Текст книги "Марина. Хорошо ли ты меня знаешь (СИ)"

Автор книги: Ореанна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Ч.2. 12. Последствия

Новое платье короля

Было бы намного проще, если б жизнь была коротка. Если б люди рождались здоровыми и счастливыми, жили до первых признаков дряхления и умирали молодыми. Если бы за этой жизнью не следовало ничего иного. Если жизнь коротка и конечна, то ничто из сделанного не ударит вслед и не потребует ответа.

Так жили бы они – давая волю любым страстям и даже мелким желаниям, не ведая последствий своих дел. Ни горе, ни боль, ни гибель чужая не вызывала бы в них отзыва. И сами, страдая, ожесточались бы они, не видя ни капли сочувствия в ответ.

Но тогда они были бы животными.

Стамбул, 2011.

Она ушла, а я шел за ней следом. Мужчины пожирали ее глазами. И я знал, что ничем не отличаюсь от них. Что так же пялюсь, как мальчишка на пляже, и что нет ни единого шанса, что она обернется.

Я знал, что это то, чего я хочу. Не из-за красивой округлой попы, едва очерченной юбкой, не из-за мягких рук, не из-за чего-то, что было сказано, а потому что когда-то давно с ней было тепло и уютно. С ней я чувствовал себя любимым и защищенным от всего, а без нее – потерянным. Потерянным я прожил тринадцать лет.

Я знал, что этого хочет она. Об этом мне сказало ее лицо. А я умел читать ее лицо. Знал, что она стала бы это отрицать из-за ложного чувства долга. Она сказала, что замужем, но разве она не была замужем за мной? Намного раньше, чем ее встретил тот другой.

Это было мое право после всех этих лет

Прямо оттуда я позвонил своему агенту. Тому, через которого доставал информацию о ней. После того, как я сказал, что мне от него нужно, он отшатнулся и отказался работать со мной впредь. Пришлось искать другого, самостоятельно сделать это невозможно и в чужой стране сложнее, чем дома. Хотя, с другой стороны, кто бы нашел меня после того, как я уеду отсюда, даже если станут искать? Но я сделал все так, чтоб искать не стали.

– А почему вы не думали о разводе? То есть она ведь могла бы передумать, если бы вы попросили…

– Не могу сказать тебе, Птичка. Почему-то это не пришло мне тогда в голову. Хотя несколько минут я думал о том, чтоб убить ее мужа.

Птичка ахнула.

– Но вы же не…?

– Нет, – усмехнулся он.

– Я нашел замену, – продолжил он, как обычно, после паузы, глядя в окно, будто пересказывал нечто, проецируемое на невидимый экран за стеклом, – Из местных нашлось несколько – правда, пришлось поискать. Это потребовало времени, подготовка… но лучше тебе не знать. Но мне нужен был надежный, доверенный человек, поэтому я вызвал Тимура.

– Как Тимура? Тимура? Мужа Сонай? А она знает?

Птичке стало страшно. Оказывается, ее семья – не простые законопослушные люди. Она привыкла уважать мужа Сонай, а саму Сонай считала самым близким себе человеком. Неужели та знала? Внезапно ей стало холодно.

– Как… как это произошло? – спросила она.

– Ее остановил патруль. Однажды, несколько месяцев спустя. Затем самолет. Машину разбили, так, чтоб создалось впечатление аварии. Нужные люди подписали протокол, дело было закрыто. Ее никто не искал.

Киев, 2005.

Известие о смерти жены не вызвало у Мишкина шока, вопреки ожиданиям друзей. Ей уже бывало плохо, и свои действия в случае ее смерти он продумывал. Прежде всего, следовало закончить текущие проекты и составить план публикаций на следующие несколько месяцев. Ядро планируется обычно заранее, а более подвижную часть пишут младшие сотрудники уже накануне сдачи номера. Собственно, журнал, требующий внимания, был у него только один, остальные – типичные поделки-однодневки. Так что работы немного. Затем ввести в курс дела заместителя. Решение примут владельцы, но, вероятно, это будет ***. Раздать лишние вещи. Кота отвезти в деревню. Сменить работу и пойти в Голосеевскую пустынь. Это не будет быстро, не будет просто, но это то, чего он всегда хотел.

