Текст книги "Ловчий Том 2: Подземная Навь (СИ)"

Автор книги: Лень-Цзы & Безмолвный Наблюдатель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Святогор плавно прижал педаль тормоза. Вольфрамовые шипы с упругим, металлическим визгом въелись во лед, и двадцатитонный «Урал-Молот» остановился в трех саженях от распахнутых дубовых ворот заставы.

С верхнего яруса въездной вежи, звеня тяжелыми самострелами и подкованными сапогами, вышли сибирские обходчики. На них были надеты тяжелые волчьи тулупы, накинутые поверх дегтярных тегиляев, а предводительствовал ими высокий, седобородый ветеран с медным щитком на левом глазу – атаман заставы, Елизар.

Елизар неторопливо спустился по деревянным ступеням, подошел к переднему бамперу «Урала» и с нескрываемым, глубочайшим изумлением оглядел машину. Старый сибирский обходчик опустился на одно колено, погладил рукавицей вольфрамовый шип на переднем колесе и уважительно качнул седой головой: – Эко когти... Настоящий армейский вольфрам! Вы что ж, Трактовые, из самих Заполярных Копей прилетели?

Святогор опустил рамку дверного стекла: – Из Копей, атаман. Прошли сквозь Центральный Гидроштрек № 7, поднялись Наклонным Пандусом и вышли на Сибирский Тракт.

Елизар поднялся, сдвинув волчью шапку на затылок, и посмотрел на Ловчих с глубоким дорожным уважением: – Сквозь Гидроштрек? Да там же после аварии все затворы закипели! Ну вы и пробойники! Добро пожаловать в «Сосновый Брус», Трактовые! Я – Елизар, атаман вольной путевой станицы. Заезжайте во двор, не стойте на морозе!

Атаман дал отмашку патрульным на веже. Два Обходчика навалились на цепной ворот, и массивные дубовые ворота станицы распахнулись настежь. Святогор мягко включил первую передачу и направил «Урал» во внутренний двор станицы.

Двор «Соснового Бруса» представлял собой просторную, мощеную гранитом площадку, защищенную от горных ветров высокими бревенчатыми стенами. В центре двора дымила открытая кузница с круглыми медными экранами, а рядом высился бревенчатый сруб артезианской скважины, откуда по латунным трубам текла чистейшая, незамерзающая ключевая вода.

Вокруг грузовика мгновенно собрались местные жители – вольные сибирские обходчики, смолокуры и мастера-слесари. Из кузова «Урала» выскочил Никифор с Тимкой, держа в руках жестяные канны для воды. – Водичка-то какая! – забасил старик, зачерпнув медным ковшом воду из артезианского желоба и жадно припав к нему губами. – Чистая, горная, железом и сосной пахнет! Не то что подземный конденсат с солью! Набирай до краев, Тимка!

Глава 15. Дорога на восток

Степанна вышла из кабины вместе со Святогором, разворачивая на капоте армейскую кальку. Атаман Елизар подошел к Ловчими, прихлебывая из медной кружки горячий чага-чай, и с уважением посмотрел на тушевые линии армейской лоции: – Кальки Заполярные... Настоящие, армейские! С ними вам, Трактовые, вся Сибирь открыта. От нашей станицы Сибирский Тракт идет ровной бетонной стрелой на пятьсот верст на Северо-Восток – сквозь Вольные Земли, мимо вольфрамовых карьеров да речных эстакад. Там дорога чистая, Стынь туда сквозь горный кряж не пробилась.

Святогор подставил лицо под прохладный ночной ветер, гулявший над двором станицы. Ловчий посмотрел на высокое сибирское небо, где над заснеженными вершинами гор ярко горели зеленые сполохи северного сияния.

Стынь не просто висела в воздухе. Она въедалась в самую структуру металла, вымораживала смазку до состояния хрупкой, стеклянной крошки и заставляла толстые стальные листы обшивки «Урала-Молота» издавать редкие, сухие щелчки. Звук этот походил на пистолетные выстрелы, разносящиеся над заснеженным двором.

