Текст книги "Ловчий (СИ)"

Автор книги: Лень-Цзы & Безмолвный Наблюдатель

Соавторы: Данил Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4. Чернокаменная сталь

Святогор открыл глаза до первых петухов. Раненые мышцы плеча стянуло жестким, горячим узлом, но лихорадки не было – Жива за ночь выжгла навью заразу, оставив на коже лишь грубые, подернутые сукровицей швы сапожной нити.

В углу мастерской, у едва дышащей буржуйки, заворочался механик. Прохор, грузный мужик лет пятидесяти с выжженным пятном от кислоты на щеке, сел на лавке, протирая засаленные веки. Стоило его взгляду упасть на Святогора, как сон с механика слетел. Он мгновенно вскочил, едва не опрокинув ведро с отработкой.

– Светлые боги... Ваше благородие, – Прохор низко поклонился, судорожно стягивая с головы грязный суконный картуз. – Вы уж простите, сморил сон старого... Не признал в ночи господина Ловчего. Да еще из Громовых.

Святогор молча сел, разминая здоровое плечо.

– Машина где? – коротко спросил он.

– Тамочки, в боксе, всё как изволили, – засуетился Прохор, указывая рукой на занавешенный брезентом проем. – Ребята заставные сказывали, вы на тридцатой версте Шатуна механического уложили? Перунова сила... Мы тут в остроге третью неделю носа за ворота не кажем, а вы в одиночку...

– Меньше слов, Прохор, – Святогор поднялся, моргая от резкой боли в плече. – Работы много. Солярку и место я оплачу.

– Что вы, какое платить! – механик замахал руками так, словно его обвинили в краже. – С Ловчих за починку серебро брать – грех на слободу накликать. Нам без вас за этими стенами и дня не прожить, коли Навь навалится. Все сделаем в лучшем виде. Только прикажите.

В боксе пахло канифолью, паяльной кислотой и старым солидолом. Прохор обошел покалеченный УАЗ, благоговейно трогая пальцами глубокие борозды на капоте.

– Ну и силища у зверя была, – прошептал он, качая головой. – Жесть как бумагу рвал. Ну ничего, выправим. У меня в углу плита броневая от старого купеческого трактора лежит, из нее новое крыло вырежем.

Марья подошла к верстаку, разворачивая моток медных трубок.

– Сначала змеевик кинем, – твердо сказала она. – Пока капот снят и к двигателю подобраться просто.

Прохор недовольно зыркнул на нее из-под кустистых бровей.

– Слышь, девка, ты бы у печки шла посидела. Не бабье это дело – в механику лезть. Иди вон каши нам свари.

Святогор, осматривавший патрубки радиатора, поднял тяжелый взгляд.

– Она – мой подмастерье, Прохор. И если она говорит гнуть медь, ты берешь трубогиб и делаешь то, что она скажет. Усек?

Механик мгновенно притих, преданно закивав. – Усек, ваше благородие. Не гневайтесь. Коли подмастерье – пускай командует.

Марья благодарно глянула на Святогора, но тот уже вернулся к работе. Нежности на Тракте не приживались.

Следующие четыре часа бокс оглашался мерным стуком кувалды и шипением паяльной лампы. Марья работала молча и зло. Она сама согнула медную трубку, пробила зубилом два отверстия в полу кабины и соединила контур с малым кругом охлаждения дизеля. Прохор, поначалу следивший за ней с недоверием, к полудню лишь уважительно хмыкал, подавая ей то ключи, то куски плотного войлока для изоляции.

– Шустрая девка, – тихо шепнул он Святогору, пока Марья затягивала хомуты под днищем. – Из ваших, слободских?

– С Тракта, – отозвался Ловчий, затягивая болты на тяжелых железных жалюзи, которые они установили поверх радиатора вместо разбитой решетки. – Выжила. Это главное.