Однако план так и остался планом. Марину похоронили – то, что от нее осталось – а он все чего-то ждал. Иногда он ударялся в лихорадочную деятельность, а иногда бесцельно слонялся по квартире. Прислушивался к шумам, затем выключал телефоны, затем включал их вновь. Будто вот-вот откроется дверь, и она придет с работы. Или раздастся звонок – и в трубке будет ее голос.

И однажды телефон позвонил.

Из дневниковых записей Марины

Насилие – излюбленная тема любовного романа. В этом нет ничего удивительного, мы все поймем, как только спросим себя об аудитории этого жанра.

Итак, это история – о девушке неопределенного возраста от пятнадцати до тридцати, росшей под гиперопекой, но чаще всего – с угрозой для жизни либо в условиях депривации родительской любви. Родители у нее, как правило, или отсутствуют, или есть, но очень заняты, или слегка того. Это объясняет отсутствие друзей, жизненного опыта и энциклопедические знания героини в вопросах философии при почти полном отсутствии таковых по вопросам физиологии половых отношений. Она, каким-то образом, попадает на глаза развращенному проходимцу на десять-пятнадцать лет старше с демоническими чертами в его, безусловно, мужественной внешности, с безнадежно испорченной репутацией, но яркими искрами порядочности в душе. Во всяком случае, он, перепробовавший десятки и десятки женщин, вдруг понимает, что лишь она способна возродить его вянущую душу, вернуть его на стезю порядочной семейной жизни и, что одно и то же, отучить от волокитства. Но, поскольку, по невинности своей, барышня упорно не понимает намеков, ее нужно научить понимать свое счастье. И вот, он ее похищает и начинает уговаривать, или же просто насилует. После непродолжительной борьбы нахлынувших по этому поводу чувств с феминистическими убеждениями героини, все становятся счастливы. Этому особенно способствует вновь развившаяся у героя импотенция по отношению ко всем остальным особям женского пола на фоне происков гнусных злодеев. Таков, вкратце, наиболее частый сюжет, предлагаемый женщинам как модель отношений полов. Все это бывает немного волнительно, возбуждающе и раздражающе одновременно.

Но частый – значит, востребованный. А теперь спросим себя – кого может притягивать однотипное повторение историй о соблазнении и насилии?

Если это женщина, то женщина, которой запрещено свободное проявление чувств, выбор мужчины, открытое общение с ним и секс. Либо потому, что это еще молодая девушка, которая боится родительских запретов, либо потому, что это замужняя женщина, которая переживает потерю молодости, скуку, усталость от монотонной семейной жизни и лишь в такой форме может еще раз напомнить себе о том, что когда-то все это принадлежало и ей – и молодость, и невинность, и первое замирание духа при поцелуях, и соблазн. Ей, выбывшей из игры, нельзя нарушить правила, не почувствовав себя плохой. Но трюк с насилием позволяет это сделать – вроде бы и не виновата, и все получается! Так, бывает, что молодые девушки притворяются пьяными, чтоб намекнуть парням, что вообще-то я ни-ни! – но сегодня можно.

Хуже, если это нравится мужчине. Это уже симптом.

Еще хуже, если это экранизируют и показывают совсем молодым мужчинам, которые чистосердечно верят в то, что показанное – правда. Так появляются мужчины, искренне верящие в то, что женщинам нравится, когда их насилуют.

Стамбул, 2011.

Дениз сидит в «Зеленом псе», ожидая Догукана. Рассматривает других посетителей и медленно пьет свой чай. Сидеть просто так ему неловко, а Догукан задерживается, впрочем, как всегда. В кармане брюк у него лежит маленькое приспособление, совсем как в фильмах, и ему никак не удается об этом забыть. Рука так и тянется к карману, чтобы похлопать и еще раз убедиться в том, что все на месте и никуда не выпало. Ему кажется, что все в чайной приглядываются к нему, кто, скосив глаза, кто, как бы случайно, обернувшись.

Подошедший Догукан плюхается на соседнее сидение и глупо ухмыляется. Дениз снова поражается тому, как пускают в приличное общество человека с таким лицом – кажется, все пороки обозначены на нем. Лживость, похотливость и злобность. Пока Догукан вполголоса ругает кого-то, чем-то ему не угодившего, Дениз борется с желанием уйти или что-нибудь сказать, но, преодолев себя, успокаивается. Заказывает еще чай для себя и Догукана.

