Текст книги "Рубеж веков-2 (СИ)"

Автор книги: Ludvig Normaien

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

У него была одна забота – сильнее держаться в седле и не выронить клинок в ноющей руке. Да еще – не сводить глаз с сарацин, что были впереди, часть из которых остановилась, смешалась от удивления увиденным. Да и когда на человека летят сотни фунтов разъяренной массы, то приходят мысли о том, что как было бы хорошо, если бы конь пробежал мимо.

Гоплит раскидал широкой грудью с десяток человек при столкновении и начал свой собственный бой, мало замечая действия того, кто у него находился на спине.

Теодор видел искаженные от ярости лица, сверкающие клинки. Одной рукой он сжимал рукоять клинка и наносил размашистые рубящие удары, а второй, с зажатыми поводьями, пытался повернуть Гоплита в сторону ромеев. Каждый удар был отчаянной попыткой выжить, каждый взмах клинка – его молитвой: прожить бы подольше! Гоплит как одержимый всеми демонами ада лягался, отбрасывая врагов, и у Лемка многие силы уходили на то, чтобы не вывалиться/вылететь из седла. Время растянулось, превратившись в бесконечную череду ударов и парирований. Лемк рубил, словно одержимый, не чувствуя боли, не замечая ран (к счастью – на тот момент несерьезных).

Через мгновения, как показалось, его ногу в бедре пропороло копье, а через какое-то время в ту же ногу, только ниже, в икру ткнули чем-то острым еще раз.

«Прямо Спартак» – отстранённо подумал Теодор какой-то часть своего сознания, которая смотрела за всем происходящим будто со стороны.

Мир вокруг превратился в кровавый туман. Пока в какой-то миг от удара его откинуло назад, и, не удержавшись в седле, полетел вниз.

Земля встретила его с такой силой, что выбила весь воздух из легких.

Он не видел, что пока Гоплит буйствовал в самом центре сарацинских сил, его люди бежали за своим вожаком, бросившись в не менее яростную атаку.

Гоплит продолжал топтать тяжелыми подковами исмаилитов, когда Теодор пытался выкарабкаться из-под падающих тел, и тех, кто топтался по нему.

Люди Лемка, дав недружный, но смертоносный залп по гуще врагов, выхватили оружия ближнего боя, или схватив горячие стволы руками, превратив ружья в импровизированные дубины, бросились вперед: круша, сминая, калеча и уничтожая стародавних врагов.

– Смърт! На ножовете!

– Mortem! ¡Muerte a los no cristianos!

– Solo Imperio! – кричали на разных языках эти люди, сражающиеся за свои жизни и восстановление Империи.

Глава 21

Дымный чад щипал глаза, а грохот выстрелов оглушал. Всё вокруг дрожало от залпов аркебуз и мушкетов.

В какой-то момент Лемк оказался среди своих. Впереди уже были только спины сражающихся, стоявших плотно плечо к плечу.

Арабы и турки бились неистово, убивая многих людей Теодора, увеличивая дыры в их рядах, размывая правое крыло, как вода подтачивает песок. Теодор услышал их боевые крики, когда их бунчук стал прорываться всё дальше и дальше. Куском рубахи он перевязал раны на ноге.

– Скопефты! Стрелки! За мной! Кто слышит – передайте мой приказ! Всем стрелкам – на право!

Горячий ствол обожёг ладонь, когда он выхватил из мертвых рук мартола его аркебузу. Хромая, как можно быстрее переместился на правый фланг, где царило не менее кровавое столпотворение. Люди Лемка состояли здесь из небольших групп по 3-5 воинов, которых теснили более многочисленные сарацины.

Энергичное перезаряжание и выстрел. Каждый выстрел – это сноп искр, вырывавшийся из дула. Он ослеплял, а запах гари и пороха заполнял легкие.

– Огонь, имперцы! За императора и Город!

Свинцовая пуля попала в голову одного из первых сарацин, яростно наседавшего на эллина, которому он нанес уже не одну рану. Его бессвязные проклятие резко превратились и даже стона не было слышно, когда его ничком свалившееся тело за ноги потащили его друзья.