Рассвет над путевой станицей «Сосновый Брус» выползал неохотно. Тяжелая свинцовая полоса на востоке едва пробивала густую, сизую хмарь. Заполярные Копи и душные, пропитанные страхом и болотным газом подземелья Каменных Рёбер остались позади. Но вольная Сибирь встречала выживших без жалости. Здесь, под открытым небом, каждый выдох мгновенно превращался в белый, шуршащий на лету иней. Он оседал на бревнах частокола мелкими ледяными иглами.

Шестицилиндровый дизельный блок грузовика ровно, густо басил на холостых оборотах. Из выхлопной трубы, выведенной вертикально вверх за бронированной кабиной, в морозную высь лупил плотный, пульсирующий столб дыма. Воздух пах пережженной эфирной соляркой, каленым железом и керосиновой гарью. Тяжелая двадцатитонная машина слегка подрагивала, передавая ритмичный импульс на промороженные доски двора атамана Елизара.

Святогор стоял у переднего правого колеса. Он прижался лбом к обледеневшему медному крылу, слушая дыхание мотора. На Ловчем был надет тяжелый кожаный тегиляй с подкладкой из чесаной волчьей шерсти и вшитыми внутрь кевларовыми пластинами. В руках он сжимал двухфунтовый латунный ключ.

Святогор методично проверял затяжку колесных гаек. Каждая гайка – размером с детскую ладонь. На вольфрамовые шипы, намертво впрессованные в толстую грузовую резину, налипли комья синего льда, но металл держал мертвую хватку. Холод пробивался даже сквозь толстую кожу рукавиц, обжигая пальцы, но Ловчий не обращал на это внимания. Тракт ошибок не прощает. Ослабнет одна шпилька на ледяном серпантине – и двадцатитонный бронеход улетит в пропасть вместе со всем экипажем.

– Не усердствуй, Громов, – донесся с крыльца сухой, с хрипотцой голос. – Шпильку сорвешь – на морозе со слесарным зубилом плясать будешь. Пальцы отморозишь к чертям собачьим.

Святогор поднял голову. На крылечко деревянного терема, держась за резные перила, медленно спускался дед Никифор. На старого механика было больно смотреть. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные, почти черные тени, а туловище под засаленной тулупной душегрейкой огибали тугие шины из березовой лучины, стянутые широкими сыромятными ремнями. Месяц назад в завалах слободы ему сломало два ребра, и теперь каждое движение давалось старику через сжатые зубы. Но в глазах мастера, спрятанных за толстыми стеклами очков-луп, горел прежний упрямый, ремесленный огонёк.

– Шпильки добротной имперской ковки, дед. Их только вместе с мостом сорвать можно, – ответил Святогор, но латунный ключ все же отложил на деревянную подножку. – Чего вылез на Стынь? Степанна же велела на нарах лежать, пока печь не протопится в полную силу.

– Степанна твоя – женщина строгая, спору нет, да только в дизелях она как свинья в апельсинах, – проворчал Никифор, тяжело, с одышкой переставляя ноги по обледенелым ступеням. – Я по звуку слышу: гидроусилитель штурвала на холодную подвывает. Масло в бачке загустело. Эфирку в гидравлику подмешивать надо было, пока машина стояла.

Никифор подошел к капоту. Он стянул рукавицу, положил голую, испещренную старыми ожогами ладонь на вибрирующий медный металл и зажмурился. Он слушал мотор так, как лекарь слушает пульс умирающего.

– Нормально идет, – наконец выдохнул старик. Из его рта вырвался густой клуб пара. – Насос качает мягко. Слава Прежним, гидроусилитель с штабного бронехода сняли... Теперь штурвал крутить – одно удовольствие, будто не двадцать тонн брони под рукой, а детская салазка. Радуйся, Святогор. В наше время такой узел – дороже золотого хабара. Сбережешь жилы на руках.

Из тяжелой двери жилого модуля-терема, намертво притянутого стальными шпильками к раме «Урала», пахнуло густым, невероятно уютным теплом. На морозный двор вырвался густой дух заваренных сосновых почек, печеной картошки, топленого сала и горячего дегтя.

Из двери выскочил Тимка. Двенадцатилетний юнга был закутан в перешитый имперский бушлат с загнутыми рукавами. На шее болтался амулет из мамонтовой кости. В руках мальчишка бережно нес двухлитровую медную кружку, от которой поднимался густой, пахнущий травами пар.

