Текст книги "Ловчий Том 2: Подземная Навь (СИ)"

Автор книги: Лень-Цзы & Безмолвный Наблюдатель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

– Ах вы... твари... – одними губами прошептала Марья.

Её движение было мгновенным, диким, нечеловечески быстрым. Девчонка не стала спускаться по металлическому трапу. Она перемахнула через бронированный бруствер мостика и с трехметровой высоты прыгнула прямо в снег.

Тяжелые сапоги с глухим стуком ударили в наст. Она приземлилась легко, на согнутые ноги, пружиня, и мгновенно выпросталась, встав живым щитом между падающей девочкой и замахнувшимся старостой.

КЛАЦ-КЛАЦ! Звук взводимой стальной струны тяжелого механического струномета прорезал рев толпы, как удар хлыста.

Марья прижала деревянный приклад к щеке. Она встала грамотно, по-бойцовски, расставив ноги на ширину плеч. Четкое, вороненое сопло направляющей, из которого торчал граненый наконечник тяжелого каленого срезня, застыло ровно в двух сантиметрах от заплывшего жиром левого глаза старосты.

– Шаг сделаешь, гнида, – голосом, от которого даже у деревенских мужиков жилы на шее заледенели, произнесла Марья, – и твоя башка на том дереве висеть будет.

Толпа мгновенно осеклась. Тишина упала на Тракт тяжелым камнем. Староста замер с поднятым пестом, не смея даже сглотнуть слюну. Он видел глаза девчонки-стрелка. В этих серых, сухих глазах не было ни капли девичьей слабости, ни тени колебания. В них горела абсолютная, звенящая, холодная готовность убивать. Одно нажатие на спуск – и стальной болт прошьет его череп насквозь.

– Ты... ты че, девка... – зазаикался староста, медленно, по миллиметру отступая на полшага назад. Пест в его руках задрожал. – Мы свою общинную правду правим! Она ведьма! Она Навь на выселок кличет! – Навь у тебя в башке заместо мозгов, хрящ засаленный, – прошипела Марья, не опуская оружия.

В этот момент бронированная дверь кабины «Урала-Молота» с глухим, тяжелым ударом распахнулась. На заснеженную дорогу ступил Святогор Громов.

Его огромная фигура в тяжелом кожаном тегиляе с кевларовой подкладкой перекрыла свет утреннего солнца. Ловчий шел не спеша. Лицо его было каменно-суровым, лишенным эмоций. Правая рука покоилась на латунной наборной рукояти плазменного кладенца. От этой рукояти уже исходил тихий, гудящий импульс – Святогор закручивал в груди силу Яри, разгоняя кровь до температуры кипения.

Сзади из жилого модуля выскочил Тимка. Мальчишка, увидав на снегу избитую девочку-ровесницу, всплеснул руками и без малейшего страха перед толпой мужиков бросился к ней, закрывая её собой.

– Дядя Святогор! Марья! Она же замерзает! – закричал Тимка, подхватывая девчонку под мышки и пытаясь поднять ее с колен. – У нее же руки совсем синие!

Святогор подошел к падающей девочке. Он опустился на одно колено и заслонил ее своей широкой спиной от толпы общинников. Стянув с правой руки тяжелую верхонку, он приложил голые, горячие от Яри пальцы к шее ребенка. Пульс был частым, нитевидным, но чистым. Никакого запаха озона, никакой Ржавой Пыльцы или гниения Моры. Только лютый мороз, кровоподтек на лбу да крайнее истощение.

– Стынь и истощение, – сухо констатировал Святогор, поднимаясь и впиваясь взглядом в старосту. – Нави в ней нет. Вы человеческого ребенка на мороз выгнали, скоты. – Чужак, не лезь! – вдруг взвизгнул Михей, нервно перехватывая рогатину обеими руками. – Это наша земля! Наш выселок! Мы тут закон держим!

Святогор медленно выпрямился во весь свой рост. Большой палец лег на тугой пусковой ригель кладенца.