Появление стрелков с Теодором выправило положение на правом фланге, а потом начали подбегать плохо вооружённые крестьяне, монахи и прочий народ, решивший уйти вместе с отрядом Лемка из-за боязни возвращения турков. Они подбегали и выплескивали в дело весь накопившийся страх и ярость.

Везде кипела ожесточенная схватка, в которую вступали, увеличивая всеобщую давку, все новые и новые люди и целые отряды с обеих сторон. Вокруг метались командиры и офицеры, выкрикивая команды, бесполезно пытаясь выправить ряды, придать какое-то подобие порядка творящемуся безумию. Лязг и грохот металла. Крики сражающихся доносились до Теодора шумом прибоя, которые заглушал ветер из-за спины, и собственное хриплое дыхание.

Славянские крестьяне с дубинами и вилами протыкали тела, размолачивали до кровавой каши головы ненавистных врагов. Вот один богато разодетый командир исмаилитов, зарубивший двоих крестьян, оказался поддет крюком гизармы и пал на камнях, где и умер, зарубленный и исколотый. Ощерившаяся, большая, вся в крови фигура появилась перед Лемком, нависла над его головой, он едва увидел сверкнувший ятагана, и не раздумывая ткнул дулом в его сторону, заставив отпрянуть, а затем перехватил оружие за ствол и быстрым ударом сверху вниз, как дровосек рубит чурбаки, разбил прикладом череп этого здоровяка. Рядом с алебардой показался Рыжеусый, зарубив еще одного турка, которому не помогла от такого удара даже накинутая поверх одежды черная кольчуга.

Но не успел он выдернуть лезвие из тела павшего воина, как сам оказался сбит с ног. Лемк не мог ему помочь, потому как был занят схваткой с турком в очередном тюрбане, под которым прятался шлем. И не успел Теодор с ним разделаться, и отразить удар ятагана, который должен был проткнуть Рыжеусого, как подбежавший скелетоподобный Мардаит ударом кылыча отрубил ему руку вместе с плечом, и ударом в лицо помочь разделаться с противником Теодора. Однако уже в следующий миг Лемк был вынужден прыгнуть в ноги другого исмаилита, вонзая в него засапожный нож, чтобы защитить друга.

Вокруг были видны уже горы тел: убитые и раненые турки и арабы лежали вперемешку с сербами, болгарами, эллинами. Их стоны сливались в единый траурный хор. Зрелище ужасало. Сердце колотилось в груди, как бешеная птица. Одновременно страх, возбуждение и ярость переплелись в Теодоре. Он знал, что сражается за святое дело, и эта мысль придавала сил.

Приклад аркебузы оказался разбит, и дальше уже Лемк сражался подобранной окровавленной саблей и кинжалом.

Его целью стал совсем молодой парень, гораздо младше самого Лемка, практически подросток. Он кинулся на Теодора с ножом. Он, кое-как увернувшись, успел отбить удар. И они, сцепились и покатились по камням, рыча и царапаясь. Нож резанул Лемку лицо, но он был больше, опытнее и сильней и взобрался в конце концов на парня сверху. Нащупал выроненный нож. Парень вцепился ему в запястье руками, но снизу так тяжело удержать падающее острие…

– Yok, – просипел мальчишка – Ben yaşamak istiyorum… (Нет. Я хочу жить).

– Не надо было сюда приходить.

Теодор упал на сплетенные руки, чувствуя, как лезвие входит в тело врага. Молодого – но врага. Кровь ударила струйками из раны, когда он вынул нож.

Бой продолжался еще не один час, практически не теряя своего накала. Был момент, когда бой почти прекратился, чтобы участники могли перевести дыхание и перевязать раны. Однако вскоре опять эту минутную тишину взорвали вой и дикий визг. Сарацины двинулись в новую атаку. Отряд за отрядом бежали сарацины, визжа и крича:

– Inşallah! Allah!

От их нарядов расцвело всё ущелье.

Впереди, размахивая саблями, бежали офицеры. Лемк навел на одного из них ствол.

– Огонь! – захрипел он. Сам не заметил, как потерял голос.

Вроде сначала кричал, потом хрипел, потом уже сиплым хрипом отдавал приказы.