– Дядь Никифор! Святогор! Степанна сказала, если через минуту в терем не зайдете – заставит отработку из поддона суконной тряпкой цедить! – звонко крикнул пацан, перепрыгивая через замерзшую лужу. Снег хрустнул под его валенками.

Никифор беззлобно хмыкнул, качая головой. – Ишь, развоевалась путевая бабушка. Пошли, Громов. С ней спорить – себе дороже. Она из нас на морозе пар выбьет, а потом заставит кальки Тракта наизусть учить.

Они поднялись по металлическому трапу в жилой модуль. Тяжелая дверь, оббитая снаружи войлоком и густо пропитанная дегтярно-дубовым варом для защиты от гнили и Нави, захлопнулась. Засовы клацнули. Лютый сибирский мороз остался снаружи.

Внутри терема было сухо, тепло и темно-золотисто от света двух масляных ламп. Пространство было организовано с армейской жесткостью: ни одной лишней детали, всё прикручено или привязано. В центре удушливо жаром дышала чугунная буржуйка. На ее плоском верху булькотел пузатый чайник и шкворчала чугунная сковорода с толстыми пластами соленого сала и сухими ржаными сухарями.

У окна, прислонившись к деревянному брусу стены, сидела Марья. Восемнадцатилетняя девчонка, выросшая в суровых условиях Путевых Постов, была занята делом. На ее коленях лежал тяжелый механический струномет – стальной арбалет с блочной системой натяжения, способный пробить броню легкого суррогата. Марья методично, с пугающей, механической точностью протирала промасленной ветошью стальной трос и проверяла спусковой зацеп. Щелк. Клац. Металл работал идеально.

Рядом с ней стоял тул с тяжелыми срезнями – калеными металлическими стрелами. При появлении Святогора она подняла глаза. В её взгляде не было девичьей кокетливости, страха или слабости. Там была только суровая, выкованная смертельной опасностью надёжность. Марья давно перестала быть жертвой. Она стала стрелком.

– Патрули атамана вернулись с заставы, – произнесла Марья ровным голосом, не прекращая смазывать затвор. – Говорят, на пятом верстовом столбе Ржавая Пыльца с деревьев осыпалась. Значит, Мора ночевала близко к Тракту. Если до полудня не пройдем «Белый Клин», застрянем в заносах.

– Пройдем, – коротко отрезал Святогор, снимая тяжелые верхонки и бросая их на рундук. – Дизель прогрелся. Снарягу перепроверил. Вольфрам на колесах держит мертво.

– Сели за стол, горе-вояки, – раздался властный, не терпящий возражений голос Степанны.

Бывшая путевая обходчица Тракта, женщина шестидесяти лет с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как старая карта дорог, выставила на откидной стол деревянные миски. В каждой лежал парной картофель, щедро политый топленым жиром, и по доброму куску сушеного лосиного мяса.

Она подошла к Никифору, без церемоний цапнула его за здоровое плечо и принудительно усадила на лавку. – Сиди, железячник. Опять за ключи на морозе схватился? Я тебе русским языком сказала: ребра срастаться должны в тепле, а не на тридцатиградусном морозе! Тимка, подай деду отвар из багульника.

– Да я только насос послушать... – попробовал упираться Никифор, но Тимка уже ловко сунул ему в руки горячую кружку.

– Пей, дед, – улыбнулся мальчишка, сверкнув белыми зубами на чумазом лице. – Степанна туда еще какой-то целебный корень накрошила. Пахнет как на аптекарском складе в Полисе, зато греет до самых пяток.

Святогор сел напротив Марьи. Взял деревянную ложку, но прежде чем зачерпнуть еду, окинул взглядом тесную, прокуренную, пахнущую дегтем и сосновой хвоей комнату. Здесь, внутри этого бронированного кузова, натянутого на швеллерную раму «Урала», не было чужих. За эти месяцы ада они стали чем-то большим, чем просто экипаж грузовика. Они стали семьей. Калека-механик, знающая каждый метр Тракта старуха, девчонка-стрелок, сирота-связист и он – Святогор из рода Громовых, изгнанник, несущий в своей крови тяжелое наследие и дар Взора Былого.

– Кальки доставала? – спросил Святогор, взглянув на Степанну.

Старуха кивнула на массивный сундук в углу, окованный полосовым железом. На его крышке лежали развернутые «Штабные Кальки Заполярного Тракта» – добытые из разбитого имперского бронехода ценнейшие карты, начерченные тушью на плотной вощеной бумаге.

