким лицом вам нельзя.

Под отелем машина простояла ровно пять минут. За это время Сережа успел взять из камеры хранения деньги и выписать Мишкина из номера. Выскочив из отеля, он быстро нырнул в машину и резко стартовал. Похоже, порывистость была в его характере. Вряд ли за ними действительно кто-то так уж гнался.

Квартиру, в которую Сережа привел Иннокентия Борисыча, снимал кто-то из русских иммигрантов. Она находилась в недорогой части города, состояла из трех комнат с кухней и ванной, в каждой комнате жило несколько человек. Все это были заробитчане – некоторые на легальном положении, но многие жили по просроченным визам, перебивались мелкими подработками и искали способы остаться. У Сережи тут был свой угол, с большинством соседей он состоял в приятельских отношениях. Можно только удивляться, как много он успел за такое короткое время. А ведь они с Димой его сильно недооценивали!

– Итак, – сказал Иннокентий Борисыч, добравшись до спокойного угла, где можно было примоститься. Боль в животе стихала, голова прояснилась. – Что ты узнал?

– Вы были правы. Это было похищение.

Первое подтверждение того, что Марина жива. До сих пор это были не более чем фантазии озабоченных друзей, стремление мужа справиться с горем. Но все это не имело и капли доказательности, и, как песочный замок, грозило быть смытым первой же волной надвигающихся фактов.

Иннокентий Борисыч шумно вздохнул и закрыл глаза. Он бы должен радоваться, но почему-то хотелось плакать.

– Это доказано? – Спросил он.

– Вполне.

– Как?

– Мы нашли исполнителей. Тех, кто разбил машину и транспортировал женщину.

– А они не могли придумать это под давлением, гм, ваших людей?

– Нашли ее вещи – сумку и кое-какие бумаги. Мы пока не знаем заказчика… вернее знаем, но… – он замялся.

– Продолжай.

– Челюсть сам назвал этого человека. Они были знакомы – много лет назад. Но мы знаем, как его звали тогда, мы не знаем, как его зовут теперь, и где он живет. Ничего, кроме предположений.

Повисла тишина. Вопрос, которого он до сих пор тщательно избегал, теперь громко требовал, чтоб его задали.

– Что их связывает? – Наконец спросил Иннокентий Борисович. – Что общего у Марины с Челюстью?

Он был готов ко всему. Что у нее был любовник, что любовник ее бандит, что она вместе с ним разрабатывала план нападений, воровала брильянты – что угодно, но только не то, что услышал в ответ.

– Они вместе учились.

– Что?

– В университете. Они были однокурсниками, он тогда еще не был… Челюстью. Ну, вы понимаете, девяностые. Тогда много чего происходило. Они были друзьями. Потом его посадили. Понимаете, ему приятно видеть ее имя в газетах. Он часто говорил, что умный человек пробьется и без чужой помощи, и всегда приводил в пример Марину Сергеевну.

– И поэтому он приставил ко мне тебя?

– Он меня не приставлял.

– В смысле?

– Я вызвался сам.

Как говорила Алиса, «все страньше и страньше».

– Почему?

– Я его племянник.

– Ну и что?

– Да он мне все уши прожужжал, когда я поступать собирался. Пойди туда, пойди сюда, Марина то, Марина се. Ну, я и поступил. Марина Сергевна вела у нас историю культуры.

Тут Сережа почему-то покраснел и свернул тему. Иннокентий Борисович не настаивал. Для одного дня достаточно откровений. А если, как он подозревал, что-то оставалось за скобками Сережиного рассказа, то у каждого мальчика должны быть свои секреты.

И все-таки Сережа не утерпел. Ночью, когда все улеглись и засыпали, он сказал:

– А я вас тогда видел. Вы приходили на факультет. С цветами.

Иннокентий Борисыч не ответил. Когда-то, действительно, он приходил на факультет с цветами. Когда-то давно, и безо всякого повода. Но потом все реже и реже.