Выстрела не услышал, ощутил толчок в плечо. Взмахнув руками, турок упал. Враги замешкались.

– В атаку!

С криком он бросился вперед, навстречу врагу. Каждый шаг давался с трудом, боль сильно отдавала в ногу, но не мог остановиться. Он видел перед собой только цель – победу.

Бой стал заканчиваться тогда, когда от пятящегося строя сарацин начали отделяться фигурки и разбегаться, отступая в лагерь. Он сам не заметил, как сарацины перестали сражаться. Лишь так, отмахивались, чтобы к ним не подступали.

– Господин! Господин! Где вы? Они отступают! Турки бегут! – мокрый от пота и крови Ховр, всё так же не слишком хорошо выговаривая слова, возбужденно размахивал окровавленной саблей.

Один из их отрядов оказался отрезан от сбежавших соплеменников. А сами вертели головой во все стороны, пытаясь прорваться сквозь толпу в ту сторону ущелья, откуда они пришли. Никто не предложил им сдаться и этот отряд был полностью перебит.

– Не давайте им уйти! Преследуйте!

Бой закончился. Лемк хотел упасть там, где стоял – на чье-то тело.

Правда, оказалось, что это тело было еще живо – из груди вырывались глухие хрипы и сиплые стоны. Кровь, сочившаяся из головы, смешивалась с потом и заливала лицо.

И лишь когда он был перевязан, ноги Теодора подкосились, и рухнул на камни, безвольно шевеля конечностями и вздыхая, как дырявые мехи.

Чудесный прилив сил, дарованный атакой, отхлынул быстро. Горло саднило от крика, ноги болели от ран. На лице спеклась корка от засохшей крови. Правая рука, державшая клинок, болела от нанесения бесконечного количества ударов, ладони покрывали волдыри – не надо хватать раскаленное железо стволов. В висках стучала кровь.

Закрыл глаза.

В ухо фыркнули. А затем мягкие губы прошлись по лицу.

– И я рад видеть тебя живым.

Гоплит дыхнул еще раз и горделиво пошел к воде, перемазанный в крови.

Подходили друзья, «офицеры», чтобы понять, что делать дальше. Высказалась Йованна:

– А ты храбрец… Не знаю, хватило бы у меня духу вот так кинуться впереди всех… Но должен признать, это их ошарашило. И потому наш удар был так силен – первые ряды пали под ударом.

– Это не я. Это Гоплит. Мы как заметили того турка… Ну, что с шестом… Так он и бросился.

Она лишь бросил на меня такой взгляд, будто бы «да, конечно», а сама вот вообще не верит сказанному.

– А где тот турок?

– Да дьявол его знает… Сгинул, наверное. Лежит в какой-нибудь куче.

Теодор не удовлетворился этим ответом. Несмотря на тяжелый бой и одержанную победу, осознание о которой согревало ему душу, он был бы рад, увидев голову турка.

Где-то, судя по звукам, добивали визжащих, покалеченных лошадей. Их было немного, поэтому вскоре все стихло.

– Эх, страшное дело война… Людям-то что, никому не уничтожить адамово племя, а вот конюшек жаль. Их бы в дело, их бы на поле…

– Возможно, нам следует помочь с уборкой…

Под этим имелось в виду обшаривание мертвецов, подсчет добычи в доставшемся победителям лагере. Пленных практически не брали, но всегда могли случится исключения.

Победа была значительной. Добыча составила не менее: 550 мушкетов и аркебуз, до 1600 сабель всех типов и ятаганов, не менее 40 больших бочек с порохом, многие фунты свинца, 9 пушек калибрами от коротких 4-фунтовок до 12 фунтов. И до 10000 фунтов муки, сотни фунтов масла, сушеных фруктов и прочего. Сарацины бросили в своем лагере даже раненых, что уж говорить о многом прочем.

Добыча была разнообразной, практически для всех весьма желанной. Особенно удивляло Теодора то, что некоторые ценили среди захваченного очень странные вещи.

Например, в одной телеге нашли мешки табака.

– Живем! – радовались латиняне при виде сушёных листьев этого лекарства.