– Доставала, – вздохнула Степанна, вытирая руки о засаленный брезентовый передник. – За «Сосновым Брусом» Тракт идет прямо на Северо-Восток. Пятьдесят верст сплошной тайги, потом будет заброшенная Застава №7. В документах она числится как «Автоматический пропускной рубеж Гвардейского Корпуса». Если гермозатвор опущен – придется поворачивать или пробивать бетон. Но в лоции на полях отмечено, что там был аварийный сброс гидравлики.

– Пробьем или откроем, – спокойно проговорил Святогор, отправляя в рот кусок жесткого, соленого мяса. Жевать приходилось долго. – Назад дороги нет. Наш путь – вольные Сибирские Земли.

– И правильно, – подал голос Никифор, делая жадный глоток травяного отвара.

– Дядь Святогор, – подал голос Тимка, уплетая картошку за обе щеки. – А радиоприемник в кабине опять шумит. Вчера вечером, когда вы спали, я на коротких волнах сигнал поймал. Не наш, не станичный. Гудел кто-то... Будто вычислитель старый пиликает. Морзянкой. Три длинных, три коротких. И снова по кругу.

– Это автоматический маяк, – хмуро пояснила Степанна. – До Катаклизма их по всему Тракту через каждые сто верст ставили. Они от атомных батарей работают. Люди вымерли, железо сгнило, а вычислитель всё шлет сигнал в пустой эфир. Мертвые голоса Прежних. Не обращай внимания, парень.

Снаружи раздался тяжелый, глухой гул. Кто-то постучал обухом топора по бронированной двери модуля.

Святогор мгновенно поднялся. Сунул руку за пазуху, где на поясном кросе покоилась наборная рукоять кладенца – плазменного меча. Металл рукояти с впаянным янтарным чипом был привычно холоден, но внутри скрывалась спящая энергия, способная рассечь хоть сантиметровую сталь, хоть кость суррогата. Он подошел к двери, отодвинул тяжелый кованый засов и отворил створку. Внутрь снова ворвался клуб белого пара.

На площадки трапа стоял атаман Елизар. Высокий, рослый мужик в волчьей дохе, с кустистыми седыми бровями, под которыми заледенели капли пота. За его плечом висел двуствольный нарезной карабин двенадцатого калибра.

– Прогрелись, Ловчие? – сурово спросил атаман, выдыхая густой пар.

– Готовы к выходу, Елизар, – ответил Святогор, переступая порог и выходя на мороз. – Сборы окончены.

Атаман окинул взглядом «Урал-Молот». Грузовик выглядел внушительно, пугающе. Высокий бревенчатый модуль, пропитанный темным варом, смотрелся как передвижная крепость. На крыше грозно возвышался раструб факеломета – тяжелого огнеметного орудия, работающего на смеси солярки и отработки. За ним в бою стоял дед Никифор. Вольфрамовые шипы на шести огромных колесах хищно блестели в лучах скудного утреннего солнца. Красная медь капота, призванная экранировать магию Нави, покрылась тонкой коркой инея.

– Хотите успеть до бурана – выходите сейчас, – жестко сказал Елизар. – Ворота станицы я приказал открыть. За воротами кончается власть станичников и начинается Вольный Тракт. Запомни, Громов: отсюда до самых Саянских отрогов закона нет. Есть Стынь, есть Мора и есть суррогаты. Если встретите на пути другие машины – не ждите пока выстрелят. В Сибири первым бьет тот, кто хочет жить. Слова здесь стоят дешевле патрона.

– Знаем, – лаконично отрезал Святогор. – Спасибо за солярку и кров, атаман.

– Хабар за солярку вы платили честно, золотом и медью, – Елизар протянул тяжелую меховую рукавицу. – Промысел у вас суровый, Ловчий. Пусть Жива хранит ваш мотор, а Ярь не дает замерзнуть крови.

Они крепко пожали руки. Металл кевларовых перчаток Святогора сухо хрустнул на морозе.

