Текст книги "Ловчий Том 2: Подземная Навь (СИ)"

Автор книги: Лень-Цзы & Безмолвный Наблюдатель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Вакула посмотрел на хабар, затем на Святогора. Жесткие морщины на лице сотника немного разгладились.

– Хабар принимается, – отрезал Вакула. – За санитарный сбор и транзит посчитано с лихвой. Солярку из ваших баков цедить не будем – видать, вам самим на северных перевалах каждый литр пригодится.

Сотник достал из планшета плотный лист пергамента с гербом Ангарского Союза, макнул деревянную перьевую ручку в пузырек с черным лаком и размашисто расписался. Затем достал массивную латунную печать, разогрел её над спиртовкой инспектора и с силой прижал к нижней части документа. Красный сургуч вспыхнул и застыл тяжелым оттиском.

– Держи, Святогор Громов, – Вакула протянул пергамент водительской руке. – Это «Проездная Грамота Ангарского Союза». Срок действия – трое суток. Грамота дает право на бесплатную стоянку на Гильдейском Постоялом Дворе в Посаде, покупку угля, запчастей и солярки по государственным расценкам. Но помни: закон в Посаде суровый. Оружие в кабаках не оголять, на улицах из пневматики не палить, смуту не сеять. За нарушение – клеть на морозе или работы на угольных шахтах.

– Мы пришли торговать и чиниться, сотник, а не воевать, – ответил Святогор, забирая грамоту.

– Вот и ладно, – Вакула коснулся пальцами козырька фуражки. – Открыть внутренние ворота! Пропустить грузовой поезд «Урал-Молот» в Ангарский Посад!

Тяжелые стальные створки на противоположной стороне шлюза со скрежетом и шипением гидравлики начали медленно раздвигаться в стороны.

Святогор поднялся в кабину, повернул ключ зажигания. Шестицилиндровый дизель взревел, наполняя бункер густым, уверенным басом. «Урал-Молот» плавно тронулся с места и покатил выезжать из темного шлюза навстречу огням, дымам и гулу настоящего Сибирского Города-Завода.

Глава 19 Ангарский Посад

Ангарский Посад встретил экипаж гулом, огнями и тяжелым, плотным дыханием промышленной Сибири.

Как только «Урал-Молот» миновал открытые ворота санитарного шлюза, перед выжившими открылась панорама грандиозного города-завода. Он располагался в глубокой, защищенной от ветров котловине у незамерзающей, парящей на сорокаградусном морозе реки Ангары. Вместо снегов и мертвой тишины тайги здесь бушевала людская и механическая жизнь.

Над деревянными и бетонированными крышами посада поднимались десятки кирпичных и чугунных труб, извергавших густые столбы каменноугольного и сланцевого дыма. Вдоль бревенчатых настилов улиц на высоких деревянных столбах горели фонари, работавшие на подведенном сланцевом газе – их ровный, зеленовато-желтый свет выхватывал из морозного тумана клубы пара, валившие от работающих паровых тягачей и скотных обозов.

Где-то в низине, у саранских доков, с ритмичным, сотрясающим мерзлую землю гулом работал трехтонный паровой молот: ТУК... ТУК... ТУК... Этот тяжелый, равномерный пульс промышленности отдавался вибрацией даже в рулевой колонке грузовика.

На улицы посада «Урал-Молот» выехал с особым достоинством. Местные жители – рабочие в тяжелых кожаных фартуках поверх тулупов, купцы в лисьих шубах и путевые извозчики – расступались, провожая трехосный бронеход уважительными, а то и откровенно завистливыми взглядами. Полноприводный имперский дизель, подкованный вольфрамовыми шипами и защищенный дегтярным варом, выглядел среди местных паровых колымаг настоящим хозяином дорог.

– Вот это размах... – прошептал Тимка, прильнув к заиндевевшему стеклу кабины. Пацан с открытым ртом разглядывал двухэтажные деревянные терема гильдий, под навесами которых висели настоящие электрические гирлянды из матовых ламп. – Дядь Святогор, тут даже улицы часами пахнут! И вон там... смотрите! Паровой трактор угляру возит!