ЩЕЛК! Над заснеженной дорогой с оглушительным, тяжелым электрическим гулом вспыхнул метровый клин золотисто-синего огня. Плазменный меч резанул морозный воздух. Падающие снежинки, касаясь плазмы, мгновенно превращались в шипящие клубы белого пара. Жар от клинка волной ударил в лица стоящих впереди мужиков, заставив их в животном ужасе шарахнуться назад. Запахло озоном и раскаленным металлом.

– Твой закон, мужик, – проговорил Святогор. Его голос, усиленный внутренним дыханием Живы, прозвучал низко и гулко, как удар трехтонного молота по наковальне. – Кончается там, где начинается Тракт. А Тракт принадлежит Ловчим. Еще один шаг с рогатиной – и я сожгу ваши ворота вместе с вышкой.

Толпа ахнула. Спесь с мужиков слетела в одно мгновение. Общинники с пешнями и граблями начали судорожно, спотыкаясь друг о друга, пятиться в калитку ворот. Староста разжал пальцы, выронив деревянный пест в снег. Он смотрел на гуляющий в воздухе плазменный огонь с диким, первобытным ужасом. Они могли толпой забить пешнями беззащитную сироту, но воевать с двадцатитонным бронированным грузовиком и Ловчим, сжимающим в руках имперскую плазму, у них кишка была тонка.

– Марья, забирай девчонку в модуль, – не опуская кладенца и не сводя глаз с толпы, приказал Святогор. – Тимка, подбери ее сумку с кореньями.

Марья бережно, с невероятной, непривычной для нее нежностью опустила струномет и подхватила полубессознательную девочку на руки. Ребенок был легким, как высохшая ветка лиственницы. Марья прижала замерзающую сироту к своей груди, укрывая ее полой тяжелого овечьего тулупа, и быстро пошла к трапу грузовика.

Она остановилась на нижней ступени трапа и обернулась. В ее глазах не было страха. Там была только глубокая, бесконечная благодарность человека, который понял: он наконец-то нашел свой настоящий дом. Дом, где слабых не отдают на съедение Стыни. – Спасибо, Святогор, – шепотом сказала Марья и унесла девочку в спасительное тепло терема.

Плазменный клин кладенца продолжал гудеть в морозном воздухе, озаряя свинцовые тучи и побелевшие от ужаса лица общинников ослепительным золотисто-синим светом. Снег под сапогами Святогора шипел, плавясь в закипающие лужицы, от которых поднимался густой пар.

Староста «Кривого Излога» вжал голову в плечи. Мужики, судорожно крестясь и шепча проклятия, уже скрылись за линией ворот. В их темных, невежественных умах палящий плазменный огонь Империи казался карающим гневом небес, перед которым их вилы и суеверные обереги были пустым звуком.

Глава 21. Смола и лёд

Святогор не собирался устраивать бойню. Ловчий не проливал людскую кровь без крайней нужды, какими бы гнилыми ни были эти люди. Он сунул левую руку за пазуху тегиляя, достал небольшой кожаный кисет, стянутый бечевой, и с силой бросил его прямо к валенкам дрожащего старосты. Кисет с глухим хрустом упал в сажу.

– Там два фунта чистой сухой соли из подземных копей, – ледяным голосом проговорил Святогор. – Это плата за проезд и лоцию. Говори, староста: что на серпантине? Дорога на Саянский Перевал открыта?

Староста тяжело рухнул на колени, судорожно схватил кисет, развязал зубами узел и ткнул грязный палец внутрь. Лизнул. В его заплывших жиром глазах дикий страх мгновенно сменился мутной, голодной жадностью.

– О-открыта... – зазаикался староста, снизу вверх глядя на пылающий меч Святогора. – На главном серпантине, на девятом повороте, обвал был три дня назад... Скалу ветром выморозило, камни на Тракт рухнули. Но ниже... ниже есть обходная полка Прежней Империи! Там старый деревянный настил над ущельем. Проедете! Проедете, Ловчий, только уходите! Уходите с миром!