Спустя десять минут экипаж занял свои места. Марья поднялась на верхний наблюдательный мостик модуля, закутавшись в тулуп и положив взведенный струномет на бронированный бруствер. Степанна и Тимка остались у буржуйки – пацан следил за показаниями давления воздуха в пневмосистеме по выведенным в модуль манометрам. Дед Никифор, несмотря на ворчание Святогора, уселся на пассажирском сиденье в кабине, держа на коленях тяжелый разводной ключ и масленку.

Святогор опустился в кожаное кресло водителя. Перед ним располагалась массивная латунная панель приборов Прежней Империи. Стрелки датчиков температуры масла и давления воздуха стояли в зеленой зоне. Латунный штурвал с гидроусилителем лежал в руках непривычно легко – пропала та дикая тяжесть, от которой после ста верст пути жилы на руках рвались, а мышцы горели огнем.

Святогор выжал тяжелую педаль сцепления. Вбил первую пониженную передачу. Раздался сухой металлический лязг шестерен. Он утопил педаль газа.

Шестицилиндровый блок рявкнул. Рык мотора отбился от бревенчатых стен станицы, заглушая вой ветра. Вольфрамовые шипы с хрустом вырвали куски синего льда из мостовой. Огромный «Урал-Молот» дернулся, тяжело качнулся на рессорах и покатился к выходу.

Массивные дубовые ворота станицы «Сосновый Брус», окованные стальными полосами, медленно разошлись в стороны. За ними начиналась белая неизвестность.

Заснеженная лента Сибирского Тракта уходила на Северо-Восток через нетронутую, глухую тайгу. Огромные кедры и лиственницы стояли вдоль дороги как молчаливые стражи, увешанные тяжелыми шапками снега. Ни следа человека. Ни дыма, ни отпечатка колеса. Только мертвая, звенящая тишина и завывание ледяного ветра.

Грузовик пересек линию ворот. Шины с хрустом начали резать плотный снежный наст. Дорога на восток была открыта.

Сибирский Тракт не прощал ошибок. Чем дальше «Урал-Молот» уходил на Северо-Восток от станицы «Сосновый Брус», тем глуше и суровее становился мир вокруг.

Дорожная насыпь, возведенная еще в эпоху Прежней Империи, здесь превратилась в узкий каньон среди трехметровых снежных переметов. Огромные сибирские кедры, вымахавшие высотой с пятиэтажный дом, смыкали свои тяжелые, обледеневшие кроны прямо над крышей грузовика, образуя темный, промороженный туннель.

Стынь стояла такая, что лобовое двойное стекло кабины изнутри покрывалось тонким узором инея, несмотря на раскаленные сопла обдува, выведенные от системы охлаждения мотора. Каждые десять верст Святогору приходилось вручную дергать привод тяжелого латунного дворника, сдирая со стекла кристаллы замерзшей эфирной копоти. Скрежет резины по льду противно резал слух.

Дизельный блок работал ровно, без сбоев. В баках плескалась солярка тяжелой фракции – чистая, прозрачная как слеза, очищенная в тиглях Елизара. Гидроусилитель штурвала радовал безупречной мягкостью: двадцатитонная машина послушно отзывалась на малейшее движение водителя, плавно объезжая торчащие из-под льда обломки старых бетонных столбов и промороженные коряги.

Глава 16. Сибирский Тракт

– Каково идем, дед? – не поворачивая головы, спросил Святогор, вглядываясь в серую мглу впереди.

Никифор, сидевший справа от него, аккуратно поправил суконный шарф, закрывавший подбородок. Механик время от времени поморщивался – каждый толчок рессор на глубоких колдобинах отзывался острой болью в его стянутых шинами ребрах. Но старик не жаловался. В его заскорузлых руках покоился термос из толстой латуни, обмотанный войлоком.

– Двадцать верст в час держишь – и ладно, – ответил Никифор, отпивая из термоса горячий отвар. – Быстрее нельзя. Под свежим снежком – синий лед. Если трехосник боком понесет, никакие вольфрамовые шипы не спасут. Улетим в кювет – до весны домкратами поднимать будем.

Из медной переговорной трубы, выведенной из жилого модуля прямо к уху водителя, раздался глуховатый голос Тимки: – Дядя Святогор! Степанна просила передать: по кальке до заставы осталось верст пять! А еще на вычислителе приемника фоновый шум растет. Слышите?