– Это Ангарский Союз, парень, – с гордостью за сибирских мастеров отозвался дед Никифор. – Тут уголек из-под земли дерут, а руду в тиглях плавят без перерыва. На этих заводах пол-Тракта держится. В Московии о таких гидравлических молотах только в архивных книгах читают.

Согласно проездной грамоте, Святогор направил машину к Гильдейскому Постоялому Двору «Ангарский Якорь». Это был обширный, укрепленный двор, обнесенный частоколом из толстенных лиственничных бревен. Внутри располагались теплые боксы для техники, отапливаемые подземными паровыми магистралями от городской котельной, и большой двухэтажный бревенчатый заезжий дом.

Дежурный гильдейский смотритель – усатый старик в суконном кафтане с латунными пуговицами – встретил грузовик у ворот, придирчиво проверил сургучную печать на грамоте Вакулы и указал на крытый бревенчатый бокс №4.

– Заводи бронеход в тепло, Ловчие, – густым басом проговорил смотритель. – В боксе пол с подогревом, солярка в баках за ночь не запарафинится. Вода из водопровода чистая, кипяток круглосуточно.

Святогор завел «Урал-Молот» под высокий навес бокса. Когда глухие деревянные ворота закрылись за кормой, а дизельный блок наконец заглушили, в помещении воцарилась непривычная, сухая благодать. От пола действительно веяло приятным жаром подземных паровых труб. С медной обшивки грузовика закапала оттаявшая вода, а в воздухе запахло сухой сосновой стружкой, горячим каменноугольным дымом и вареным солодом.

– Все, приехали... – выдохнул Святогор, откидываясь на спинку кожаного кресла. Впервые за долгие недели беспрерывного напряжения, боев и лютой Стыни можно было выдохнуть, не ожидая удара в спину.

Спустя полчаса весь экипаж переместился в подсобное крыло постоялого двора, где размещалась настоящая сибирская баня. Для людей, прошедших ад Заполярных Копей и промороженный Тракт, это было истинным спасением. В парной, срубленной из столетней смолистой лиственницы, удушливо жарко пылала огромная чугунная печь, заваленная речными голышами.

Святогор и Никифор сидели на верхнем полке. Дед Никифор с наслаждением кряхтел, когда Святогор осторожно, чтобы не повредить срастающиеся ребра, парил его березовым веником, вымоченным в кипятке с сушеной мятой.

– Ох-х-х... каково идет, Громов... – кряхтел старый механик. По его сутулой, покрытой старыми шрамами от окалины спине струился пот. – Весь холод из костей выгоняет... Я уж думал, так с замороженными потрохами до конца дней и проезжу. Спасибо тебе, парень.

– Тебе спасибо, дед, – ответил Святогор, хлеща веником по раскрасневшимся плечам старика. – Если б не твой факеломет и не сноровка у гидравлики на заставе – лежать бы нам сейчас под снегом.

В соседнем женском отделении слышался плеск воды и смех Марьи с сочными присказками Степанны. А из предбанника доносилось счастливое сопение Тимки, которого смотритель отпоил квасом и отправил остывать на деревянную лавку.

После бани весь экипаж собрался в малой трапезной заезжего дома. Большой дубовый стол был накрыт с сибирской щедростью. На глиняных блюдах дымилась запеченная в сухарях ангарская стерлядь, лежали горки горячего отварного картофеля с укропом, кружочки соленого шпика с чесноком, пышный ржаной хлеб и пузатый медный самовар с крепким сбором из иван-чая и сушеной брусники.

Они ели не спеша, без той судорожной жадности, которая бывает у голодных путников на Тракте. Это была трапеза людей, знающих цену каждому куску хлеба и каждому дню жизни.

– Завтра с утра я на железный рынок схожу, – говорил Никифор, уплетая стерлядь и поправляя чистую холщовую рубаху. – Смотритель сказал, там гильдейские слесари из ангарской меди отличные напорные сальники льют. Нам для гидроусилителя парочка запасных не помешает. Тимку с собой возьму – пусть учится хабар на железо менять.

– Возьми, дед, – улыбнулась Степанна, подливая старику чай из самовара. – А я с Марьей до гильдейской лавки пройдусь. Надо соли докупить, да сушеных ягод для взваров. Да и сукно на подкладку тулупа Тимке обновить надо – пацан-то за зиму вымахал, рукава коротки стали.