Правую фару заменить было нечем, поэтому Прохор притащил с обледенелого склада тяжелый ацетиленовый прожектор со списанной дрезины. Его намертво приварили к левому крылу, защитив толстой решеткой из арматуры. Теперь УАЗ выглядел еще более дико и грозно – асимметричный, обшитый грубыми листами брони, с одним огромным «глазом».

Около полудня в бокс зашел заставной стрелец в тяжелом кожаном доспехе с железными бляхами.

– Господин Ловчий, – боец вытянулся во фрунт, прижимая приклад ручницы к плечи. В его глазах читался суеверный трепет: живого Громова в этих глухих местах видели нечасто. – Воевода Ратибор просит вас пожаловать в управную избу. Дело спешное.

Святогор вытер руки ветошью. – Идем, Марья. Оружие возьми.

Они прошли через внутренний двор острога. Местные жители – бледные бабы в теплых платках, чумазые дети и раненые стрельцы с перевязанными руками – провожали их взглядами. Люди расступались, давая дорогу Ловчему. Некоторые тихо шептали молитвы, касаясь пальцами лба, словно мимо них проносили чудотворную икону.

Управная изба была срублена из толстых сосновых бревен.

Воевода Ратибор встретил их, сидя за дубовым столом под голограммой сурового лика Георгия Победоносца. Ратибор был старым, высохшим воином. Правая половина его тела была закована в тяжелый пневмодоспех, из которого со стороны лопатки с тихим сипением вырывались струйки пара. При виде Святогора старик поднялся, поршни его экзоскелета глухо зажужжали.

– Здравствуй, Громов, – Ратибор крепко пожал здоровую руку Святогора. – Наслышан о твоем деле на тридцатой версте. Храбрый удар. Садись к печи.

Он махнул рукой ординарцу, и на стол мгновенно выставили глиняный кувшин с горячим сбитнем и блюдо с крупно нарезанной вареной кониной. Марья нерешительно замерла у двери, но Святогор притянул для нее тяжелую табуретку.

– Ешь, – приказал он ей и повернулся к воеводе. – Ратибор, на тридцатой версте веху заглушили не звери Нави. Трубопровод перерублен плазмой.

Воевода помрачнел. Пар из его ранца пошел гуще.

– Знаю, – глухо отозвался старик, наливая сбитень в оловянные кружки. – Не первые ворота тухнут. На Тракте объявились Отреченные. Беглые каторжники, дезертиры и прочий сброд, который принял в себя мертвую Стынь. Навь дает им силу не мерзнуть в Диком Поле, а они за это режут вехи и пускают под откос купеческие караваны.

Святогор выложил на стол латунный цилиндр. Красный сургуч на печати слабо поблескивал в полумраке избы.

– Я взял это в обледеневшем броневике курьеров. Везу в Смоленск.

Ратибор посмотрел на печать, и его единственный здоровый глаз сузился.

– Серьезный груз, Громов. На Сухом перевале сейчас стоит банда Отреченных под предводительством некоего Хмура. Он бывший пушкарь из Смоленского гарнизона, продавший душу Нави. Если они узнают, что у тебя этот тубус – костьми лягут, но машину твою остановят. Оставайся в остроге. Через три дня пойдет тяжелый бронепоезд воеводы Смоленского. Пойдешь под его прикрытием.

Святогор поднялся, отодвинув кружку.

– Почтовая служба платит за скорость, Ратибор. Через три дня этот тубус промерзнет так, что сургуч рассыплется, и Навь сожрет послание. Мы выезжаем сегодня.

Воевода долго смотрел на Ловчего. Затем тяжело вздохнул.

– Упрямый ты, как и весь твой род. Ладно. Держи карту, – он протянул Святогору сложенный лист плотной вощеной бумаги. – Здесь отмечены обходные тропы у Сухого перевала. И храни вас Перун. Вы – последняя надежда этих земель, Ловчие. Коли вы испугаетесь – Тракт окончательно замерзнет.