Святогор прислушался. В кабине, помимо привычного рокота мотора и шипения пневматических тормозов, действительно появилось нечто новое. Из маленького латунного динамика радиоприемника, закрепленного на потолке кабины, доносился сухой, ритмичный треск. Это не был обычный эфирный шум. Так шуршала Ржавая Пыльца – верный признак того, что где-то неподалеку от Тракта просачивается Навь, или же разлагается старый, не упокоенный Катаклизмом суррогат.

– Слышу, Тимка, – отозвался Святогор в раструб трубы. – Скажи Марье, пусть на крыше глаз не спускает с леса. Механический струномет держит на взводе.

– Есть! – бойко откликнулся юнга, и в трубе щелкнула заслонка.

Никифор протянул Святогору латунный термос: – На, глотни. Степанна туда полыни с шиповником намолотила. Горько, зато кровь разгоняет лучше любой эфирной настойки.

Святогор принял термос одной рукой, не выпускаю латунного штурвала. Глотнул. Обжигающая, терпкая жидкость прокатилась по пищеводу, отогревая занемевшие от постоянного напряжения грудные мышцы. Вкус был отвратительным, но тепло разлилось по телу мгновенно. – Спасибо, дед.

– Тебе спасибо, Громов, – тихо, без привычного ворчания проговорил Никифор, глядя перед собой на глухую заснеженную дорогу. – За парня спасибо. За Тимку. Кабы не ты тогда в Копях... сгнил бы пацан в рабской клети. А теперь – гляди: связист, механик растет. Руки из правильного места растут, железо чувствует.

– Мы одна команда, Никифор. Одна семья, – просто ответил Святогор. – В этом мире выжить можно только вместе. По одиночке на Тракте только твари живут.

Никифор коротко кивнул. В этом молчаливом жесте старого механика было больше благодарности и уважения, чем во всех пышных речах московских бояр.

Спустя пятнадцать минут тайга внезапно расступилась. Дорога уперлась в грандиозное сооружение Прежней Империи. Это была Застава №7 – мощная фортификационная система, перекрывавшая весь каньон между двух высоких гранитных скал. Огромные бетонные арки, покрытые глубокими трещинами и многолетней наледью, возвышались метров на десять. В центре проезда, зажатая между бетонированными быками, опустилась массивная стальная решетка-гермозатвор.

Толстые стальные балки гермозатвора, шириной в человеческую ногу, сплошь покрылись толстой коркой синего льда и рыжими пятнами древней ржавчины. Проезда не было. Слева и справа – крутые, непахнущие жизнью гранитные кручи, заваленные упавшими вековыми деревьями. Объехать заставу на тяжелом грузовике было физически невозможно.

Святогор выжал сцепление и плавно нажал на педаль тормоза. «Урал-Молот» остановился в пятидесяти шагах от затвора. Пневматика стравила избыток воздуха с громким, шипящим звуком: пш-ш-ш. Дизель перешел на ленивый, тихий холостой ход.

Из модуля донесся стук – это Марья спустилась с верхнего мостика и разомкнула внутренний люк. – Пути нет? – спросила она, появляясь в проеме за спиной Никифора. В руках девчонка сжимала струномет, на плече висел запасной натяжной ворот. – Заперто, – ответил Святогор, заглушив двигатель.

В кабине мгновенно наступила звенящая, давящая на уши тишина. Лишь сопел остывающий выхлопной коллектор да потрескивал на морозе металл. – Гермозатвор опущен. Автоматика мертва до Катаклизма. – Придется пилить? – нахмурился Никифор. – Тут сталь московской ковки, литая. Мы всю солярку в тиглях сожжем, пока хоть одну секцию паяльными лампами срежем.

– Не надо пилить, – Святогор поднялся с кресла и надел тяжелые верхонки. – Посмотрю сам. Сидите в машине. Марья – на крышу, к факеломету. Если из лесу кто дернется – бей без предупреждения.

Он вышел из кабины на лютый мороз. Стынь тут же обжгла лицо. Иней мгновенно укрыл ресницы. Святогор подошел к корме, достал из инструментального ящика тяжелый трехгранный лом и направился к заснеженному гермозатвору. Снег громко хрустел под вольфрамовыми шипами его сапог. Каждые несколько шагов он останавливался, прислушиваясь. Тайга молчала, но это было нехорошее молчание. В воздухе явственно пахло озоном и жженой костью – так пахнет Ржавая Пыльца, когда Мора подступает близко.