Тимка, сидевший между Никифором и Степанной, гордо выпрямил спину: – Я не вымахал, я просто от каши крепче стал!

Все за столом тихо, тепло рассмеялись. В этой простой, уютной трапезной, под тихий шепот закипающего самовара и пощелкивание дров в печи, пропадало воспоминание об ужасах Нави. Они были не просто случайными спутниками в бронированном грузовике. Они были семьей, связавшей свои судьбы железным узлом.

После ужина, когда Степанна увела уставшего Тимку спать в отведенную светлицу, а Никифор ушел в бокс к машине – проверить, как остывает масло в поддоне, Святогор и Марья вышли на закрытое крыльцо постоялого двора.

На улице стоял мороз, но здесь, в котловине Посада, защищенной от ветра высокими домами и согретой паровыми магистралями, Стынь не казалась смертельной. В небе над городом горели редкие, яркие сибирские звезды, перекликаясь с электрическими фонарями на радиомачтах.

Марья накинула на плечи тулуп, подошла к резным перилам и вдохнула глубокий, пахнущий каменноугольным дымом и хвоей воздух. – Не верится даже, Святогор, – тихо проговорила она, глядя на огни Посада. – Там, за заставой – тьма, твари и смерть. А тут – люди живут. Печи топят, детей растят, железо коют...

Святогор встал рядом, положив рукавицу на заиндевевшие перила. – Людей много, Марья. Но настоящий порядок держится только на тех, кто готов этот порядок защищать. В Ангарском Союзе люди поняли: если не держаться за железо и друг за друга – Навь сожрет всё.

Марья повернула к нему лицо. В свете фонаря её глаза казались совсем темными, глубокими и невероятно чистыми. Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев касаясь жесткой ткани его тегиляя, провела по его плечу. – Ты устал, Святогор. Я же вижу. Ты всю дорогу нас на себе тащишь. И Взор этот твой... он из тебя жизнь пьет.

– Я выдержу, Марья, – ответил Святогор, накрыв её ладонь своей широкой, огрубевшей от металла и холода рукой. – Пока вы рядом – выдержу.

Они стояли в тишине, чувствуя плечом тепло друг друга. В этом простом прикосновении на промороженном крыльце сибирского посада было больше настоящей верности и надежности, чем во всех словах на свете.

– Завтра надо оформить проездную грамоту на Северо-Восток, – проговорил Святогор, глядя на далекий свет радиомачты. – Смотритель сказал, в центре Посада сохранилось здание Главного Имперского Депо. Там до сих пор работают архивные вычислители. Пойду туда. Нужно узнать, свободен ли перевал через Саянский Кряж.

– Я пойду с тобой, – отрезала Марья, и в её голосе снова зазвучала прежняя суровая, незаменимая твердость боевого товарища. – Одна нога здесь, другая там. Без меня в их архив не ходи. Святогор коротко кивнул.

Утренний Ангарский Посад гудел. Святогор и Марья шли по центральной улице Посада – Угольному Проспекту. Под ногами хрустел плотно укатаный, пересыпанный шлаком снег. По обеим сторонам дороги возвышались массивные купеческие дома и гильдейские мастерские из красного кирпича и трехвершкового бруса. Вдоль улицы протянулись подвесные паровые магистрали, обмотанные войлоком и мешковиной – от них шло благодатное, сушащее Стынь тепло.

Марья шла чуть позади, держа руку под тулупом – там, на поясном кросе, покоился короткий механический самострел. Девочка внимательно всматривалась в прохожих. Но гильдейские стрельцы и рабочие посада не проявляли враждебности. Здесь, под защитой бастионов и паровых пушек, люди жили по закону: никто не выхватывал оружие без нужды.

На центральной площади возвышалось самое величественное здание города – Главное Имперское Депо Ангарского Узла. Это была монументальная цитадель Прежней Империи из темно-бордового кирпича с высокой часовой башней, где вместо циферблата крутился огромный медный вычислитель, отбивавший полдень гулким, колокольным боем. Внутри размещались Почтово-Телеграфная Контора Союза и Центральный Путевой Архив.

