Текст книги "Марина. Хорошо ли ты меня знаешь (СИ)"

Автор книги: Ореанна

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Ч.2. 10. Возвращение домой

Англия, 2006.

То же самое сказал Ричард, когда гроб опустили в могилу, и первые комья земли были брошены. Отпевание состоялось часом раньше в Успенском соборе. Здесь его крестили тридцать лет назад, отсюда он отправился теперь дальше. И многие из присутствующих на отпевании были молоды, когда ребенком он бегал по полутемному залу.

Теперь, стоя над могилой, Эмма вспомнила детство. Темноволосый мальчик на голову выше ее украдкой высовывает язык и прячется за высокой серьезной тетей – как потом оказалось, тетей Алиной, и начавшая было разбег, Эмма утыкается лицом в пестрый подол ее платья.

Воспоминания прервал Ричард:

– Нет большей любви, чем отдать жизнь за друга.

– Они не были друзьями.

– Это ничего не меняет.

– Но мне не легче от этого.

– Ты поймешь чуть позже.

Эмма не ответила. Не место и не время. Она осмотрелась: пришло много людей. Почти никого из них она не знала. Это были и знакомые Ричарда, и люди из общины, несколько родственников, с которыми пересекались только на таких вот официальных церемониях. На тетю Алину было страшно смотреть. За несколько дней она постарела, казалось, на десятилетие. Заплаканная Мелани. Бледный Ричард с перевязанной рукой. Ей был непонятен источник его спокойствия.

Ронни… ужасная потеря, особенно сейчас, по контрасту с прошлым счастьем. Ей было стыдно уже за одно то, что когда все это случилось, она была так счастлива. За то, что мысленно повторяет те же слова, но только сказанные Диминым голосом. А ведь вернись Ронни сейчас – и им было бы нечего сказать друг другу. Они много лет ни о чем не разговаривали. Так происходит: дети вырастают, становятся большими – и говорить больше не о чем, хотя любовь остается. Так и стоишь при встрече, улыбаясь, как большая собака, только что не виляешь хвостом. Но она бы все отдала, чтобы вернуть его. Даже… даже Диму? – с запоздалым раскаянием спросила себя. Кто же просит?

Следующие несколько дней прошли тихо. Эмма старалась проводить больше времени с тетей Алиной и Мелани. Хотя она подозревала, что тете Алине легче наедине, каждая из трех считала необходимым поддерживать остальных. О смерти почти не говорили. Ричард переживал свое горе отдельно – ударился в работу, целыми днями сидел за бумагами.

И лишь вечерние телефонные звонки помогали Эмме выдерживать тяжесть этих дней и не сходить с ума. О возвращении речь пока не шла, а между тем приближался день свадьбы.

Когда оттягивать больше было нельзя, Эмма собралась поехать в Лондон чтоб поговорить с Ричардом. Но, к удивлению, спустившись с утра на кухню, нашла его там. И он сам завел разговор на эту тему.

– Тебе пора возвращаться.

– Да.

Эмма вздохнула с облегчением. Горе есть горе, но другая жизнь ждала ее и требовала своего. Но если б на этом он и остановился – Ричард сразу перешел к теме, которую обсуждать ей хотелось бы менее всего.

– Чем ты собираешься заниматься?

Эмма пожала плечами. Тут она была уязвима, но ничего не могла сказать.

– Он, как я понимаю, не богат. Как он собирается содержать тебя? Ты привыкла к определенному образу жизни. Как бы ты не была влюблена сейчас, через какое-то время тебе захочется уюта и какого-то дела. Ты не сможешь долго оставаться в подвешенном состоянии.

– Мы думали об этом.

– И?

– Он мужчина, он должен делать то, что должен. Ты же знаешь.

– Знаю.

– Мне бы не хотелось говорить об этом. Пока. Я сама еще не знаю.

– Значит, вам придется решать этот вопрос позже.