– Они что, все больны? – видя, как немногочисленные латиняне засуетились, и начали бегать в поисках материалов для изготовления трубок, кто не сохранил их.

Табак появился в этих краях, у сарацин и в Городе ещё в начале прошедшего столетия от англичан и считался лекарственным растением.

– Зачем вам это? – задавали им вопросы.

– Помогает! – чуть ли не трясущимися руками они набивали углубление в рубке табаком.

– На вот, попробуйте.

Среди тех, кому было любопытно, оказался и Теодор. Он слышал об этой моде, но денег ранее у не было, чтобы попробовать это.

Держа трубку как латиняне, он сделал вдох.

И лучше бы он так не поступал.

Горький дым пронзил легкие, как раскаленный нож. Это было будто бы каждый вдох – пытка, каждый выдох – жалкая попытка избавиться от этой тошнотворной вони. Хуже стало немногим позже – голова раскалывалась, будто в нее забили гвозди. Сердце колотилось, как бешеная птица в клетке. Хотелось вырвать все это из себя, выплюнуть, выкашлять.

Никогда больше. Никогда.

– Вы издеваетесь! – выпалил Теодор, когда смог говорить.

Курильщики лишь рассмеялись, выпуская облака и кольца дыма.

Остатки выживших дорогами и тропами бежал к Селанику.

На месте сражения в ущелье, ромеи по приказу Лемка поставили трофей, как в древности. Представлял собой он башню из телег (которые в силу ряда причин не могли с собой взять) и сломанного оружия.

Петрич сдался без всякого сопротивления. Да и какое сопротивление мог оказать город без стен, которые, как и любому другому городу с преимущественно местным населением было запрещено иметь стены.

В городе собралось немало беженцев, можно сказать – что оно было даже переполнено ими. Бежавшие от наступающих ромеев и их союзников исмаилиты, мессианское население, которое боялось зверских расправ сарацин и многие прочие.

В главном здании, а также в конюшнях и закромах для зерна вокруг было расположено почти две тысячи человек, и ежедневно прибывали новые. Некоторые добирались до местного монастыря. У монастыря св. Ирины не было ни купола, ни колокольни, в то время как над прекрасным морем ореховых садов поднимались белые минареты мечетей, и тот, кто въезжал в город, мог не сомневаться, что перед ним – город, где власть принадлежит исмаилитам. Вокруг монастыря главным образом собирались мессиане, ведя за собой корову или двух, другие вели мулов и ослов, тяжело нагруженных всем своим скудным имуществом; но многие пришли только с тем, что несли на спине. Особым бременем для маленьких девочек, казалось, были младенцы их матерей, которых несли в сумках, привязанных к их спинам.

У некоторых молодых матерей между глазами были особые отметины, которые привлекли внимание Теодора. Там были вытатуированы кресты. Они рассказывали, что эти знаки жизни были предназначены для того, чтобы помешать туркам украсть их для гаремов.

Гарнизона не было – был уничтожен в Клейдионском ущелье или разбежался. Ромеи, наткнувшись на огромные запасы продовольствия, (место перевалки зерна в действующую армию румелийцев), собрали население и раздали ему свыше 50 тысяч фунтов хлеба, слыша бесконечные слова благодарности и видя слезы радости.

Добыча с города была очень немалой, особенно за счёт того, что нашли на складах сарацинских торговцев.

Много было тогда роздано местным жителям. Немало оказалось и уничтожено.

Ковры, шёлк, мешки кофе, набирающего популярность табака, меха, лён, парусина, канаты, котлы, седла, тюки шерсти, мушкеты и сабли от известных мастеров, птицы, редкие кружева, жемчуг, пшеница, керамическая посуда, специи…

Много оказалось шерстяных тканей. Они различались по качеству: от грубой неокрашенной материи до тонкой, плотной камвольной ткани с бархатистым ворсом. Вся высококачественная камвольная ткань оказалась с клеймами английских торговых кампаний, да и вообще она считалась основой английской экономики и экспортировалась по всей Европе. Эти ткани окрашивались в насыщенные цвета, особенно в красный, зеленый, золотой и синий.