Проследовав через массивные дубовые двери, окованные латунью, Святогор и Марья оказались в просторном операционном зале. Высокий свод подпирали чугунные колонны с барельефами шестерен и паровозов. За длинной латунной стойкой сидели гильдейские дьяки и писцы. На столах стрекотали механические вычислители – рычажные арифмометры, с легким звоном перескакивавшие с цифры на цифру, а по пневматическим медным трубам, уходящим под потолок, со свистом носились латунные патроны с документами.

Святогор подошел к окошку с вывеской «Маршрутные Грамоты и Транзит». За стойкой сидел сухой старик в круглых окулярах на носу, в суконном сюртуке с серебряными позументами – Главный Архивист Посада. Святогор выложил на латунный барьер «Проездную Грамоту», подписанную сотником Вакулой, и литерное свидетельство Прежней Империи.

Архивист поправил окуляры, взял документы через суконную тряпицу и долго изучал печати. – Патруль спецсвязи... – проскрипел старик. – Грамота Вакулы действительна. Пошлина уплачена. Куда держите путь дальше, гражданин Громов? – На Северо-Восток, – ровно ответил Святогор. – На Саянский Горный Перевал. Нам нужна свежая лоция состояния Тракта за рекой.

Архивист вздохнул, качая седой головой: – Лоция за рекой... Свежих данных почти нет, патрульный. Неделю назад с перевала вернулся последний углевозный обоз. Говорят, на седьмом серпантине обвал, а аварийный имперский топливный бункер «Саян-3» заперт еще со времен Катаклизма. Если солярка на подъеме кончится – замерзнете в горной Стыни. Никто вас оттуда вытаскивать не станет.

– У вас есть доступ к архивному подвалу Депо? – спросил Святогор. – В кальках Прежней Империи сказано, что в нижнем сейфе Депо хранились дубликаты кодов к стратегическим топливным резервам Тракта.

Старик сурово посмотрел на него поверх очков: – Нижегородский сейф в подвале? Он там стоит пятьдесят лет. Железо литое, кодовый замок бронзовый, заклинило его еще в дни Катастрофы. Наши слесари трижды пытались зубилами и паяльными лампами вскрыть – только инструмент попортили. Замка не открыть.

– Дозвольте посмотреть, – спокойно проговорил Святогор, положив на барьер серебряную монету из хабара. – Если не открою – уйду без претензий. Архивист пожевал губами, посмотрел на монету, потом на суровую фигуру Святогора и кивнул: – Ладно. Спускайся в нижний архив, Громов. Только уговор: стены не ломать и дегтярными факелами не коптить.

Архивист позвал молодого писаря и велел проводить гостей в архивный ярус. Спустившись по крутой каменной лестнице в глубокий, холодный подвал под Депо, Святогор и Марья оказались в архиве. Здесь пахло сухой бумагой, копотью и старой машинной смазкой. Вдоль стен стояли стеллажи с тысячами бумажных рулонов, а в самой дальней нише, в бетонированной стене, гнездился огромный чугунный сейф Прежней Империи.

На его массивной двери высился сложный латунный замок с тремя вращающимися лимбами, на которых были выбиты цифры и буквы имперского алфавита. Замок был сплошь покрыт вековой патиной и окалиной. Писарь, поежившись от подвальной сырости, встал у дверей: – Вот он. Сколько гильдейских умельцев над ним билось – никому не дался. Код знали только Имперский Начальник Депо и Комендант Тракта, а они оба погибли в день Катаклизма.

Святогор подошел к сейфу. Положил правую руку на заиндевевшую латунь лимба. Марья мгновенно поняла, что сейчас произойдет. Девчонка шагнула к писарю, встала так, чтобы заслонить Святогора спиной, и негромко проговорила: – Парень, посмотри у входа, керосин в лампе не угорает? А то голова от сырости раскалывается.

Писарь отвлегся, а Святогор закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох. Он закрутил внутреннее дыхание Яри. Кровь застучала в висках тяжело и гулко. Сердце замедлило ход. Сила Живы поднялась из глубины груди, отогревая занемевшее от подвальной сырости тело. Взор Былого раскрылся мгновенно.