Святогор подошел к левому бетонному быку заставы. Огромная монолитная стена была сплошь укрыта двухметровым слоем слежавшегося снега и наплывами наледи. Где-то здесь, судя по имперским калькам, должен был находиться ручной привод гидравлики. Но где именно под этой ледяной броней? Вырубать весь бетон ломом на сорокаградусном морозе потребовало бы целого дня. У них не было этого дня. Мора настигала.

Святогор прислонился спиной к холодному бетону. Закрыл глаза. Снял правую рукавицу, приложив голые пальцы к промороженному камню. Холод обжег кожу, но он даже не вздрогнул. Он начал закручивать внутреннее дыхание Яри – древнюю физиологическую практику Громовых, поднимающую жизненную силу Живы из глубины тела. Дыхание стало медленным, редким. Сердце застучало тяжело, гулко, как поршень дизеля: один удар в три секунды. Кровь в жилах закипела, отгоняя Стынь.

И тогда включился Взор Былого. Мир перед его закрытыми глазами вспыхнул и перестроился. Когда Святогор распахнул веки, окружающий пейзаж изменился. Мрачная, обледенелая руина Заставы №7 наложилась на прозрачный, серебристо-голубой фантомный слой того, как это место выглядело до Катастрофы, в расцвете Прежней Империи. Святогор видел оба мира одновременно. Настоящее: занесенная снегом тишина, ржавая решетка, лед. И фантомное прошлое: над заставой шумно стравливали белый пар медно-латунные трубопроводы, на массивных арках горели яркие электрические фонари. По бетонному перрону перед заставой двигались прозрачные, как дым, серебристые силуэты имперских солдат в длиннополых шинелях с латунными пуговицами и тяжелобронированных инженеров в закрытых шлемах.

Святогор знал жесткие границы своего дара. Он был лишь молчаливым наблюдателем. Он не мог заговорить с этими серебристыми призраками, не мог дотронуться до них – его рука просто прошла бы сквозь прозрачное тело имперского офицера, не почувствовав даже тепла. Он не мог изменить то, что произошло десятки лет назад. Но он мог видеть механиков и логику Прежних.

Один из призрачных инженеров – рослый мужчина с планшетом из латуни – подошел к левому быку арок. Именно туда, где стоял Святогор. Ловчий замер, затаив дыхание. Призрачный инженер прошел буквально сквозь него – бесплотная серебристая тень обдала лишь легким озоновым ветерком. Инженер наклонился к основанию бетонированной стены, отодвинул секретную стальную заслонку, скрытую в нише под чугунным барельефом имперского орла, и потянул на себя длинный бронзовый рычаг аварийного сброса гидравлики. В фантомном прошлом громко зашипели клапаны, и серебристая решетка затвора с тяжелым гулом начала подниматься вверх.

Взор Былого угас. Святогор судорожно вздохнул. Внутреннее дыхание Яри отпустило его, сердце возобновило обычный ритм. На губах выступила капелька крови от перенапряжения – дар Громовых всегда брал свою цену физической усталостью. Он вытер губу тыльной стороной ладони и посмотрел на то место, где в прошлом стоял инженер. В настоящем времени никакого барельефа видно не было. Там висела суровая, полутораметровая глыба синего льда, под которой угадывались контуры бетонной ниши. Но теперь Святогор точно знал, куда бить.

Он вернулся к «Уралу-Молоту». Никифор выглянул из кабины, беспокойно всматриваясь в его лицо: – Нашел что, Святогор? – Нашел, – Святогор взял из кузова тяжелую паяльную лампу на бензиново-эфирной смеси и тигельные клещи. – Ручной спуск гидравлики под левым быком. Замерз намертво. Тимка! Бери второй лом и паяльную лампу. Никифор, оставайся у штурвала. Нам нужно отогреть клапан, пока Мора не накрыла заставу.

– Я с вами! – Тимка уже спрыгивал с трапа, держа в руках тяжелые суконные рукавицы и железный бак с эфиром. – Я быстро, дядь Святогор! Из леса, огибавшего заставу, донесся отчетливый, сухой треск ломающихся веток. В морозном воздухе медленно закружились первые хлопья Ржавой Пыльцы.