Были и шелковые бархатные ткани с вышивкой из серебра с позолотой. Пышные цветочные узоры с изображением граната или артишока, пришедшие в Европу из Дальнего Востока в предыдущем столетии, стали главным мотивом в сарацинских городах-производителях шелка.

Мечети никто не закрывал, и фонтан перед ним работал. Пока войско Лемка находилось в городе, на рыночной площади, и много раз в день смелые турки приходили к фонтану, чтобы умыться перед входом в мечеть на молитву. Единственное что изменилось – теперь уже никто из набирающих в нем воду не уступал место исмаилиту, который собирался омыть в нем ноги перед входом в мечеть. Теперь их заставили ждать своей очереди, чтобы набрать воду, как любого другого человека.

Все рабы, без исключения, оказались выпущены на свободу, одеты и обуты. Многие из них вступили в отряд, опасаясь оставаться здесь, когда узнавали, что ромеи двинутся дальше. Они вступали в отряд, желая и в дальнейшем мстить всем сарацинам. Успело случится несколько инцидентов-расправ рабов и местных жителей над самыми явными своими издевателями.

Они же сделали ромеям вообще, и Лемку в частности подарок.

Они нашли несколько укрывшихся в жилых домах янычар и сипахов. А среди них был и тот, с шестом…

Несмотря на то, что все его желали разорвать на куски на месте, было устроено судебное заседание. Защитника, правда, не нашлось и звучали лишь обвинения, озвученные Евхитом:

– Стоящий перед нами, раб сатаны, осквернил святыню нашего мира – детство. Его проклятые руки осквернены кровью невинных агнцев Божьих. Он, подобно волку, бродил в стаде, выбирая самых слабых и беззащитных. Его сердце, отвергнутое Господом, превратилось в камень, не способный к состраданию. Да пребудет на нем проклятие небес, и да понесет он заслуженное наказание!

Толпа, жаждущая мести, наблюдала с мрачным удовлетворением, как была подготовлена веревка, позже перекинутая через сук. Толпе нравилось, как прежде грозный, наглый и всесильный янычар выглядел теперь. Его глаза, когда-то блестевшие вседозволенности, теперь остекленели от ужаса.

Петлю накинули на шею и несколько крепких мужчин быстро потянули за конец веревки, поднимая тело детоубийцы в воздух.

Рот раскрылся в беззвучном крике, язык вывалился из пересохших губ, словно червь. Глаза вылезли из орбит. Тело дергалось в петле, раскачиваясь. Пальцы связанных за спиной рук пытались тщетно пытались нащупать узлы, в попытке их развязать.

Осознал ли он то, что натворил? Осознал глубину своей ошибки в жизни? Но, в любом случае, было уже слишком поздно.

На этом же дереве повесили еще 12 человек – преступников, мучителей, садистов.

Позже их закопали в одной мусорной яме, связанными бросив лицом вниз, чтобы по местным поверьям после смерти они не беспокоили живых. Сверху накидали камней, чтобы уже не выбрались наверняка.

Гнев, который кипел в Теодоре, все последнее время, практически утих. На его месте появилась пустота. Пустота и усталость. Он знал, что все было сделано все правильно. Погибшие были отомщены. Ромеи восстанавливали справедливость.

Глава 22

Часть добычи в течение дня продали некоторым местным купцам, которые желали подешевле приобрести себе большое множество ценных вещей, тогда как ромеи избавлялись от большинства громоздких и тяжёлых ценностей, поменяв их на серебро и золото. Теодор поступал по старой старой поговорке о том, что сарацин обманывает вас, чтобы продемонстрировать самому себе, насколько он умнее, чем «неверный»; грек обманывает вас, потому что ему нужны ваши деньги; в то время как и турок, и грек заявляют, что болгарин слишком глуп, чтобы мошенничать.поэтому продал скопом всё мелким и немногочисленным болгаро-сербско-македонским купцам.

Многие из них понимали, что всё доставшееся имущество пришло им очень за дешего и если удастся перепродать (главное чтобы румелийцы не прознали и обратно не отобрали), то они разбогатеют. Поэтому от них последовал подарок, в виде роскошного, по меркам Теодора, костюма.