– Нашел что пить! – Возмущенно бурчит тот. – Вино закажи!

Дениз берет вино, возвращается и незаметно нажимает кнопку в кармане.

Первый стакан Догукан выпивает залпом, после чего его лицо расслабляется.

– Так зачем ты меня звал? – Спрашивает он все еще сварливо, но намного спокойней.

– Понимаешь, скоро проверка. Я не смогу изменить списки, если недостачу обнаружат, меня могут поймать.

– А от меня чего ты хочешь?

– Помоги мне!

– Причем тут я?

– Это же ты меня во все это втянул!

– Ты, дорогой мой, дурак. А за глупость надо платить. Ты сам вляпался по самое «не могу» и не надо никого винить.

– Но ты меня шантажировал!

– Шантаж – громкое слово. Его теперь употребляют все, кому не лень.

– Твои люди избили меня, сломали мне палец.

– Ты сам-то слышишь, как смешно это звучит? Пальчик сломали ему, ха-ха! – Он налил еще, прихлебнул, и сказал резко и зло, – ты был должен им деньги!

– Я был должен тебе – за наркотики и проституток, которые ты мне давал. Если б не ты, я никогда не попробовал эту дрянь, и не задолжал бы столько денег.

– Тебя никто не заставлял брать это.

– Да….

– Ты что же думал, все уже закончилось? Один раз оказал услугу – и все?

– О чем ты?

– Ты, милый мой, теперь не отвертишься. У нас есть подписанные тобой бумаги. Ты будешь работать на нас и дальше.

– Я уже все отдал.

– «Все» – не бывает. Или ты забыл, что я могу сделать с твоей сестрой?

«То же самое, что ты сделал с Карой?» – хотелось спросить Денизу, но он сдержался – нельзя вмешивать ее имя во все это. Видимо, колебания, которые отразились на его лице, Догукан понял по-своему, потому что он рассмеялся и заговорил покровительственным тоном:

– Я так и знал, что ты меня поймешь. Нет, нам теперь с тобой долго работать.

– Не с тобой. – глухо произнес Дениз. – Только не с тобой.

– Эй, это еще что значит?

– Если я буду работать с вами дальше, я хочу поговорить с твоим начальником. Или его нет? Кто главный, ты?

Кая фыркнул. Признать, что не он главный где-либо ему было неприятно.

– С чего бы это?

– Дело есть.

– Ай да тихоня! А ты и сам не промах. Тоже хочешь пролезть наверх?

– Это серьезное дело.

– Такое серьезное, что об этом нельзя сказать мне?

Лицо Кая приблизилось, зрачки опасно сузились.

– Нельзя. Если только ты не хочешь, чтоб твой дядя содрал с тебя шкуру.

– Плевал я на дядю.

– С чего бы это?

– Не твое дело! Ладно, я скажу кому надо. Если – слышишь! – если они решат снизойти до тебя, позвоню. А теперь мотай отсюда! Надоел!

И замечательно! Все, что надо было, Дениз уже записал. А теперь он с удовольствием воспользовался возможностью уйти.

Эта – уже детективная – интрига завязана на деньгах и политике. Троюродный дядя Кая собирается стать директором большого предприятия. Другой человек тоже хочет стать директором того же предприятия. Ему может помочь в этом скандал, который непременно возникнет, если сведения о беспутном племяннике просочатся в прессу. Он даже очень на это рассчитывает. К счастью, связи в полиции делают это возможным.

Ч.2. 13. Шизофрения обыкновенная

Дикие лебеди

Сколько раз, глядя в небо, в которое улетели ее братья, Элиза мечтала вот так же полететь ввысь. И лишь только потому, что она родилась не мальчиком… положим, она сама виновата, что теперь братья летают, вместо того, чтоб занимать подобающее им место во дворце. Каким именно образом, она не знала, но наверняка виновата. Кто же еще?

Но ведь они летают!

Вернувшись домой с закатными лучами, они начинают жаловаться и ныть. И ветер, дескать, не тот, и еда не вкусна, и жен в небе не найти.