Позже так позже. Конечно, позже придется вернуться к этому, но ведь не обязательно планировать все сразу и намного вперед. Эмма снова пожала плечами.

Суть конфликта была в том, что деньги, наследуемые Эммой, были больше, чем все то, что Дима мог бы когда-нибудь заработать. И в том, что он мужчина и не может стать приложением к богатой жене, не сломавшись внутренне. И в том, что где-то это гордость, а где-то правильно. И в том, что Ричард прав, и когда пройдет время, ей станет невмоготу сидеть дома в ожидании мужа, и ей захочется привычных мелочей, делающих жизнь комфортной. И оба это знали – это было темой телефонных споров все прошлые месяцы, пока она не решилась лететь в Киев.

– Насколько я понимаю, жить вы будете там?

– Да, конечно.

– В следующий раз я хочу, чтоб вы приехали вместе.

Это уже была сдача позиций, и Эмма ее оценила.

Через несколько дней она вернулась в Киев. Приземляясь в Борисполе, она даже радовалась, что через несколько минут ее оглушит и закружит пулеметная очередь Лериной речи.

Киев, 1998.

Дорога к счастью лежала через Церковь. Но никто из них не знал этого. В представлении Мишкиных, как и большинства постсоветских людей, христианство ассоциировалось с баптистами и их очень поверхностными объяснениями вопросов веры. Эти объяснения были так пусты, что человеку образованному было даже как-то неловко говорить о христианстве вслух. Гораздо умнее, кажется, объяснения о древности языческих славянских верований, о возвышенности духовных устремлений буддизма, о высокой морали мусульман (не тех мусульман, других мусульман, которые ничего не взрывают). Но даже слабое историческое исследование развеивает миф о якобы существующих корнях неоязычества. Бессмысленый холод буддизма бесцелен, а посмертные обещания ислама не выдерживают критики. А жизнь настоятельно требует изменения.

Так что произошедшее было закономерно, а вместе с тем и необъяснимо, неизбежно, непонятно и незаметно.

Первые месяцы чувство счастья просыпалось с ней по утрам – счастье, не похожее ни на что остальное. Счастье от того, что оказывается, в мире есть Бог. Напряженная ежедневная работа над собой началась потом. Но это путь, известный каждому воцерковленному православному. Описывать его можно лишь с той степенью достоверности, с какой делаются пошлые комплименты: «глаза твои – как звезды», «кожа – белее пены морской», когда всякому видно, что звезды далеки, малы и недоступны, а глаза – это всего лишь глаза, а кожа не бирюзово-снежная, а теплая и дышащая жизнью. Ничего общего и с наигранной радостью неопятидесятников или искусственным разогревом участников коммерческих культов, которым запрещено признавать существование проблем.

Это был мир, покой, отсутствие давящего напряжения, жажды активности, лихорадочного возбуждения и страха, заставляющего вечно куда-то бежать. Будто, долго гнавшие ее, кошмары наконец оставили преследование и вообще отстали. Но все это легко возвращалось, стоило лишь позволить себе вольность, распущенность, разрешить ненадолго свободу мелкой страстишке. Да, мир в душе требует большой работы.

Став христианином, человек переживает самое большое разочарование в своей жизни – разочарование в самом себе. До тех пор мы обычно любим себя. Даже те из нас, кто подолгу сокрушаются о лишнем килограмме и неправильной форме носа – но ведь внутри же я белая и пушистая! Я не краду, не убиваю, я совсем не так зла, как та тетка в квартире напротив, и как та хамка-начальница, а по сравнению с коллегами я вообще светоч и пуп мира. Если сравнивать с теми, кого я встречаю в маршрутке, или чьи жалкие опусы вижу в интернете – да что вы! Небо и земля!

Что рядом с этим форма носа и лишний килограмм? Конечно, они завидуют мне – моему уму, моему ангельскому терпению, моей доброте, а главное – моей непробиваемой правоте. Потому и придумали про килограмм и нос.