Выполненный в сочетании латинской и ромейской моды, этот костюм для него стал строгой элегантности.

Основой служил кафтан из сукна и плотного бархата тёмно-красного оттенка, вышитый серебряными нитями в узорах, напоминающих древние символы. Ткань блестела в мягком свете, подчеркивая богатство, но не излишество.

Суконные же штаны, были широкими, заправлялись в высокие сапоги из мягкой красной кожи. Сапоги украшали тонкая вышивка и медные пряжки, простые, но изысканные. Они сидели на ноге так, что, как однажды заметила Йованна, фигура Теодора казалась ещё более стройной, а его осанка – ещё более решительной.

На голове красовался фареон из алого войлока, строгий и без лишних украшений, с чёрной шелковой кистью, которая едва заметно двигалась при каждом шаге. Эти цвета, алый и чёрный, символизировали слёзы Мессии и кровь, пролитую на Голгофе. Багровый шрам на щеке Теодора усиливал впечатление, делая его образ пугающим и притягательным одновременно.

В довершение костюма Теодор прилагался кинжал, ножны которого были украшены гранатами, переливающимися кроваво-красными каплями и перчатки из выделанной телячьей кожи (которые при них Лемк так и не одел из-за ожогов рук) Камни перекликались с цветами одежды, создавая завершённый образ человека, чья сила и вера слились воедино.

Отдых после долгого марша и кровопролитного столкновения дал возможность Теодору заняться тем, что он давно откладывал: упорядочить разросшиеся ряды. С учетом постоянного Солдаты, пришедшие из разных земель, говорили на разных языках, имели свои обычаи и способы ведения боя. Без реорганизации их соединение больше напоминало толпу, чем войско.

Теодор разделил силы на отряды, которые можно было легко различить по происхождению: отдельно кентархии македонцев, болгар, эллинов, а также кентархия латинян и ромеев. Это позволяло не только упростить управление, но и дать каждому солдату ощущение принадлежности. Внутри своих групп они понимали друг друга лучше, чем под общим знаменем. Теперь каждый отряд имел своего командира, говорящего на их языке, что значительно облегчило быстрой обмен приказами в бою.

Командирами стали самоназначенные кентархи: Йованна Маркова у македонян; Рыжеусый Евстафий – у болгар; Галани – ромеи и латиняне; Траян Лазорев – сербы; Юц и Ховр возглавляли трапезитов/разведчиков. Сам же Теодор считался уже занимающим высокую должность друнгария. Мардаит, Евх, и еще несколько парней находилось рядом с Теодором, помогая ему в разрешении кучи возникающих вопросов.

Такое решение не было новым, но Теодор понимал его необходимость. Воины, знающие свои ряды и слышащие в бою знакомую речь, сражаются крепче, чем те, кто остаётся чужим среди своих. Этот шаг обеспечивал порядок, который мог спасти от поражения.

Покидая город, они не забыл о главном. Городская казна отправилась в путь вместе с ними. Ей незачем было оставаться там, где её добро послужило бы врагам.

Накануне перед выходом Теодор выбрал дюжину из тех, кого знал лучше остальных – болгар и ромеев, с которыми прожил уже почти год. Он не мог сказать, что доверял им безоговорочно, но за это время успел понять, что они лучшие – смелые и умелые – из своих более ленивых, сонных товарищей. Всё же в отряде собрались все виды человеческой породы, и были и те, кто способен продать за гроши даже собственную мать.

– Слушайте, – начал он, обводя их взглядом. – Каждому из вас дам по семь золотых дукат, когда доберёмся до границ Империи. Ваша задача – охранять эти телеги. От остальной работы будете освобождены.

Мужчины переглянулись. Слова Теодора звучали просто, но смысл их был ясен каждому. Семь дукат – деньги приличные, но и риск был, наверняка, не меньше. Они знали, что в телегах лежит то, за что люди готовы убивать.

Никто не заговорил первым. Наконец один из болгар кивнул, остальные последовали его примеру. Согласие было без лишних слов – в этом деле болтать лишнего было ни к чему.