Но ведь они летают!…

Много позднее, выйдя замуж за принца, сплетая нить за нитью в его, пронизанном завистью, дворце, слушая ворчание свекрови и королевских невесток, она лишь плотнее смыкала губы и вздыхала. Остаться наедине с собой ей удавалось по ночам. Тогда, встав с кровати, подходила она к окну и долго-долго смотрела в черное небо, вспоминая о тех, которые летают…

Хотелось бы туда, но – но! – она действительно любила своего мужа и боялась потерять его – до заикания, до дрожи в коленках. И что по сравнению с этим полеты, небо и описание красот, когда чудо – вот оно, ходит рядом, живое и теплое, и к нему можно прикоснуться.

Стамбул, 2011.

– Я знал, что гордость не позволит ей признать мою правоту, и сначала она будет чувствовать себя оскорбленной. Но я рассчитывал на то, что со временем она вспомнит, как хорошо нам было. Теперь, когда уже ничего нельзя изменить и когда от нее больше ничего не зависит – ни долг, ни чувство вины не сможет быть аргументом против меня. Ведь, приняв решение за нее, я освобождаю ее от них.

Теперь, когда для старых знакомых она мертва – ни семья, ни кто-либо еще не может требовать от нее исполнения какого-либо долга. Это свобода, о которой я сам бы мечтал, и теперь я подарил это ей.

– И что?

– Как ты понимаешь, происшедшему она не обрадовалась. Первое, что она сделала, проснувшись – ударила меня в… было больно.

Птичка покраснела.

– А… а потом?

– Несколько дней она кричала, швыряла в меня всем, что попадало ей под руку, и ругалась. Я хорошо знаю русский язык, я думал, что хорошо знаю русские ругательства, но там были некоторые выражения, которые… наверно, новые.

– А дальше?

Только спросив, она поняла, что возможные ответы связаны с очень интимными вещами. Ведь он жил с этой женщиной. И значит…

Воображение быстро дорисовало ей сцены, которые даже не должны бы приходить в голову порядочным девушкам. От этого ей захотело провалиться сквозь пол, только побыстрее, пока господин Новази не успел разглядеть, что творится у нее в голове и не выгнал из кабинета.

Господин Новази, однако, был невнимателен и даже не заметил ее смущения.

– А потом, Птичка, я понял, что угодил в западню. И это заняло у меня очень много времени. Я дозревал очень медленно, пока не осознал, в чем заключалась беда. А до тех пор все было очень плохо.

– Плохо?

– Я привез ее домой. И мне пришлось выкинуть все телефоны, перекрыть окна, выгнать слуг, кроме самых доверенных, и следить за дверями. Я не мог никуда с ней пойти, потому что каждая попытка заканчивалась одинаково – я перехватывал ее недалеко от телефона. В кафе, в гостиницах, в магазинах. Она проявляла большую изобретательность в своих попытках убежать от меня.

Что любят женщины? – думал я. Обычно женщины любят путешествия, украшения и красивую одежду. Но оказалось, что путешествовать мы не можем, появляться где-то на людях нельзя. В доме царила враждебность. Красивые наряды не имели смысла. Говорить нам было не о чем.

Так мы прожили бок о бок несколько месяцев. Днем она закрывалась в своей комнате, а вечером не разговаривала со мной. Я никуда не выходил, не мог – из страха, что пока меня не будет, она убежит. Я превратился в цепную собаку, сторожащую сокровище, которое она не может ни съесть, ни отдать кому-то еще. Это было мучительно, и больше всего – мне самому.

– И между вами не было…?

– Что?

– Вы не пытались?

Птичка отчаянно пыталась сформулировать вопрос, но это ей не удавалось. На самом деле ей хотелось сказать: «Уважаемый господин Новази, не может быть, что сделав все это, вы ни разу не занимались сексом с этой женщиной». Но спросить об этом у него?

– Так вы и она… вы не?

– Нет, этого между нами не было.

Ах, как было это важно услышать! Какой камень упал с души Сезен-Марты! Словно солнце опять засияло, и, если б рядом не было Омара, она запрыгала бы по комнате, щебеча от счастья.

Сквозь эту радость пробился голос, возвращая ее к действительности.