Когда все это рушится, становится страшно и больно. Даже глупость свою легче простить, чем эту потерю априорной правоты и знание своей недоброты. Особенно больно оттого, что это непоправимо, это уже навсегда. Не быть мне больше безупречно-безгрешной. И никогда не была, и уже не буду. Просто раньше я этого не знала о себе.

Стамбул, 2011.

План, в который посвятили Дениза, принадлежал, собственно, не господину Кая. Он вообще не был там значительной фигурой, ограничиваясь, в основном, вербовкой. Красивый, из хорошей семьи, умеющий хорошо говорить, вхожий в разные круги – его использовали для налаживания контактов. Его и самого это устраивало. Свой небольшой процент он имел, зато безопасно. Так что сам план принадлежал другим людям, чьих имен Денизу так и не сообщили.

Да и план-то так, мелочь. Реализация растаможенной оргтехники по немного завышенным ценам, списание небольшого процента продукции, как пострадавшей при перевозке. Их и поймать-то не на чем. Конечно, если не взять с поличным, со всей (не подделанной) документацией. Дениз был настолько незначителен, что его новые наниматели не ожидали даже достойной выручки от этой операции. С другой стороны, немного там, немного тут. Сегодня это оргтехника, а что будет завтра? Завтра, когда преступление уже свяжет его с ними.

Так что обращение в полицию не принесло ничего, кроме разочарования абсолютно всем участникам этого процесса. Самому Денизу – он-то был не менее вовлечен, и ему предстояло еще отвечать за растрату казенных денег в казино. К тому же при всем желании Дениза наказать господина Кая, это было невозможно – не существовало никаких материальных улик причастности того к делу. Организаторам воровства – погореть на такой мелочи, когда ворочаешь большими суммами и планируешь сложные многоходовки. И, не менее – полицейскому, которому пришлось заниматься этим делом – слишком уж незначительная добыча.

Но, видимо, была в нем авантюрная жилка, ибо господин полицейский обратился к начальству повыше с неожиданным предложением, а те согласились, и Денизу было предложено участвовать в предложенной операции, как ни в чем не бывало – с тем, чтобы получив доверие организации, узнать побольше и вывести на добычу пожирнее. Выбора у него не оставалось.

Поэтому разоблачение затянулось, засекреченная информация так и не просочилась из папок в ведомства повыше, Шахид не получил необходимой информации вовремя, а когда ему стало известно о сущности господина Кая и когда, преодолев препятствия в виде давления со стороны высокопоставленного дяди господина Кая, он сумел донести эту информацию до господина Новази, было уже поздно.

Тучи над головой Птички сгущались, но никто из них об этом не знал.

– Она была замужем, но я решил, что это ничего не значит. Ведь ничего не значил мой брак. Она не могла меня забыть, думал я, раз я не забыл ее. Она из той культуры, где не уважают семью, не имеют законов. Миллионы людей на Западе разводятся, как только столкнутся с препятствием. Почему не она? На самом деле это я разрушил свой брак.

Птичке стало неловко. Впервые за годы слепой любви она стала понимать, что этот человек, столь дорогой ей, намного сложнее чем то, что она о нем думала. Сложнее, изломанней, больнее. И как часто бывал он неправ и жесток? Эта новая сторона Омара вызвала в ней боль – болела часть ее души, давно уже неразрывно связанная с Омаром. Его несовершенство, его болезнь – это ее болезнь и ее боль.

Душевная боль превратилась в физическую – у нее защемило в висках. Но испугавшись, что выдаст себя, Птичка притворилась, что все в порядке, и слабо улыбнулась.

– Что же было дальше?

– Я написал ей. Это выглядело естественно. Уже появились социальные сети, ее адрес был там. Все выглядело так, будто в поиске университетских знакомых я случайно нашел ее. Этого не нужно было делать, но соблазн оказался слишком сильным. Я гадал: ответит – значит, любит, не ответит – злится. А злится – значит, не забыла.

– И что?