К вечеру ветер улегся, но мороз стал еще злее. Ртутный градусник на стене конторы показывал минус сорок пять.

УАЗ стоял у ворот, готовый к выходу. Железные жалюзи на радиаторе были плотно прикрыты, ацетиленовый прожектор на крыле слабо шипел, прогревая карбидную смесь.

Проводить Ловчего вышел почти весь острог. Стрельцы молча стояли вдоль бревенчатых стен, держа ручницы у ноги. Бабы в толстых платках шептали обережные заговоры, глядя на Святогора с тихим благоговением. Для этих затерянных в ледяной пустыне людей уезжающий в ночь Ловчий был живым щитом, удерживающим их хрупкий мир от падения в бездну Нави.

Прохор подошел к пассажирской двери, за которой уже сидела Марья. Механик протянул ей плотный сверток из холстины.

– Держи, девка, – тихо проговорил он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Конина вяленая со специями. На Тракте зубы поточить пригодится. И... береги его. Ловчих мало осталось. Настоящих – мало.

– Спасибо, дядька Прохор, – Марья бережно спрятала сверток под куртку.

Святогор запрыгнул за руль. Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным лязгом.

– Готова? – спросил он, выжимая сцепление.

– Готова.

Дизель взревел. Выхлопная труба выплюнула густую струю черного дыма. Тяжелая решетка ворот острога медленно поползла вверх, открывая путь в фиолетовые сумерки Дикого Поля.

УАЗ выкатился за ворота. Сзади со стоном опустился чугунный затвор.

Марья затаила дыхание. Она ожидала, что кабина сейчас мгновенно выстудится, как это было вчера. Но под ногами вдруг разлилось мягкое, густое тепло. Медный змеевик, проложенный под сиденьями, быстро нагревался от работающего мотора. В салоне запахло горячим войлоком, чистой соляркой и сухой кожей. Это было первое настоящее тепло, которое она почувствовала с тех пор, как ее привязали к позорному столбу.

– Тепло... – прошептала она, прижимая ладони к сиденью.

– Не расслабляйся, – отозвался Святогор, тяжело ворочая руль. Единственная фара-прожектор резала синеватые сугробы впереди. – Жалюзи прикрой наполовину, чтобы мотор не перегреть. И держи карабин на коленях. Мы подходим к Сухому перевалу.

Глава 5. Сухой Перевал

Дизель УАЗа надрывно выл, выплевывая в морозный воздух клубы черной копоти. Машина тяжелой тушей ползла по серпантину Сухого Перевала. По обе стороны узкой грунтовки вставал глухой лес – вековые ели гневно гнулись под тяжестью черного, промерзшего снега.

В кабине впервые за сотни верст стояло живое тепло. Медный змеевик, проложенный Прохором под сиденьями, прогонял по салону горячий дух антифриза и нагретого железа. Но снаружи Стынь густела с каждой саженью подъема.

Святогор опустил на правый глаз окуляр с латунной обоймой. Щелкнуло микро-реле. Линза зажглась тусклым багровым светом, проявляя тепловые фоны. Спиртовой термометр за окном замер на отметке минус сорок и продолжал ползти вниз.

Метель внезапно опала. Стих рычащий ветер. Насмерть. Лес сковала мертвая, звенящая тишина – верный признак близкой Нави. Слышно было только, как тяжелые шипованные покрышки с хрустом крошат ледяную корку.

– Навь рядом, – процедил Святогор, перехватывая руль покрепче. – Готовься.

За поворотом дорога уперлась в завал. Поперек проезжей части лежали три туши рухнувших сосен, намертво вмерзшие в обледеневший остов старого купеческого трактора.

Святогор ударил по педали тормоза. Тяжелые колодки сжались с металлическим визгом. УАЗ замер, носом почти уткнувшись в трухлявую кору.

В ту же секунду из чернеющих ветвей со свистом вылетел тяжелый стальной гарпун. Наголовник кованого острия сплошь покрывал синий навьин иней.