– Был, правда, однажды момент, когда мы чуть не упали в объятия друг друга. Был – и прошел.

Стамбул, 2005.

– Соль?

– Спасибо.

Ужинали они всегда вместе, на этом он сумел настоять. Но, чаще всего, ужин проходил так же молчаливо и холодно.

Мужчина встал и, пройдя несколько шагов, передал женщине соль. Для этого ему пришлось обойти угол стола и сделать несколько лишних движений, хотя это было необязательно. С того места, где она сидела, она и сама могла бы достать солонку. Но ему нравилось формальное соблюдение правил. Огромный стол в полупустой кухне, мерцание приглушенного света, богатая сервировка, дорогие наряды, которые он носил так, словно это были простые джинсы и рубашка, она – как забавную, но нелепую навязанную игрушку, от которой нельзя избавиться, не обидев дарителя.

Оба немолоды и красивы. Он – высокий, крепкий, она – женственная и нежная.

Ужин прошел в молчании. Закончив, оба перешли в салон, где предстояло провести несколько часов перед сном. Женщина взяла книгу и сделала вид, что читает. Хотя она не забывала перелистывать страницы и смотреть в текст, было видно, что мыслями она блуждает где-то далеко. Образы, мелькающие перед ее глазами, отсвечивали на лице то нахмуренными бровями, то мечтательно-ласковой улыбкой, то скрытым смехом в глубине глаз. Так было всегда, он знал эту ее привычку смеяться и радоваться чему-то своему, невидимому снаружи. Но последнее время смех бывал редко, а горечь и грусть – постоянно. Этим молчанием она отгораживалась намного лучше, чем если бы использовала слова или ставила требования. Темно-лиловое платье, так хорошо подчеркивающее фигуру, не делало ее доступнее. Все те дни, что она провела в его доме, он делал попытки сблизиться, но каждый раз натыкался на это тихое «нет».

– Марина!

Вздрогнув, она машинально захлопнула книгу. И вопрос, наконец, вырвался из него. Измученно и враждебно.

– Чего ты хочешь от меня?

– Чего я хочу от тебя?! – Она рассмеялась хрипло и зло. – Ты знаешь, чего.

– Я не могу это сделать.

– Почему?

Она просто отмахнулась. Этот разговор происходил у них уже многократно, и доводы были не интересны обоим. Но он, все же, повторил.

– Ты прекрасно понимаешь, что и сама не сможешь вернуться. Тебе некуда возвращаться. Для них ты мертвая. Как ты объяснишь своему мужу, что провела полгода с другим мужчиной?

– А мне нечего объяснять. Я скажу ему правду.

– Что? Думаешь, он поверит?

– Господи, да когда же ты поймешь? Не важно, поверит он мне или нет, важно, что все мы перестанем врать.

– Ты же не хочешь меня убедить в том, что он один из тех современных мужей, которым все равно, изменяет ли им жена и с кем.

– Нет. Он не из тех современных мужей – если такие вообще бывают. Но дело же не в этом! Представь себе, что женщина, которую ты любишь…

– Женщина, которую я люблю – это ты.

– Хорошо – я. Я умерла бы. Или я бы изменила тебе. Если бы я умерла, разве ты бы не захотел узнать, что я жива, хотя и изменила тебе?

– Нет. Вот этого я совсем бы не хотел. Твой брак сидел у меня поперек горла.

Значит, это тщеславие – подумала она. Если тебе лучше знать, что я мертва… Горло еще раз перехватила судорога. Не время. Если семейная жизнь и научила ее чему-то, то – необходимости контроля в секунды, когда хочется сорваться.

– Когда ты умер…

– Я не умер.

– Тебя не было. Так что для меня ты – умер.

Он промолчал. Странное, непонятное суждение. Что тут ответишь?

– Когда ты умер, – продолжила она, – если бы я узнала, что ты жив, и живешь с кем-то другим и счастлив… я была бы рада узнать это…

Голос ее сорвался, и пришлось заканчивать полушепотом.

– Я понимаю. Ты винишь меня в том, что я ничего не написал. Я действительно виноват, но…

– Ты не понимаешь. Это совершенно несопоставимые вещи. Если человек мертв – то его нельзя вернуть. Он мертв. А если жив – то какая разница – где, с кем? По сравнению с тем, что его вообще нет. Нет нигде.