– Попробуйте только вслед выстрелить – вернусь и выжгу ваш выселок до последнего бревна, – спокойно произнес Святогор.

Он отжал пусковой ригель. Золотисто-синий плазменный огонь с сухим, резким хлопком угас, втянувшись в гарду. На Тракт вновь упала оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым рокотом дизеля «Урала-Молота».

Святогор повернулся, поднялся по стальной подножке в кабину и с силой захлопнул бронированную дверь. – Пошел, дед, – отрезал он, выжимая сцепление.

Внутри жилого модуля-терема шла ожесточенная борьба за жизнь.

Жар от раскаленной чугунной буржуйки ударил Святогору в лицо плотной, удушливой волной, когда он, передав штурвал Никифору, пролез через узкий люк из кабины. В тереме густо пахло березовым дегтем, сушеной перечной мятой, растопленным гусиным жиром и мокрой овчиной.

На широкой дубовой лавке, укрытая двумя слоями тяжелых овечьих тулупов, лежала спасенная девочка. Её тонкое, истощенное тело судорожно дрожало, выгибаясь под тяжестью шкур. Внезапный переход из сорокаградусной Стыни в тридцатиградусную жару модуля отозвался в промерзших тканях дикой, жгучей болью. Кровь, с трудом пробиваясь сквозь спазмированные сосуды, заставляла капилляры лопаться. Девочка плакала – тихо, беззвучно, до белизны зажмурив глаза и закусив ниточку губ так, что на подбородок стекала капля крови.

Степанна орудовала у лавки с невероятной, жесткой ловкостью старожила Тракта. В ее движениях не было суеты, только холодный, выверенный десятилетиями опыт.

– Тимка, живо неси глиняную миску с гусиным салом! – отдавала приказания старуха, сбрасывая с девочки обледенелые лохмотья. – Марья, отвару из сосновых почек нацеди! Быстро! Никакого кипятка на отмороженные руки и ноги, не то кожа чулком слезет!

Марья сидела на коленях перед лавкой. Девушка бережно, обеими руками держала замерзшие, белые как мокрый мел пальцы девочки. Она аккуратно, медленно растирала их суконной тряпицей, смоченной в теплой воде. Марья знала: резкие, сильные движения сейчас разорвут мелкие сосуды и приведут к гангрене.

– Держись, милая... Держись, маленькая... – шептала Марья, и ее обычно суровый, металлический голос дрожал от сдерживаемых слез. – Все позади. Тебя больше никто не ударит. Никто на мороз не выгонит. Мы здесь.

Девочка медленно, с усилием распахнула веки.

В полумраке терема, освещенном лишь отсветами пламени из поддувала печи, ее разноцветные глаза – один прозрачно-серый, как горный лед, другой темно-янтарный, как ружейное масло – казались невероятно большими и испуганными. Она посмотрела на Марью, потом на склонённого над ней огромного Святогора, на Тимку, который бережно сунул ей под голову свернутый суконный валик.

– Вы... вы из Полиса?.. – едва слышно, разбитым, сиплым шепотом спросила девочка, пытаясь отодвинуться к стене. – Вы меня... на органы заберете?..

– Какие еще органы, дуреха, – ласково, по-матерински проворчала Степанна. Старуха осторожно смывала теплым масляным раствором запекшуюся кровь с её рассеченного лба. – Мы Ловчие. Экипаж «Урала-Молота». Вольные люди Тракта. Никто тебя не тронет. Пей давай.

Марья поднесла к посиневшим губам девочки эмалированную кружку с тёплым, пахнущим хвоей и брусничником отваром. Девочка сделала первый, судорожный глоток. Горячая жидкость пролилась внутрь, отогревая замерзшие внутренности. Из ее глаз снова выкатились две крупные, чистые слезы, оставляя светлые дорожки на испачканных сажей щеках.