Удар.

Оглушительный хруст.

Гарпун разнес в пыль свежеустановленный прожектор на левом крыле. Вспышка жженого карбида. Кабина моментально погрузилась во тьму, освещаемая лишь тускло-зелеными циферблатами приборов.

Из леса, ломая кустарник, повалили тени. Десяток, не меньше. В рваных тулупах, обвешанные самодельным железным ломом, с костяными клевцами и трофейными шахтерскими резаками. Отреченные. Стынь проела их плоть – даже через вентиляцию кабины потянуло запахом застарелой падали и жженой шерсти.

– Сиди внутри, – ровным, почти скучным голосом сказал Святогор, передергивая затвор ручницы. – Двери на засов. Не глуши мотор.

Марья сжала губы, судорожно кивнула и лязгнула внутренним шпингалетом. Пальцы ее тряслись так, что она едва не выронила арбалет.

Святогор толкнул тяжелую бронедверь и шагнул на мерзлую землю. Мороз моментально ударил по лицу, обожег легкие. Раненое плечо отозвалось тупой, пульсирующей болью.

Из-за тракторного остова грузно вышагнул один. Рослый, плечистый, в истрепанной офицерской шинели Смоленского гарнизона без погон. Хмур.

Кожа на его лице покрылась мертвенно-синей сеткой вен, из ноздрей с каждым выдохом вырывалась ледяная пыль. Правая рука от локтя была отрублена. Вместо нее к культе крепился уродливый протез из навиего льда, ржавых шестеренок и медных трубок, оканчивающийся тяжелым ковочным топором. От лезвия валил сизый морозный дым.

Хмур остановился в десяти шагах, уставившись мертвыми глазами на латунный герб Громовых на капоте УАЗа.

– Вылезай, Ловчий, – прохрипел Отреченный. Голос его напоминал треск ломающегося льда. – Отдай тубус. Девку заберем себе, а ты пойдешь обратно в Тулу пешком. Без сапог.

Святогор чуть прищурился. Окуляр засек резкую пульсацию в медных реле на груди Хмура. Бандит знал про тубус. Значит, не случайный налет. Наводка из самого Смоленска. Хмуру заплатили – серебром, свежим мясом или бочками с соляркой.

– Отойди от машины, мертвяк, – хладнокровно произнес Святогор, упирая приклад ручницы в плечо.

Хмур оскалил гнилые зубы.

Карабин рявкнул.

Двойной заряд свинца ударил Хмуру в грудь. Отреченного отшвырнуло на шаг назад, но пули лишь с глухим хрустом завязли в толстой ледяной корке, наросшей под шинелью. Серебряная обмотка не успела прожечь лед – слишком толстая броня.

Святогор отбросил бесполезное ружье в снег. Против застарелой Стыни сухая механика бессильна.

С его пояса сорвалась наборная рукоять. Щелчок контактора.

Вспыхнул яркий, гудящий луч синей плазмы. Запах озона моментально вытравил из морозного воздуха вонь солярки.

Святогор задышал глубже. Втянул воздух через сомкнутые зубы. Кузнечные мехи внутри его груди пришли в движение. В жилах закипела Ярь – живая внутренняя сила Громовых. Кровь толкнула горячий импульс к раненому плечу, выжигая боль, наполняя мышцы стальной упругостью.

Хмур взревел, вздымая ледяной топор, и рванулся вперед.

Удар!

Плазменный кладенец скрестился с навиим топором. Раздался оглушительный взрыв пара. Зашипел раскаленный металл. Ледяные искры брызнули во все стороны, обжигая лицо Святогора.

Хмур давил всей своей нечеловеческой тушей. Морозная аура вокруг него пыталась погасить плазму, сковать пальцы Ловчего смертельным онемением. Святогор уперся сапогами в лед, сдерживая напор. Его дыхание превратилось в раскаленный гул.