Ну что тут скажешь? Дурацкая логика – то он, оказывается, умер, то жив. Непонятно, в чем теперь оправдываться.

– Неужели ты думаешь, я могу оставить его в этом кошмаре? – между тем, продолжила Марина. – Я же не оправдаться хочу, а избавить его от этого горя.

– Ты описываешь свои чувства в этой ситуации. Но так ли чувствует он?

– Не знаю. В самом деле – не знаю. Но что должна, то должна… Мне пора спать. – Оборвала она спор.

И, согласно неписаному ритуалу, он довел ее до двери комнаты, как было заведено. Взял ее руку в свою, как обычно, прижал к губам. Она давала ему такую поблажку – за право закрыть на ночь дверь.

Это жалкие крохи, которые она кидает мне, – подумалось ему. Вот, сейчас она опять уйдет. И нет повода задержать хотя бы на минуту. Или есть – повод всегда есть, возможность тоже есть, но последствия… разрушить тот хрупкий мир, который еще остался.

– Тебе совсем не жалко меня? – Спросил он возле двери.

– Мне жалко нас обоих. Но это ложная жалость. Она заведет нас в ловушку, из которой мы уже не выберемся.

– Я надеялся…

– Что?

– Ты скажешь, что любишь меня… помнишь, ты говорила, что я любовь всей твоей жизни?

Это как в низкосортной бульварной книжонке! Боже, что мы делаем, о чем мы говорим? Умереть от смеха можно. Страшно.

– Нет, – чеканя звуки, ответила она, – ты не был любовью моей жизни. Ты был человеком, которого я использовала, чтоб наделать глупостей.

Он зарылся лицом в ее ладонь. Мягкая, нежная, бархатистая, гладкая. Запах – ее сладковато-кислый запах, запах имбиря, корицы и теплой кожи. Тот же, что и раньше. Воспоминание об этом запахе сводило его с ума в первые годы жизни с Алией. Самым неприятным было то, что сам запах вспомнить он не мог, он помнил только то, что у нее был этот особенный, ее запах. И очень часто, уловив первые ноты в букете аромата духов Алии или в цветах, в движении ветра, пытался вспомнить продолжение – и не мог. Может быть, он бы мог думать, если б не запах…

– Ты хоть немного любишь меня?

– Люблю. – Неожиданно ответила она. – Я же любила тебя тогда. Я не машина и не шлюха, меня нельзя включить и выключить по приказу. Я… ты дорог мне.

Он притянул ее к себе, обнял и начал целовать губы, лицо.

Я поторопилась. Ух ты… Нет, Омар, ты дорог мне, я люблю тебя, но не в смысле, это – нет…. – думала она. Но мысли разбегались.

– Омар! – она вырывалась из его рук. – Это харам, Омар! Омар, это харам!

Наконец, звук дошел до его сознания. И он отпустил ее. Марина стояла, прижавшись к двери, волосы растрепаны, красные щеки, глаза блестят. «И она еще пытается убедить меня в том, что не хочет это делать!» – Усмехнулся он.

– Насиловать женщину – харам. – Повторила она.

– Я не насилую.

– Соблазнять чужую жену – тоже харам.

– Откуда ты…?

– Пришлось.

– Мы еще обсудим это.

Марина молча захлопнула за собой дверь. Ему осталось сердцебиение и чувство потери.

Идиотка! Ну как можно было сморозить? Столько месяцев стараний – и все насмарку! Ну как можно было сказать ему «люблю»? «Да, я не вышвыриваю котят на мороз» – так было бы точнее. Нет, он бы не понял. «Я не бросаю тех, кто мне дорог». Дорог – не то слово. Я не выкидываю из памяти и сердца тех, кого любила. Я же не робот и не шлюха, повторила она себе. Хотя теперь, после месяцев в такой двусмысленной ситуации, она не была в этом уверена.

Мало сказать «нет». Формальный отказ от секса – не больше, чем лицемерие, если правда все то, на что намекают его слова, если правдив этот поцелуй. Если молчать и предавать безмолвным согласием. Если вообще оставаться в этом доме.