– Мен... меня Радкой зовут... – тихо выдохнула она, опадая на тулупы от накатившей слабости. – Отец мой... знахарем был. Михей-кузнец его позвал, когда у него нога от мокричной гнили почернела. Отец ногу резал, дегтем зажег, отваром чемерицы отпоил... Ногу спас, а сам... сам Мору от него подцепил. Споры в легкие пошли. Задохнулся через три дня.

Святогор опустился на корточки рядом с лавкой, чтобы его огромная фигура не нависала над ребенком.

– А тебя за что прогнали, Радка? – тихо спросил он.

Девочка всхлипнула, прижав обмороженные пальцы к груди:

– Сказать... сказали, раз я у отца училась травам – значит, тоже Навь зову. У них позавчера смола в тиглях замерзла, а староста орать начал, что это из-за моих глаз... Что я левым глазом на печь посмотрела и огонь сглазила... Вчера избу нашу сожгли, а сегодня... сегодня на мороз вытолкали...

Тимка, сидевший рядом, сжал кулаки так, что костяшки побелели. В глазах мальчишки горела ярость:

– Скоты! Кабаны неотесанные! Дядь Святогор, надо было их всех из факеломета зажарить! Чтобы знали, как сирот обижать!

– Нельзя, Тимка, – сухо ответила Степанна, бинтуя лоб девочки чистой суконной полосой. – Они не злодеи, они хуже. Они темные, напуганные люди. Страх из человека весь человеческий облик выбивает быстрее любой Нави. Сжечь их – значит стать такими же, как они.

Марья достала из угла узел с вещами, который Тимка успел подобрать на снегу во время перепалки у ворот, и положила его на лавку.

– Вот твои коренья, Радка, – сказала Марья. – Ничего не пропало. Все пузырьки, что целы остались, я собрала.

Девочка прижала потертый кожаный мешочек к животу, словно драгоценный хабар, и взглянула на Марью с диким, недоверчивым изумлением:

– Вы... вы травки мои не выбросили? Вы не боитесь?..

– Чего их бояться? – хмыкнула Степанна, вытирая руки о передник. – У нас у самих дед Никифор с переломанными ребрами на переднем сиденье сидит, а я кашлем изошлась на Стыни. Нам твой знахарский дар – дороже золота.

Радка попыталась приподняться, опираясь на локоть. В ее взгляде мелькнула профессиональная, упрямая искра:

– Деду с ребрами... смоляной пластырь надо. На сосновом варе с лосиной желчью. А от кашля... у меня в мешке багульник сушеный есть. Если его на дегтярной воде настоять – за два дня кашель уйдет...

Святогор переглянулся с Марьей. В глазах девчонки-стрелка горела тихая, радостная гордость.

– Ну вот, – Ловчий позволил себе легкую, ободряющую улыку. – Похоже, наш экипаж пополнился настоящим врачом.

Тимка достал из сундука свежий ломоть ржаного хлеба, щедро намазанный соленым салом с чесноком, и сунул его в руки Радке:

– На, ешь. В нашем доме никто голодным не ходит.

Девочка взяла хлеб двумя руками. Ела она осторожно, маленькими кусочками, неверующе глядя на окружавших ее людей. Она смотрела на раскаленную чугунную буржуйку, на массивные дубовые брусья стен, пропитанные дегтем, за которыми ровно и густо басил пятилитровый дизель «Урала-Молота».

Впервые после гибели отца и жестоких побоев на выселках Радка почувствовала то, чего у нее не было давным-давно.

Она почувствовала абсолютную безопасность.

Спустя час после того, как «Урал-Молот» миновал проклятые выселки «Кривой Излог», атмосфера в жилом модуле окончательно изменилась.

Стынь и суеверный удушливый страх остались за бортом. Внутри деревянного терема закипела настоящая работа полевого знахаря. Радка, умытая, согретая и накормленная, больше не выглядела бессильным замерзающим свертком. В её тонком теле проснулась удивительная, упрямая жилка, унаследованная от отца-травника. Руки девочки все еще хранили следы легких обморожений, но работали с поразительной точностью.