Теперь сундуки, прикрытые грубой дерюгой и обвязанные верёвками, грохотали на повозках, окружённые молчаливыми стражниками. Когда колонна вышла за городские ворота, Лемк обернулся, глядя на оставленные улицы. Скоро сюда вернутся сарацины. И, казалось, городу за их спинами это совсем не нравится.

– Мы еще вернемся. – прошептал он. К его сапогу кто-то притронулся.

– Господин, – осмелился один из солдат, шагавший сбоку колонны, – а когда нам заплатят за службу?

Лемк, успевший его обогнать, даже не обернулся. Он подтянул поводья, будто задумался, но голос его был твёрд:

– Когда выйдем с вражеской территории.

Солдат нахмурился, но молчал. Все понимали: в этих словах скрывалась не столько отсрочка, сколько испытание. Деньги обещали, но для того, чтобы их получить, нужно было не просто выжить – нужно было дойти.

– А куда тебе их тратить? – с усмешкой бросил Лемк, слегка повернув голову.

– Были бы деньги, – ответил солдат, не смутившись, – а тратить всегда найдётся куда. Мало ли возможностей по пути…

В строю раздался тихий смешок, короткий, словно кто-то пытался его подавить. Но командир не остановил лошади. Он понимал: этот разговор не о деньгах, а о чём-то большем. Люди хотели знать, что их усилия, кровь и пот стоят чего-то, что за их жизнь платят не только обещаниями.

Теодор успел уловить чью-то фразу: «При дележе добычи нам достанутся копыта».

– Дойдём – получишь, – сухо подытожил он. – А пока держи оружие крепче. Врагу наши карманы интересны не меньше, чем нам самим.

И колонна продолжила путь, оставив за собой пыль и невысказанные мысли. До Империи были еще сотни миль.

Первым делом войско вышло к Стримону.

Здесь по утрам над водой стлался густой туман, холодный и тяжёлый. Берега реки, поросшие ивами и тростником, выглядели дикими, но в их укромных уголках прятались жизни, незаметные для постороннего глаза. Тут скользила рыба, там осторожно пила воду косуля, а чуть дальше слышался плеск весла, с которым рыбак медленно раздвигал гладь реки.

Но такая идиллия продолжалась недолго, так как появлялись трапезиты/разведчики, распугивая всех.

Когда вышли к развилке дорог – на север, во Фракию, то есть в Империю или южнее – в глубь Македонии, на Фессалоники, то Лемк приказал поворачивать севернее.

Мардаит, несмотря на то, что так и не набрал прежнюю форму, по прежнему был горяч, когда он что-то вбил себе в голову.

– Тео, нам надо идти на Фессалоники!!!

– Сид, друг мой, я думаю что ты сильно неправ. Фессалоники – это не просто город. Это крепость, укрепившаяся за долгие века. Там живет огромное количество людей, готовых защищать город. Помнишь, это был второй город Империи?

– Вот поэтому и надо идти на него! Представь тот триумф, когда мы возьмем его яростным штурмом! Нас представят басилевсу! Мы исполним все свои мечты! О нас будут слагать песни!

– Ты забываешь кто мы. Мы – горстка людей…

– Ничего себе горстка!

– Горстка, Юц. А они – целый город Десятки тысяч людей. Не забывайте, у них есть опыт войн с латинянами – а там живет наверняка множество отураков. У них есть стены. Чем мы будем брать те стены? А стены сложены еще нашими предками, насколько я слышал, да еще и сарацины настроили немало, обновив их со временем. Те пушечки, которые мы тащим, могут помочь для полевых сражений. Даже если мы ими начнем бить стены… Помните сколько ядер уходило на стены городов, когда мы шли ещё с савойцами герцога Карла? И видели сколько есть у нас?

– Зато у нас есть правое дело и жажда мести! Местные нас поддержат, поверь мне, Теодор.

– Поддержат, когда увидят, что мы побеждаем, Йованна А пока мы лишь кучка в несколько тысяч необученных мужчин. И одной женщины.

– Не одной!

– Не придирайся к словам!

– Но мы движемся вперед! Мы уже одержали победы…

– Движемся, да. Но осада – это совсем другое дело. Ты хоть знаешь, как правильно вести осаду? Я вот не очень. И, честно говоря, мне кажется, что нас слишком мало для такого предприятия.