А ведь ей уже удалось добиться небольшой свободы. И вот, этот поцелуй все нарушил. Страшно подумать, что именно собирается «обсуждать» Омар. Завтра придется начинать все сначала: объяснять и объяснять и объяснять…

Стамбул, 2011.

– Итак…

Вопрос Сезен-Марты вернул его к действительности.

– Итак, мы разошлись по своим комнатам и больше не возвращались к этому вопросу.

– И вы не пытались…

– Нет, Птичка. Я не пытался. – Улыбнувшись, ответил он.

– Но почему?

– За кого ты меня принимаешь, девушка? Я не один из этих озабоченных слабаков-американцев, которые не могут обходиться без женщины больше недели! Я мужчина.

2006, Киев. Из нового романа Марины

«… Каблучки Катарины выстукивали нервную дробь, а окурки скапливались в устрашающем количестве в разных местах комнаты, и не только в пепельницах. Вернее, в пепельницах менее всего. Размашистым жестом она отбросила еще один, на секунду приостановившись возле подоконника.

Трудно думать, когда на губах все еще жар от поцелуя, а в груди – гнев. Гнев – на потерянные годы, на захороненные мечты, на человека, который все втоптал в грязь, а теперь… теперь пытается сделать вид, будто ничего не произошло.

Подлость – подлость стала нашей второй натурой. Ничего не поделаешь. Вчера, когда ты любил меня, я была хороша. Завтра ты оставишь меня… нет, не так. Сколько раз, о, сколько же раз, засыпая, я спрашивала себя – где ты? Жив ли? Счастлив? Здоров? Есть ли у тебя уже жена и дети, как ты когда-то хотел? Почему ты оставил меня? Почему ничего не сказал? Ну, просто сказал: «Катарина, я ухожу». Без объяснения причин, просто – я ухожу, и все. Чтоб я уже могла перестать ждать. Чтоб знала, что ты жив. Но ты не сделал так. Ты оставил меня наколотой на булавке. Как кукла на веревке, болтаться между небом и землей. За что…»

Пальцы застыли над клавиатурой.

Марина потянулась к чашке кофе, отхлебнула, переключила окна в Винде и разложила пасьянс. В жизни вместо сигарет было кофе. Врачи не советовали, но она сыпала одну ложку на четверть литра и затем пила маленькими глотками холодный и без сахара, противный заменитель жизни. Она сыграла несколько партий, ожидая, пока успокоятся мысли и в голову придет удачное начало фразы. Но в голову ничего не шло, а то, что уже пришло – топталось на месте, переругиваясь с готовым сюжетом. Все не так.

В ту ночь она злилась на себя. На возбуждение, которое испытывала, на влечение, которое все еще было тут, осязаемо и реально.

Что значит формальный отказ от секса, если есть вожделение? Лицемерно думать, что самое главное – это произошел ли половой акт. А не было – не виновна. Кому же, как не ей, известно, что на самом деле происходило той ночью и в последующие дни. Томление. Тоска. Раздражение. Жажда. Скука. Обида. Желание. Стыд. Вина. Отчужденность. Тот еще клубок противоречий. «Во еже вожделети…» – «вожделети» было главным в их отношениях от начала и до конца. А еще лесть. Как же льстило ей когда-то внимание такого красавца!…

Стоп. При чем тут я? Катарина – это не я, я – не Катарина.

Мало кто из ее читателей догадывался, что персонажи и истории Марина брала из своей собственно жизни. Что-то из себя, что-то от знакомых, от мелькнувшей мысли или чувства, давно забытой истории, которая вдруг всплывает в памяти. Практически никогда персонажи не были похожи на нее, но сама-то она знала о существовавшем между ними родстве. Но Катарина – все же, не она. На этот раз Марину воодушевила история Эммы. Не говоря уже о том, как много они с Кешей были обязаны ей и Диме, сама история знакомства и последующего вызволения любимого из застенков растрогает кого угодно. Хотя ребята еще и не определились с будущим, история уже родилась и начала жить независимо от них. Так что нет, эта история не о Марине и Омаре, а о Катарине и Ярославе. Плохо только, что и Ярик и Катя упрямо отказывались подчиняться.

Нажав на клавишу, Марина уничтожила написанный абзац.

И начала заново.