Из своего потертого кожаного мешочка Радка достала подсушенные плашки сосновой живицы, уцелевший пузырек с вываренной лосиной желчью и пучок сухой медной стружки, перемешанной с полынью.

– Дядя Никифор, снимай душегрейку, – звонко скомандовала Радка, пододвигая ближе к печке глиняную чашку.

Старый механик, сидевший на лавке, виновато посмотрел на Степанну, потом на девочку:

– Да ты че, малая... У меня там лучинные шины ремнями стянуты. Еле держится. Если сниму – ребро опять загуляет.

– Снимай, говорю, – настойчиво и по-деловому повторила Радка, растапливая живицу в чашке прямо на раскаленной крышке буржуйки. По модулю разлился густой, ошеломляюще чистый запах соснового бора, смолы и чемерицы. – Шины твои криво наложены. Под берестой кожа преет, кость сойтись не может. Отец мой говорил: если перелом под смоляной компресс не поставить, ребро на всю жизнь плавающим останется. На каждой колдобине болеть будет.

Никифор ворчливо, но послушно расстегнул душегрейку и сбросил промасленные ремни. Под лучинными шинами действительно образовались красные воспаленные полосы – морозная прель от пота и застоявшейся ткани.

Радка нанесла разогретую, густую смоляную мазь на чистую суконную полосу и быстро, с неожиданной для двенадцатилетней девчонки силой, обмотала грудную клетку механика, поверх наложив новые, туго подтянутые березовые планки.

Никифор сначала крякнул, зажмурившись от острой жгучей вспышки:

– Ух, злая штука!.. Жжет, малая! Прямо до кости пробирает!

– Терпи, дед, – мягко проговорила Степанна, придерживая его за плечи. – Это живица в глубокую ткань входит.

Через две минуты старик вдруг замер. Глаза его округлились, он сделал глубокий вдох – первый полный вдох за многие недели после травмы в Копях.

– Постой-ка... – прошептал Никифор, осторожно трогая ладонью забинтованный бок. – Ты че туда накрошила, девчонка? Боль-то... боль-то уходит! Будто сухой теплынью изнутри наливается!

– Это живица с полынью воспаление снимает, а желчь костную мозоль формировать заставляет, – пояснила Радка, аккуратно завязывая узел на спине. – Завтра еще раз перевяжу. За три дня ребра намертво схватятся.

Тимка, с восхищением наблюдавший за работой ровесницы, суетливо пододвинул к ней деревянный сундучок с инструментами:

– Радка, а ты радиоприемник видела? Гляди! Это вычислительный блок Прежней Империи! Я на нем вчера марш Ангарцев поймал!

Девочка с робким изумлением прикоснулась пальчиками к латунным тумблерам и никелированным шкалам приемника. В ее гетерохромных глазах вспыхнул искренний, детский восторг.

– У нас в Излоге... ничего такого не было, – тихо проговорила она. – У нас только фитильные ружья да печи из горбыля... А тут... тут всё как из имперских сказок.

– Никакие это не сказки, – гордо ответил Тимка, доставая из своего кармана сушеную бруснику в сахаре и сугубо по-мужски делясь с девочкой. – Это наш «Урал-Молот». Мы на нем весь Тракт пройдем. Хочешь, я тебя завтра научу радиоканал настраивать?

Радка посмотрела на Тимку, потом на Марью, сидевшую у окна с вышиванием, и впервые за весь день на ее губах появилась слабая, чистая улыбка:

– Научи, Тим...

Тем временем «Урал-Молот» подбирался к самому опасному участку пути.

Святогор вел грузовик по узкой обходной полке, о которой предупреждал староста. Главный серпантин действительно был перекрыт грандиозным завалом из гранитных глыб, рухнувших со скалы. Ловчему пришлось скрестить Тракт и увести двадцатитонный бронеход на старый деревянный настил Прежней Империи, сработанный еще до Катастрофы.