– Она ответила. Это было формальное доброжелательное письмо. Она рада, что все в порядке, зла не держит, счастлива. Это дало мне надежду. Я написал снова. Сказал, что по делам буду в Киеве, и не могли бы мы встретиться.

– Она согласилась?

– Согласилась, но не сразу. Она думала почти неделю. А затем назначила встречу в людном кафе в центре города.

– И вы встретились?

– Она пришла с опозданием. Я даже думал, что не придет. Впрочем, она всегда опаздывала. Она волновалась, это было видно.

Встреча, которую я так много ждал и прокручивал в воображении! Мы провели около часа, вспоминая прошлое, и мне все время казалось, что что-то ускользает. Это было и так, и не так. Все было неправильно. Но я сказал себе, что если увижу, что она счастлива, то больше не буду ее беспокоить. И за время беседы я убедил себя в том, что счастлива она не была. Хотя уже тогда я обманывал себя – я знал, что захочу ее вернуть. Понимаешь, Птичка – это означало бы вернуть себе молодость. Вернуться в то время, когда все было просто. Это не любовь, Птичка. И никогда не было любовью.

Неожиданно для себя Птичка согласилась. Последние полчаса перевернули ее представления о любви. И виной тому были даже не слова, а голос Омара. Что-то еще, что передается только в личном присутствии человека, и не может быть выражено ни словами, ни голосом.

Каким-то образом она знала, что подошла сейчас к очень страшной грани. Может быть, сейчас он скажет что-то очень важное. А может, не скажет. Она боялась спугнуть момент, нарушить молчание, сделать движение, и даже дышать. Как назло, зачесался нос, и захотелось сглотнуть.

– Тогда я сделал большую ошибку.

– Какую?

– Я похитил ее.

Возникшее чувство жути заставило Птичку охнуть и сразу же, не удержавшись, она чихнула.

Ч.2. 11. Рецидив

Киев, 2006.

Свадьба прошла тихо. Почти никого не звали. Оказалось, что друзей у Эммы почти не было, а таких, кого хотелось бы позвать, и чье присутствие было бы важно – вообще никого, кроме Ричарда с Алиной. Но, учитывая обстоятельства, было решено отметить это в семейном кругу при следующем приезде Эммы с Димой в Англию. Близких друзей у Димы тоже не было. Однако через неделю супруги устроили небольшое отмечание, куда пришло несколько школьных друзей Димы, двое его бывших сослуживцев, несколько ребят постарше из школы. Отмечание происходило на даче неизвестных Эмме знакомых. И там, в числе прочих, были супруги Мишкины. Как сказал Дима, справедливо позвать тех, без кого не было бы сегодняшнего праздника.

В историю похищения Марины и ее поиска Эмма была посвящении и считала все это романтично-неправдоподобным. Марина не произвела на нее большого впечатления. Удивительно, что в этой женщине вообще могло заставить мужчин делать все те глупости, о которых она слышала? Серенькая, с простым лицом, темно-каштановые волосы, коричневые глаза, средний рост, фигура – ничего особенного. Марина не вела себя вызывающе, не проявляла никак тот ум, которого следовало бы ожидать от столь прославленной героини, вообще никак не выделялась. И рядом с ней Эмма расслабилась и оттаяла. Первый раз в обществе совсем чужих ей русских, без знания языка, она чувствовала себя как призовая корова на выставке, хотя знала, что Дима хотел как лучше.

Была там и другая интересная пара. Мужчину звали Сергей, а жену его Дашей, и она была молодой и упрощенной копией Марины. Сходство наблюдалось не только в фигуре, но больше в движениях, мимике, тембре голоса и манере речи. Неизвестно понимали ли это остальные, но если твой брат был психологом, то о психоанализе ты кое-что обязательно знаешь. Значение этого сходства казалось Эмме очевидным.

Киев, 2005.