Гудящий голубой факел паяльной лампы вырвался из латунного сопла с сухим, свистящим ревом. Запах перегретого эфира, керосиновой гари и плавленого минерального жира мгновенно перебил морозную свежесть Стыни. Святогор стоял у основания левого бетонного быка Заставы №7, направляя пламя прямо на мутную полутораметровую толщу синего льда. Лед не таял – он трескался с громким, похожим на сухие выстрелы треском, капал мутной водой и тут же на лету превращался в пар, поднимаясь к бетонированному своду плотной белой тучей.

– Не торопись, Громов! – крикнул дед Никифор, хромая вокруг с тяжелым скребком и железной щеткой. Не удержись старик в кабине, вылез-таки помогать, несмотря на забинтованные березовыми шинами ребра. – Не лей пламя в одну точку! Бетон до Катаклизма хоть и на века месили, да от резкого перепада его разорвет, как гнилую тыкву. Води соплом по кругу! – Понял, дед! – откликнулся Святогор, перехватывая рукоять нагревшейся лампы.

Рядом, въедаясь трехгранным ломом в подтаявший лед, орудовал Тимка. Мальчишка работал ревностно, отчаянно. Из-под его меховой шапки валила испарина, нос и щеки покраснели от мороза и жара лампы, но он не останавливался ни на секунду. – Дядь Святогор, гляди! – радостно выкрикнул пацан, когда очередной пласт синего льда с грохотом отвалился и рухнул в снег. – Железо показалось!

Под слоем наледи действительно обнажилась ниша. Там, в глубоком бетонированном гнезде, гнездилась чугунная крышка с барельефом двуглавого имперского орла. Крышка сплошь укрылась рыжими хлопьями окалины и заскорузлой за пятьдесят лет смазкой. – Молодец, парень, – Никифор осторожно опустился на одно колено рядом с Тимкой, положив промасленную рукавицу ему на плечо. – Нажим правильный держал. Только лом впредь за самый конец черена не бери на морозе – руки отсушишь, если на стальной заусенец налетишь. Учись, пока старик жив. В Сибири инструмент – это твоя первая родня. Потеряешь или испортишь – замерзнешь заживо.

Тимка гордо утер рукавицей взмокший нос и кивнул: – Я помню, дядь Никифор! Ручка – как перо, нажим – как молот! Старик тихо, тепло хмыкнул, качая головой. В его глазах, обычно суровых и выцветших от времени, промелькнула настоящая дедовская гордость. В этом суровом, промороженном мире, где смерть ходила по пятам, передать знание ремесла пацану было важнее любого золотого хабара.

– Давай лампу сюда, Святогор, – Никифор протянул руки. – Теперь я сам. Крышку отжигать надо умеючи, чтобы чугун не лопнул. Святогор передал лампу старику, а сам шагнул назад, разминая занемевшие от напряжения плечи. Из жилого модуля на раме грузовика высунулась Марья. На ней был тяжелый тулуп, перетянутый ремнями, а через плечо висела патронная сумка с тяжелыми срезнями. В руках девчонка держала большую эмалированную кружку, над которой поднимался пар.

Она ловко сбежала по трапу, утопая сапогами в глубоком снегу, и подошла к Святогору. – На, выпей, – сказала она просто, протягивая кружку. – Степанна свежего взвара нацедила. Говорит, тебе Ярь восстанавливать надо, а то после Взора Былого бледный как покойник. Святогор взял кружку. Горячая эмаль приятно обожгла пальцы через кожаные перчатки. Он сделал глубокий глоток – густой, терпкий напиток пах хвоей, сушеной брусникой и чем-то горьковатым, вяжущим язык.

– Как ты сама? – спросил он, глядя Марье в глаза. – Нормально, – пожала плечами девчонка. – На крыше ветрено, но факеломет в порядке. Затвор прочистила, смесь солярки с отработкой прокачала. Если навалятся – залью тут всё огнем. Она помедлила, посмотрела на чугунную крышку, которую сейчас осторожно прогревал Никифор, а потом перевела взгляд на Святогора. В её взгляде проскользнула редкая, нежная теплота. – Хорошо, что мы вырвались из тех Копей, Святогор. Там... под землей... мне казалось, мы оттуда никогда не выедем. А тут – небо. Пусть холодное, зато наше.