Настил представлял собой гигантскую консольную эстакаду, вынесенную прямо над бездонным горным ущельем. Огромные бревна из лиственницы, толщиной с часовую башню, были вбиты прямо в гранитную стену и скреплены ржавыми железными швеллерами. За десятки лет дерево укрылось толстым слоем синего льда и слежавшегося снега.

Справа – немая, обледенелая гранитная стена, уходящая в туман. Слева – полкилометра абсолютной пустоты, из которой доносился лишь пронзительный свист ледяного ветра.

В кабине стояла звенящая тишина.

Святогор перевел дизельный блок на первую пониженную передачу. Двигатель басил лениво, на самых низких оборотах, выдавая колоссальный крутящий момент.

ТРЕСК... СУХОЙ ГРОХОТ...

Тяжелая лиственничная эстакада прогибалась под весом бронированного трехосника. Старинные железные скобы стонали на морозе, осыпая в бездну вековую ржавчину и ледяные сосульки.

– Держи правую сторону, Громов... – шепотом проговорил дед Никифор, невольно вцепившись пальцами в край торпеды. – Слева брус прогнил... На краю не тормози, только внатяг иди. Колеса не блокируй.

Святогор не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул. Его пальцы в кевларовых перчатках намертво сжимали латунный штурвал.

Гидроусилитель держал направление безупречно. Вольфрамовые шипы с диким, скрежещущим звуком въедались в промерзшие доски настила. Шипы выбивали из дерева стружку и синий лед, но не давали тяжелой машине соскользнуть в пропасть.

Метр за метром. Пятьдесят метров эстакады. Сто метров.

Огромное переднее правое колесо перевалило через последний игольчатый стык, и «Урал-Молот» всеми шестью колесами снова ступил на твердый, монолитный бетон Саянского Тракта.

Пневматика стравила воздух с громким, победным шипением: пш-ш-ш-ш. Опаснейший участок серпантина остался позади.

За окнами кабины окончательно стемнело. Горная ночь накрыла Саянский Кряж густым темно-синим покрывалом. На небе вспыхнули колючие, огромные сибирские звезды, перекликавшиеся с холодным светом луны, отражавшейся от горно-снежных пиков.

Святогор сбросил обороты мотора, переведя машина на ровный, ночной ход. Впереди, в десяти верстах по лоции, располагался заброшенный имперский бункер «Саян-3», где экипажу предстояло ночевать и заправляться.

В жилом модуле утихли разговоры.

Чугунная буржуйка светилась темно-красным боком, распространяя мягкую, глубокую теплынь. Пахло смолой, сосновыми почками и выпечкой.

На широкой лавке, укрытые тяжелыми овечьими тулупами, спали двое детей.

Тимка сопел уткнувшись носом в суконный валик, а рядом с ним, свернувшись калачиком и прижав к груди свой знахарский мешочек с травами, тихо и спокойно спала Радка. Ее лицо больше не искажала боль. Во сне она выглядела совсем маленькой, защищенной и бесконечно счастливой.

Марья сидела на табурете у печки, держа на коленях зачехленный струномет. Она смотрела на спящих детей, и в ее глазaх горел тот самый свет, который бывает только у людей, обретших свой настоящий дом.

Из люка кабины тихо высунулся Святогор.

Марья подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась – тепло, открыто, без слов. Она налила из чайника в эмалированную кружку горячий, пахнущий брусничником отвар и протянула его Ловчему.

– Прошли обвал? – тихо спросила она.

– Прошли, – так же тихо ответил Святогор, делая глоток горячего взвара. – Через полчаса будем у топливного бункера Прежних. Там встанем на ночевку.

Марья взглянула на Радку, ровно дышавшую под тулупом, и тихо проговорила:

– Спасибо тебе, Святогор. За нее. И за то, что мы все вместе.

Святогор положил свою большую, огрубевшую от металла рукавицу на ее плечо.

– Мы семья, Марья. А семья на Тракте своих не бросает.