В этот момент двое Отреченных с тяжелыми ломами начали обходить Святогора с флангов, беря его в клещи.

Марья видела это через узкую смотровую щель опущенных жалюзи. Страх ледяным когтем сжал ее горло. Она не была воином. Она была сиротой, которую еще вчера собирались скормить волкам. Руки тряслись так, что она не могла взвести тугую трещотку арбалета.

Один из бандитов занес лом за спиной Святогора.

«Тарань, если встанут на дороге», – всплыл в памяти спокойный голос Ловчего.

– Навь вас побери! – взвизгнула Марья, перепрыгивая на водительское сиденье.

Она с силой ударила по педали сцепления, обеими руками вцепилась в тугой рычаг коробки передач и с хрустом вбила первую скорость. Бросила сцепление и со всей дури утопила газ в полик.

Дизель взвыл, выдав оглушительный рев. Тяжелый УАЗ дернулся, едва не заглохнув от неумелого старта, но огромный крутящий момент вытянул машину. Двухтонная стальная туша на шипованных колесах прыгнула прямо в засаду.

Тяжелое бронированное крыло с глухим ударом снесло бандита с ломом, швырнув его на сосновые бревна. Машина с хрустом врезалась в подгнившую часть завала, круша древесину и рассыпая снопы искр от плазменных зубьев отвала.

Хмур отвлекся на грохот рвущейся за его спиной древесины всего на долю секунды.

Святогору этого хватило.

Он скользнул в сторону, уводя плазменный клинок из-под давления топора, и нанес молниеносный удар снизу вверх. Синий огонь с шипением перерубил ледяной сустав протеза. Закипело навие ядро, ржавые шестеренки с визгом брызнули в снег.

Обратным взмахом Святогор рассек Хмуру грудину, глубоко обуглив мертвую плоть.

Отреченный завыл – дико, по-звериному. Из его распоротой груди вместо крови повалил густой сизый пар. Он отшатнулся и рухнул навзничь в снежную кашу.

– Марья! Пошел! – рявкнул Святогор, подхватывая из снега свой карабин.

УАЗ ревел, бешено буксуя на ледяной крошке, но тяжелый таран пробивал путь сквозь трещащие бревна. Святогор в два прыжка нагнал машину, ухватился здоровой рукой за поручень и запрыгнул на широкую металлическую подножку.

Из леса полетели ледяные стрелы и костяные дротики. Один пробил жесткую обшивку задней двери, второй со звоном срикошетил от бронелиста.

УАЗ с треском проломил остатки завала и вырвался на свободу. Шипованные колеса зацепились за щербатый, но чистый бетон центрального Тракта. Машина рванула вперед, набирая ход и уносясь во тьму.

Погони не было. Стынь не любила открытый бетон.

Святогор ввалился в кабину, захлопнув за собой дверь. Сбросил плазменный меч на предохранитель. Левое плечо снова пропиталось горячей кровью – свежие швы от резких движений разошлись.

Он откинулся на сиденье, тяжело переводя дух. Внизу, у самых ног, уютно грел медный змеевик, выгоняя из салона остатки могильного холода.

Святогор перевел взгляд на Марью.

Девушка мертвой хваткой вцепилась в руль. Ее трясло крупной дрожью, губы были искусаны до крови, по грязным щекам текли слезы. Но она не отпускала педаль газа, удерживая ревущую машину точно по центру заснеженной полосы.

Святогор не стал ничего говорить. Не стал хвалить или успокаивать. На Тракте слова стоят дешево. Он просто потянулся здоровой рукой, мягко накрыл ее ледяные пальцы на руле и сам выровнял траекторию машины.

Она справилась. Выдержала крещение Трактом.

Впереди, за полосой черного леса, в темном ночном небе вырисовывались первые далекие, пульсирующие сполохи силовых щитов Смоленского Полиса.