Письмо Омара застало Марину врасплох. Чтобы понять, как много он для нее значил, нужно знать, что даже встретив и полюбив Кешу, она не чувствовала себя свободной. Хотя после его исчезновения прошло три года, хотя она успела поменять две работы и несколько мужчин, Омар все еще оставался единоличным собственником ее воспоминаний. И даже в день свадьбы она испытывала чувство вины, словно предает этим кого-то.

Спустя годы, ссоры и болезни, пережитые вместе, наступил, наконец, день, начиная с которого имя Омара больше ничего для нее не значило. В смысле, не вызывало сердцебиений, вины и желания что-либо знать.

Любовь – это здесь. Это каждый день. Если бы он любил, то это он был бы с ней, когда ее первую книгу приняли к печати. Это он возился бы с ней после сердечного приступа. Это к нему бы она спешила домой вечером, по нему скучала бы, проведя полдня на работе, с ним обсуждала бы тему диссертации. Если бы он любил, он никогда бы не ушел.

Годы меняют все. Они дают переоценить и переназначить все. Конечно, при условии, что и сам ты меняешься с годами.

Переоценке, кстати, подверглись и представления, вроде бы, к Омару отношения не имеющие. Например, брак. Она и всегда считала его очень важным для себя, но если в юности это было убежище от скорби, нечто спасающее, единственный остров надежды во враждебном мире – этакая «ненависть вдвоем» ко всему чуждому, то теперь таких иллюзий она не имела. Понятно, что одиночество проще. Не зря его выбирали и выбирают множество людей, и те, кто не могут его нести и страдают, и те, кому оно по силам. Еще проще устраивать перебежки от одного утешения к другому. И потому раньше она оставляла для себя возможность развода на некий «крайний случай», буде он наступит. Святость и незыблемость брака – устаревший уже лозунг, этого не сумели соблюсти даже ее собственные родители, на что уж претендовать теперь, в двухтысячных? Теперь же развод был исключен. Во-первых, это просто нельзя. Есть несколько очень узких оговоренных заранее причин, по которым возможны разводы для христианина, и именно это делает брак настолько прочным. Ты невольно вложишь все в отношения, если не можешь убежать. Во-вторых, она бы просто не смогла. Без Кеши она рассыпалась бы во множество мелких деталей, которые было бы очень сложно собрать. Еще хуже, что без нее невозможен Кеша. Это не зависимость двух больных людей, это существование друг в друге и друг через друга.

С тех пор, как Марина стала популярной, она стала довольно часто получать недвусмысленные признания и предложения от мужчин, как знакомых, так и незнакомых. Если б это не раздражало, то смешило бы. Красота – штука сложная, многогранная и маловыразимая. Она видима лишь в движении, в жизни, в разворачивании во-вне внутренних характеристик: скрытых от глаза доброты, честности, прямодушия, ума. Это столько же характеристика душевных свойств, сколько интеллектуальная и лишь где-то на треть – физическая. Одно и то же знакомое лицо может быть красивым и отвратительным в зависимости от того, чем жив человек. И, когда мальчики пытались привлечь ее смазливыми мордашками, это казалось ей таким же глупым, как попытка мужчин взрослее очаровывать рассказами о связях в правительстве и деньгах. И то и другое нелепо. Она научилась читать лица, видеть характеры – как писателю, это было ей полезно. Иногда повороты головы, очертания спины, позы рассказывали очень интересные истории о людях незнакомых, только не ленись и описывай. Став взрослой, она знала уловки, используемые обоими полами в охоте друг на друга, знала, как изобразить нужный характер, как нравиться, как казаться идеальной почти любому мужчине. Так что появись Омар теперь, в лучшем случае она сказала бы что-то вроде: извини, дорогой, где же ты раньше был? В худшем разочаровалась бы.

И все же его письмо поймало ее в ловушку. Сколько лет она мечтала просто узнать о том, жив ли он! Просто это. Даже лучше, если женат, здоров и счастлив. Она убедила себя в том, что для ее личного спокойствия этого было бы достаточно. А потом это стало все равно. Даже лучше, чтоб не писал, потому что человек, поступивший подло, не может быть порядочным и в других делах, не только в этой истории с ней, а узнать что тот, кого так долго любила, непорядочен было бы больно. Потом стало просто все равно.