– Теодор, ты всегда ищешь причины отступить! Мы не можем вечно прятаться по кустам. Нам нужно действовать решительно! Отомстить проклятым завоевателям!

Эти слова были обидны.

– Решительность – это хорошо, но ее нужно сочетать с разумом. Мы должны расплатиться по древним счетам, но не ценой наших жизней.

– Смыть счеты можно только кровью! Только потоками турецкой крови мы сможем отомстить за все обиды, которые они нам нанесли.

– Нет, друзья мои. Я считаю, что только подвижность, как написано в советах прежних императоров, спасает нас. И лучше нам унести ноги, пока Дамат-паша или еще какой-нибудь знатный румелиец вновь соберет силы. Что наверняка сейчас и происходит.

– Мы не боимся драки! – вскинулась Йованна.

– У нас тут её никто не боится. Но драться надо с умом. Нам до Империи еще больше двух недель пути. Всё, закончим на этом. Dixi.

Мардаит, Йованна, Траян остались недовольны. Рыжеусый Евстафий, Галани, Юц и Ховр поддержали Лемка. Евхит остался нейтральным в этом обсуждении, безучастно читая какое-то старое писание.

Дорога повернула ближе к берегу и побережье моря открылось внезапно, словно изломанная линия горизонта распахнулась перед взором воинов. Они шли долго, и запах соли, принесённый ветром, первыми наполнил их носы. Перед ними раскинулся залив Орфанос, часть Фракийского моря, которое в свою очередь было частью Эгейского: оно было спокойное, словно замершая поверхность металла, под высоким солнцем. Его вода была серо-голубой, и даже взгляду становилось мягче. Ховр это объяснял тем, что это просто с каждым шагом они всё ближе к дому, что они стоят на пороге другой, более дружелюбной земли.

Берег оказался простым и неприхотливым. Низкий песчаный откос, обрамлённый скромными скалами, поросшими редкой травой. Здесь не было ни пристаней, ни домов, только чистое, дикое пространство. Волны накатывали равномерно, словно отсчитывали время, и этот ритм завораживал после хаоса похода. Некоторые из воинов присели на камни, усталые и молчаливые, вглядываясь в горизонт, где море сливалось с небом.

Местность вокруг, казалось, дразнила людей в войска, ещё недавно живших едва ли не на хлебе им воде, своей щедростью. Утки, гуси, индюшки – всякая домашняя птица разгуливала по дворам без страха. На лугах паслись овцы и быки, медленно пережёвывая траву, словно и не догадываясь о приближении чужаков. Для людей всё это представлялось не просто добычей, но чем-то вроде милости судьбы.

– Милостивая земля, – заметил Галани, наблюдая, как один из воинов нес подмышкой жирного гуся.

– Интересное слово для грабежа, – усмехнулся Теодор, подтягивая ремни на поясе.

– Это не грабёж, – ответил ромей с уверенностью, – это приз. Иначе он достанется врагу.

– Вот что значит, – сказал Теодор, проводя взглядом по ещё уцелевшим домам и полям, где лениво паслись стада, – впереди не прошлись дворяне и латиняне, вычищая всё, что можно.

Его голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, но в этих словах таилась горечь опыта. Солдаты, слышавшие его, коротко усмехнулись, вспоминая, как выглядели деревни после знати. Поля, вытоптанные копытами, амбары, разорённые до последнего зерна, и хижины, обвалившиеся от того, что и крыши унесли с собой. И последнее не для красивого слова. На обогрев воинов разбирались и сжигались целые дома, не то что крыши.

По приказу Лемка, на своём пути войско безжалостно выжигало всё, что принадлежало сарацинам. Запасы зёрна, которые невозможно было увести, и предназначенное для посевов, бросалось в огонь, как ненужный мусор, хижины превращались в дымящиеся руины, а деревенские колодцы заваливались камнями, чтобы никто не смог утолить жажду. Стала угонялись целиком, иногда по несколько десятков голов, которых передавали воинам, чтобы восполнить запасы провианта.