Тёмный, заброшенный подвал Депо наложился на прозрачный серебристо-голубой нахлест прошлого. Святогор видел оба мира. Настоящее: холод, сырость, ржавый сейф. И фантомный слой: раскаленные докрасна сухие чугунные трубы отопления, яркий свет электрических ламп, шум работающих за стеной паровых машин. В подвале стоял серебристый, прозрачный как дым Начальник Депо в парадном кителе с золотыми эполетами.

Имперский офицер суетливо, с бледным, искаженным страхом лицом подбежал к сейфу. В фантомном прошлом за стенами Депо уже гремели взрывы Катаклизма, содрогая бетонированные своды. Офицер схватил латунный лимб замка. Святогор стоял в полушаге от него, превратившись в немого, внимательного наблюдателя.

Первый лимб: поворот влево до цифры «7». Второй лимб: поворот вправо до буквы «С». Третий лимб: поворот влево до цифры «9».

Офицер рванул латунную рукоять. Массивная дверь сейфа в прошлом распахнулась. Призрак выхватил из внутреннего отделения сургучный конверт с красными имперскими печатями и бегом кинулся к лестнице, забыв захлопнуть сейф. Взор Былого угас. Святогор судорожно вздохнул, утирая пальцами капельку пота с виска. Сила Яри отступила.

Он стоял перед реальным, запертым сейфом. Святогор взялся за заскорузлый латунный лимб. В настоящем времени замок сопротивлялся – с заскорузлой смазкой диски прокручивались со скрипом и сухим хрустом. Поворот влево – цифра «7». ЩЕЛК. Поворот вправо – буква «С». ЩЕЛК. Поворот влево – цифра «9». ЩЕЛК.

Святогор навалился плечом на латунную рукоять. Древний механизм внутри двери пронзительно заскрежетал, срезая вековую ржавчину. Тяжелые стальные ригели с сухим, металлическим стуком ушли внутрь двери. Массивная чугунная створка сейфа со звоном подалась на себя и медленно отворилась.

Писарь у дверей охнул, выронив масляную лампу, но Марья ловко подхватила ее на лету. – С-сейф... – заикаясь, пробормотал парень. – Вы... вы как его открыли?! – Механику надо знать, парень, – сухо ответил Святогор, не поворачивая головы. – Имперские замки умом делали, а не силой.

Внутри сейфа, на чугунной полке, покрытой сухим слоем вековой пыли, лежал герметичный латунный тубус, запечатанный красным сургучом. На тубусе четко выбита надпись: «САЯНСКИЙ ПЕРЕВАЛ. Коды доступа к стратегическому топливному бункеру "Саян-3"». Святогор взял тубус, спрятал его за пазуху тяжелого тегиляя и повернулся к писарю: – Поднимайся к Архивисту. Скажи, что замок поддался.

Спустя час Святогор и Марья вернулись на Постоялый Двор «Ангарский Якорь». «Урал-Молот» стоял в боксе, полностью готовый к выходу. Дед Никифор и Тимка закончили последние приготовления. Все шесть колес были тщательно проверены, вольфрамовые шипы подтянуты, в инструментальном ящике лежал комплект новых медных сальников. Баки были заправлены под завязку чистейшей эфирной соляркой тяжелой фракции.

В жилом модуле пахло свежим хлебом, соленым салом и заваренным шиповником. Степанна уложила в сундуки новые запасы соли, сушеных ягод и суконные подкладки. – Все в сборе? – спросил Святогор, входя в бокс. – Все, Громов, – ответил дед Никифор, с любовью похлопав по медному крылу грузовика. – Машина – как струна натянута. Дизель шепчет, гидравлика мягкая, солярка в баках – слеза. Хоть на край света.

Святогор достал из-за пазухи латунный тубус из Депо и положил его на капот: – У нас есть лоция и коды к топливному бункеру Прежней Империи на самом перевале. Дорога открыта. По коням.

Спустя пятнадцать минут ворота Постоялого Двора раздвинулись. «Урал-Молот» выкатил на центральный проспект Ангарского Посада. Шестицилиндровый дизель ровно басил, выбивая из выхлопной трубы сизый столб эфирного дыма. Вольфрамовые шипы резали укатаный снег. Огромные стальные ворота Северного Выезда из Посада медленно поднялись вверх.