Глава 6. Смоленские Врата

Смоленский Полис вырастал из утренней мглы не как город, а как застывший на краю бетона стальной исполин.

Сначала глаза резал густой синеватый свет. Высоко над трехъярусными внешними валами из монолитного бетона полыхал силовой купол. Воздух вокруг него был настолько плотным, что казался осязаемым – над заснеженными елями стоял непрерывный, низкий гул, от которого закладывало уши. Запах Тракта – сырая хвоя, перегной и падаль – здесь напрочь вытравливался ядовитым коктейлем из озона и жженой меди. Птицы, залетавшие слишком близко к невидимой преграде, вспыхивали сухими искрами и падали на снег обугленными комками.

Над главными воротами, опираясь на массивные башни со спаренными пушками, горела огромная голограмма святого Меркурия Смоленского. Призрак в доспехах держал в одной руке плазменный меч, а в другой – щит с гербом Полиса. Из-за нестабильности старых генераторов проекция периодически подрагивала, рассыпаясь на снопы фиолетовых помех.

УАЗ медленно подползал к линии досмотра. Дизель тяжело чихал – сказывалось паршивое тульское топливо и ледяная крошка, забившая фильтры на Перевале.

Блокпост Княжеской стражи напоминал дот. Десяток бойцов в тяжелой роговой броне и респираторах с механическими клапанами окружили заглохшую машину. В руках у стражников темнели тяжелые автоматические дробовики.

– Заглушить двигатель! – рявкнул через мембрану шлема старший смены, грузный десятник с вислыми усами, выбивающимися из-под фильтра.

Святогор повернул ключ. В кабине сразу стало слышно, как на капоте остывает железо, издавая сухое металлическое щелканье.

Стражники подходили настороженно. Один из них задел сапогом бронированное крыло УАЗа и тут же отпрянул, разглядев застрявший в двери костяной дротик Отреченцев. Другой молча указал десятнику на вмятины от ледяного топора и засохшие черные полосы на решетке радиатора.

– Откуда такие нарядные? – десятник подошел к окну. – На Сухом Перевале Стынь гуляет, да банда Хмура лютует. Неделю как оттуда ни один курьер не прорывался. Вы как живы остались?

Святогор не спеша опустил стекло. В салон ворвался морозный воздух вперемешку с запахом солярного выхлопа от стоящих впереди армейских тягачей.

– Ловчий Святогор из Рода Громовых, – чеканно произнес он и выставил в окно левую руку.

На указательном пальце тускло блеснул массивный перстень из черненого серебра – скрещенные молния и кладенец. Следом Святогор показал кожаный ксиварь с княжеской печатью.

Десятник прищурился. Напряжение среди стражников чуть спало, но стволы они не опустили.

– Громов... – пробурчал старший. – И с сухой кожей вернулся с Перевала. Один?

– С подмастерьем, – Святогор кивнул на Марью. – Едем в Литейную Канцелярию. Специальный пакет от тульского Воеводы.

– Тяжелое стрелковое сдать в ящик хранения, – отсекающим тоном приказал десятник, возвращая ксиварь. – По закону Полиса в Нижний Посад с армейским калибром не пускаем. Только личное короткое или дворянское клинковое. Заберешь на выезде. Иди оформляйся в будку, Громов. Подмастерье пусть сидит в машине и рукам воли не дает.

Святогор молча отстегнул карабин, вынул патроны с серебряной обмоткой и передал оружие стражнику. Плазменный кладенец на поясе остался при нем – на этот клинок право Громовых было непреложным.

Пока Ловчий ушел в серый бетонный бункер таможни оформлять въездную грамоту, Марья осталась в кабине одна.

В Нижнем Посаде, сразу за гермоворотами, было шумно и грязно. Сюда, в подбрюшье огромного Полиса, стекалась вся гарь верхних уровней. Сверху, с железобетонных эстакад, капало отработанное масло. Мимо УАЗа проезжали груженые паровые дрезины, толкались наемники, торговцы ворованным кабелем и портовые грузчики с гидравлическими усилителями на ногах.