И тут пришло письмо.

Она знала, что отвечать на него нельзя. Что, ответив, поступит непорядочно по отношению ко всем – Кеше, Омару и себе. Что именно с мелочей начинается большое падение. Но любопытство рушит царства. Она ответила. Равнодушно-дружелюбно, как того требовал этикет.

Затем последовала просьба о встрече. И она бы не пошла, она совсем уже было, не пошла – но потом испугалась, что не отвеченные вопросы так и останутся с ней навсегда.

Кафе находилось в центре города. Омар одобрил ее выбор. Людно и безопасно. Будь он потенциальным насильником, тут ей бы ничего не угрожало: день, люди, рядом метро, много охраны вокруг. Одно из тех напыщенных заведений, где чашка кофе стоит больше, чем его студенческая стипендия. Тогда, десять лет назад тут не было ничего подобного. Подчеркивает ее статус успешной женщины и позволяет ему проявить себя без излишнего выпендрежа. Немного слишком много музыки.

Марина выбрала его по нескольким причинам: отсюда ближе к Кешиной работе. Глупо, конечно, но спокойнее. Здесь ей когда-то назначила встречу некая дама-редактор, когда Марина сделала первую попытку печататься. Она долго рассказывала о своей глубокой и ранимой душе и просила больше не писать. Марина тогда так и не поняла, почему. Но, когда возник вопрос о кафе, этот адрес всплыл автоматически. Другого подходящего она просто не знала.

Придет, не придет?

Я постарела.

Надо было делать ту зарядку.

Надо было делать ту зарядку последние полгода.

Зарядку вообще стоило бы делать последние лет двадцать.

Как я выгляжу? Я выгляжу ужасно. Опять сутулюсь. И одышка… последние месяцы замкнутое пространство было для нее проблемой. Если воздуха не хватало, ей становилось плохо. Третья причина, почему она выбрала это кафе, заключалась в том, что тут была открытая галерея и близко метро.

Открывшаяся дверь впустила молодую пару. Держась за руки, они прошли вглубь и исчезли из поля зрения.

Напыщенный старик и молодая женщина. Он полон важности, она старается понравиться. Старая история.

А вот и обратная ситуация: надменная красавица и жалкий дурак. Счастлив, что она пошла с ним и не замечает, как она посылает томные взгляды давешнему старику за соседним столиком, тройке раскормленных полубандитов в костюмах справа, и даже ему, Омару. Один и тот набор в разных вариантах.

Она опаздывает. Она всегда опаздывала.

Значит, я скажу: привет. Хорошо выглядишь. Нет, «хорошо выглядишь» – это игриво. Да, может, он и не хорошо выглядит. «Привет, как дела». Неестественно. «Как дела» не говорят.

Вошла.

Она изменилась.

Он изменился.

Старше, уверенней, красивее. Стала женщиной.

В то время, когда он любил ее, она была девочкой. Стеснительной, задумчивой, всегда почти грустной. Ту девочку он знал, не эту женщину.

Та Марина никогда не решилась бы рассматривать чужое лицо таким долгим уверенным взглядом. Та Марина провалилась бы под землю только от мысли, что кто-то подумает, что она им интересуется. Та Марина носила рискованные наряды, эта была в закрытом костюме. Общий стиль тот же, но намного интереснее. Та Марина была худощава, с детским кукольным лицом и удивленным взглядом – у этой прекрасная грудь и красивое зрелое лицо. То же, и другое. Все, что было заложено в ее характере тогда, теперь расцвело и принесло плоды.

Восприятие Марины раздвоилось в этот момент. Старая Марина сказала бы – «постарел, стал… больше», и «это из-за него мне было так плохо!». Марина теперешняя с любопытством изучала следы времени на его лице и фигуре.