Глава 20. Отвергнутые Стынью

Подъем на Саянский Кряж высасывал тепло даже из промасленного железа.

За пределами теплых паровых магистралей и угольных дымов Ангарского Союза в свои права вступала истинная, немилосердная Стынь. Воздух здесь вымерз до стеклянного хруста в легких. Мороз перевалил за минус сорок и продолжал давить, превращая каждую каплю влаги в режущую ледяную пыль. Исполинские сибирские лиственницы, облепленные толстым, непробиваемым панцирем слежавшегося снега, стояли вдоль Тракта, как высеченные из серого камня истуканы. Тайга была мертва и безмолвна.

«Урал-Молот» шел ровно. Двадцатитонная бронированная туша упрямо карабкалась по гигантским гранитным ступеням предгорий. Пятилитровый дизельный блок Савельева уверенно перемалывал каждый затяжной подъем. На чистой эфирной солярке, залитой в Ангарском Посаде, мотор не задыхался в разреженном горном воздухе. Из вертикальной выхлопной трубы, выведенной за кабиной, в свинцовое небо лупил плотный, пульсирующий столб сизого дыма. На лютом морозе этот раскаленный выхлоп мгновенно кристаллизовался, оседая на медной крыше грузовика мелкой ледяной крошкой.

Вольфрамовые шипы, намертво впрессованные в грубый протектор шести огромных колес, с хищным, железобетонным хрустом въедались в синий лед горных серпантинов. Из-под медных подкрылков веером летела крошка, барабаня по днищу.

Святогор правил одной рукой. Имперский гидроусилитель работал безупречно, издавая лишь тихое, шелковистое шипение перепускаемого масла. Этот механизм позволял Ловчему плавно, без рывков заводить двадцатитонный трехосник в самые глухие, слепые повороты над бездонными скальными обрывами. В кабине пахло разогретым металлом печки, соляркой и сухой овчиной.

За окнами, покрытыми по краям толстым слоем инея, тянулся мир дикого, первобытного выживания. Редкие путевые выселки в этих краях не знали ни атомных реакторов, ни централизованного парового отопления, ни подземных продовольственных складов Прежней Империи.

– Глухие места, барин, – прохрипел Никифор, не отрывая взгляда от нависающих скальных круч.

Старик сидел на пассажирском кресле справа, бережно придерживая стянутые лучинными шинами ребра. Смоляной компресс Радки делал свое дело – острая боль ушла, сменившись тупым, горячим зудом срастающейся кости.

– Народ тут суровый, дикий, – продолжал механик, протирая засаленной ветошью запотевшее боковое стекло. – Они к чужакам с опаской относятся. Если у тебя солярка в баках плещется да хлеб в сундуке есть – ты для них богач. А к богатым на Тракте уважения нет. Есть только жадность и животный страх. – Нам с ними не брататься, дед, – Святогор выжал тяжелую педаль сцепления и переключил передачу. Коробка отозвалась гулким, металлическим лязгом, шестерни вошли в зацепление. – По лоции из Депо, за следующим поворотом должен быть выселок «Кривой Излог». Узнаем у местных про заносы на перевале, сбросим им немного соли за информацию и пойдем дальше. Остановки не будет.

«Урал» выкатился из-за массивного гранитного утеса на узкий скальный карниз.

Впереди, зажатый между двумя ледяными кручами, висел над пропастью «Кривой Излог». Вид у поселения был мрачный, ощетинившийся. Из-за глубоких снежных переметов и постоянного риска схода лавин весь выселок был выстроен на трехметровых лиственничных сваях, вбитых прямо в мертвую породу и намертво стянутых ржавыми железными скобами. Поселок словно парил над заснеженным ущельем, опираясь на деревянные ходули.

Избы из потемневшего, пропитанного дегтем бруса жались друг к другу, словно стадо замерзающих овец. Окна были крошечными, затянутыми мутным бычьим пузырем и забранными стальными решетками. Вместо забора выселок опоясывало двойное кольцо колючей проволоки и врытые под острым углом рельсы-швеллеры – примитивная, но надежная защита от таранных ударов тяжелых суррогатов.

По всему периметру частокола на ветру болтались диковинные, суеверные обереги: выбеленные морозом лосиные черепа с вплетенными в рога стальными стружками, кованые железные кресты и сухие пучки багульника. Местные дикари, отрезанные от науки и знаний Прежней Империи, свято верили, что старая кость и ржавчина отпугивают Навь лучше любого электрического разрядника.

Из кривых чугунных труб над крышами валил густой, тяжелый дым – топили тигельным дегтем, сырым подлеском и вываренным конским жиром. Запах стоял удушливый, въедливый, он проникал даже сквозь фильтры кабины.

Святогор плавно нажал на тормоз. Пневматика стравила воздух с громким шипением: пш-ш-ш. Грузовик замер в пятидесяти шагах от ворот.

Ворота представляли собой грубо сбитый из толстых плах щит, подвешенный на стальном тросе через блок. На вышке, сколоченной из горбыля, замер сторож. Он был закутан в три тулупа и волчью доху, превратившись в бесформенный меховой ком. В руках сторож сжимал тяжелое фитильное ружье с раструбом на конце.

Увидев приближающийся бронеход, сторож засуетился и ударил обухом топора в подвешенный на вышке лемех от плуга. ДОН-Н-Н! ДОН-Н-Н! Глухой, дребезжащий звон разнесся по ущелью, многократно отражаясь от скал и спугивая с сосен черных воронов.

– Кто такие?! – заорал сторож, наводя черное жерло ружья прямо на лобовое стекло кабины. Голос у него был сорван морозом и крепким табаком. – Проезжайте мимо, чужаки! На выселке чума и Стынь! Нечего вам тут вынюхивать! Идите своей дорогой! – Ловчие! – Святогор опустил боковое стекло. Ледяной ветер мгновенно обжег лицо, выстужая тепло кабины. – Идем по Тракту на Саянский Перевал! Нужны свежие сведения о заносах на серпантине! За информацию платим чистой солью и керосином!

При слове «соль» сторож опустил ствол. Чистая соль без примеси болотной глины в таежных выселках ценилась дороже свинца и золотого хабара – без нее невозможно было заготовить мясо на долгую зиму.

Но ответить сторож не успел. За частоколом, во внутреннем дворе поселка, раздался дикий, ожесточенный гвалт. Это не был рык нападающих тварей Нави. Это были человеческие голоса – злобные, напуганные, сорванные на визг.

– Выволакивай её! Выволакивай проклятую! – орал чей-то гнусавый, властный бас, перекрывая скрип шагов по снегу. – Из-за неё у нас на прошлой неделе смола в тиглях замерзла! Из-за неё Мора по ущелью ползает! – Смилуйтесь, дядьки! Смилуйтесь, я же ни в чем не виновата! – ответил тонкий, отчаянный детский плач. Крик тут же захлебнулся от глухого, тяжелого удара.

Святогор нахмурился, его рука инстинктивно легла на рукоять плазменного меча. Дед Никифор напрягся, подавшись вперед к лобовому стеклу.

Тяжелый стальной трос на вышке заскрипел. Ворота «Кривого Излога» медленно приподнялись на сажень от земли. Из образовавшегося проема на раскатанный, грязный снег Тракта вывалилась озлобленная толпа. Они выскочили из-под ворот, как свора ошалевших от страха и голода псов.

Впереди шел местный староста – коренастый, плечистый мужик с красным, обветренным лицом и заплывшими жиром глазами. На нем была засаленная лисья душегрейка и меховая шапка. В руке он сжимал тяжелый деревянный пест, густо утыканный тупыми коваными гвоздями.

За старостой суетились полдюжины общинников в рваных тулупах. Они были вооружены рогатинами, тяжелыми железными пешнями и вилами. Лица у всех были перемазаны тигельной сажей, а в глазах горел дикий, суеверный, животный страх. Тот самый страх невежества, который делает людей опаснее и безжалостнее любых суррогатов Нави.

В центре этой озлобленной кучи мужики силой тащили на мороз маленькую девчонку.