Темная кожа – много солнца. Морщины вокруг глаз, рта. Привычка скрывать эмоции. Властный взгляд – руководящая должность. Осанка, мышцы – спорт. Не физический труд, нет, слишком равномерное распределение мышц по фигуре. Умное лицо. Но, конечно, упрям. Чужое мнение не признается. Интересно, он женат? Дорогой костюм. Сноб. Всегда был. Бабник? Нет, не бабник.

Притягательный экземпляр мужчины, надо сказать… для кого-то. Удивительно, что он тут делает. Он должен сейчас быть занят чем-нибудь отчаянно срочным, пока жена и любовница изнывают от скуки, каждая в своем доме.

Стоп. Не доказано – не обвинен. Костюм можно объяснить желанием пустить пыль в глаза, учитывая… их прошлое, это естественно. А властные мужчины всегда привлекательны, учитывая их редкость в современном мире.

– Привет.

– Привет.

– Прекрасно выглядишь.

– Ты тоже.

– Что будешь?

– Чай.

– Кофе не пьешь?

– Изредка.

– Чем занимаешься?

– Работаю.

– Да, конечно.

– А ты?

– Тоже.

– А точнее?

– Бизнес.

– Успешно?

– Немного.

– Женат?

– Я развелся.

– А… да. Дети?

– Двое.

– Здорово! Большие?

– Сыну двенадцать, а девочке десять. Я закурю?

– Пожалуйста.

«Пожалуйста» – новое слово в ее лексиконе. И новое движение. Раньше она сказала бы «да».

Он закуривает, затем разгоняет дым рукой.

И спрашивает:

– Еще сердишься?

Вопрос запоздал на десять лет. Да, сержусь. Нет, не сержусь. Нет смысла.

– Я все равно не могла бы жить с мусульманином. Это было бы ошибкой, если б все оставалось, как было…

– Я никогда тебя не заставлял…

– Нет, но потом заставил бы. Правда?

– Мне казалось, это не было для тебя важно.

– Тогда не было. А теперь да. Ты бы меня уговорил.

Пауза.

– Я скучал.

Пауза.

– Если бы… ты думала о том, чтоб все вернуть?

– Вернуть что?

Жесткая. Раньше такой не была.

Это даже хуже, чем было раньше. Ты рядом пока тебе надо, бежишь, когда это выгодно, и возвращаешься, не подумав о других. Я не сержусь, что ты предал меня, хотя это и было больно. Но теперь ты предлагаешь мне совершить такое же предательство. Как будто подлость – самый естественный выбор в нашей ситуации. Пора выбираться, пока я не заплакала. Да как же орет эта музыка!

Взмах ресниц.

– Я замужем.

Это не ответ. Уловка.

– А если бы ты была свободна, ты хотела бы?

Она медлит с ответом. Сердится. Розовеют щеки. Сжимаются кулаки, и длинные ногти едва заметно скребут столешню. Но он пристально смотрит в лицо. Зрачки расширились, губы шевельнулись, ноздри чуть дрогнули и вернулись обратно. Ответ – да.

– Нет.

Она не знает, что выдала себя и сердится из-за мелькнувшего в голове образа.

– Не надо было мне приходить. Это было ясно.

– Спасибо что пришла.

Он протягивает руку, чтоб накрыть ее ладонь, но, увидев настороженное движение ее руки назад, быстро меняет направление.

Она решается на баловство: медленно поднимает глаза, опускает их, вздыхает, сглатывает, а потом подмигивает. И видит неизбежную реакцию.

– Ну, приятно было тебя увидеть. Мне пора.

Берет сумочку и, не слушая возражений, выходит. Кажется, удалось сделать это красиво.

Он возбужден и будет теперь думать, что бы это значило.

Мы больше никогда не увидимся.

Он это заслужил.

И, уже спускаясь в метро, вспоминает, что забыла спросить о главном – почему он тогда уехал?