Ей было от силы лет двенадцать – ровесница Тимки. На ней не было даже куртки: только рваная суконная рубашонка с чужого плеча да старый, протертый до дыр платок, из-под которого выбивались спутанные, испачканные сажей русые волосы. Ноги девочки вместо сапог были обмотаны грубой мешковиной, стянутой ржавой проволокой. На сорокаградусном морозе это была верная, мучительная смерть.

– Пошла! Пошла, сучья дочь! – орал староста. Он с размаху ткнул девчонку деревянным пестом в спину.

Девочка не удержалась на скользком снегу и рухнула на колени прямо перед медным подкрылком «Урала-Молота». Из ее рассеченной брови текла узкая струйка алой крови. На лютом морозе кровь тут же замерзала на впалой щеке, превращаясь в ледяной рубин. Из тонких, посиневших от Стыни губ вырывался судорожный, задыхающийся плач.

Следом за ней из-под ворот один из мужиков с силой вышвырнул в снег кожаный мешок. Мешок лопнул. По насту рассыпались сухие коренья багульника, пучки сушеной чемерицы, березовые губки и маленькие глиняные пузырьки с жировыми мазями. Озверевший общинник наступил тяжелым валенком на пузырек, с хрустом раздавив его в мелкую крошку. По снегу разлился сильный, чистый запах смолы и можжевельника.

– Пошла прочь из Излога! – ревел староста, размахивая пестом перед лицом съежившегося ребенка. Слюна летела с его губ. – Твой отец-знахарь три недели назад отпоил травами оборотня с Тракта! Сам сдох от Моры, и тебя, паскуду, призывать Навь оставил! Из-за тебя, бесовка, у нас смола в тиглях мерзнет! Из-за твоих кореньев у скотины в хлеву вымя чернеет!

– Дяденьки... Смилуйтесь... – задыхаясь от слез и лютого холода, шептала девочка. Она пыталась скрюченными, посиневшими пальцами собрать из снега хотя бы остатки сухих трав, ползая на коленях. – Я же отца похоронила... Я же вам раны мыла... Дядя Михей, я же твоему сыну ногу от мокричной гнили спасла...

Но мужик с рогатиной, которого она назвала Михеем, лишь отвернулся. Он сплюнул черную от махорки слюну в снег и сильнее сжал черен своего оружия. – Молчи, ведьмина порода! – рявкнул он.

– Гляньте на нее, люди! Гляньте в шаркающие глаза её! – визжал староста, распаляя толпу.

Девочка подняла голову, вытирая кровь со лба тонким, дрожащим кулачком. Святогор, смотревший на нее сквозь лобовое стекло, увидел её лицо. У девочки действительно был разный цвет глаз: правый – светлый, прозрачно-серый, а левый – темно-янтарный, почти карий. Гетерохромия. В темных, необразованных выселках, где каждый незапланированный занос снега или поломка печи считались проклятием Нави, такой редкий природный дар становился смертным приговором.

– Отмеченная Навью! – брызгал слюной староста. – Пошла в Стынь! Пусть тебя Мора жрет! Если до захода солнца у ворот увидим – пешнями заколем! Он высоко замахнулся деревянным пестом с гвоздями, намереваясь со всей дури обрушить его на хрупкие плечи замерзающего ребенка.

Но ударить он не успел.

На верхнем мостике жилого модуля «Урала-Молота» стояла Марья. Девчонка-стрелок смотрела вниз, на этот заснеженный ад, и её тело сковал смертельный, ледяной столбняк. В ушах у Марьи мгновенно зашумела кровь, заглушая и оранье старосты, и свист горного ветра. Перед её глазами вспыхнула картина из прошлого. Марья увидела не эту незнакомую девочку. Марья увидела саму себя.

Она вспомнила, как в былые годы, до встречи со Святогором, точно так же стояла на коленях в снегу у разоренного путевого поста. Маленькая, замерзающая сирота. Вспомнила, как её точно так же гнали избитые, напуганные люди, как у неё отбирали последнюю корку хлеба, как посиневшие от Стыни пальцы переставали чувствовать тепло, а в груди застывал последний, отчаянный плач.

В груди у Марьи что-то оборвалось. Словно ржавая стальная пружина с диким треском распрямилась в ее сердце, навсегда выжигая весь остаток страха, сомнений и жалости к подобной мрази.