Марья посмотрела в боковое зеркало заднего вида. На нее из треснувшего стекла смотрело чужое лицо.

Лицо восемнадцатилетней девушки, замазанное черной оружейной смазкой и копотью. Волосы, перетянутые тугим ремешком, выбились на лбу. На воротнике ее грубой куртки запеклась чужая, почерневшая от мороза кровь – сгустки, оставшиеся после того, как УАЗ на полном ходу пробил завал Отреченцев.

Марья опустила взгляд на свои руки. На правой ладони остался глубокий багровый след от железной рукоятки стартера, которым она заводила промерзший дизель.

Она вспомнила свою глухую деревню. Вспомнила липкий, унизительный страх, когда староста вел ее к дубовому столбу, чтобы отдать Лютоволку. Как весь мир казался ей огромным, злым капканом, где маленькому человеку предначертано лишь визжать и покорно умирать.

А потом пришел Святогор. Разнес тварь плазмой, бросил: «Вставай» и посадил в эту железную коробку.

Марья прикоснулась к деревянному набалдашнику рычага передач. Вспомнила рев дизеля. Вспомнила секунду, когда перед капотом возникли жуткие, перекошенные Стынью рожи разбойников. Вспомнила, как перешагнула через свой ужас, вогнала первую передачу и вдавила газ. Она сама направила две тонны горячего железа на врагов. Она слышала хруст их костей под крылом.

«Я больше не жертва», – подумала Марья.

Эта мысль отозвалась внутри не гордостью, а сухим, спокойным жаром. Тракт выжег всё лишнее. Если ты боишься – тебя съедят. Не твари, так Стынь. Не Стынь, так люди. Чтобы жить, надо крепко держать руль и не жалеть газ.

Девушка достала из кармана ветошь и принялась методично стирать копоть с приборной панели. Руки больше не дрожали.

Верхний Посад Смоленска кардинально отличался от нижних трущоб. Чем выше поднималась подъемная клеть, тем меньше разило соляркой и тем сильнее воздух наполнялся запахом дорогого фимиама, сухих духов и горячего сургуча.

Здесь жили бояре, высшее духовенство и приказные чины. Здания из полированного серого гранита были украшены тяжелой латунной ковкой. По улицам прогуливались дворяне в шелковых кафтанах, под которыми угадывались легкие корсеты из титановых пластин.

Литейная Канцелярия располагалась в трехэтажном тереме из мореного дуба, который венчали огромные релейные часы с боем.

Святогор поднялся на второй этаж, миновав дюжину писарей с механическими арифмометрами. Ему навстречу вышел сам Дьяк – Василий Стрешнев. Человек сухопарый, с ястребиным носом, в бархатной душегрейке. Левый глаз Дьяка закрывала подвижная лупа на трех суставчатых растяжках.

– Ловчий Громов? – Стрешнев смерил его въедливым взглядом, задержавшись на окровавленном плече. – Пропустили-таки вас... Говорят, на Сухом Перевале нынче беснуются?

– Перевал закрыт, – отрезал Святогор, не тратя времени на поклоны. – Хмур собрал там полтора десятка Отреченцев. Почтовый броневик уничтожен. Экипаж мертв.

Стрешнев вздрогнул. Лупа на его глазу с тихим щелчком изменила фокус.

– А пакет? – шёпотом, едва дыша, спросил Дьяк. – Тубус из Тулы?

Святогор полез за пазуху, достал латунный цилиндр и тяжело опустил его на дубовый стол. Металл тубуса покрывали глубокие царапины, а на месте княжеской печати остался сизый след от попытки выжечь сургуч навьим холодом.

Дьяк схватил цилиндр дрожащими пальцами, достал из стола сложный ключ и вставил в торец. Щелкнули пружины. Крышка отошла. Стрешнев извлек свернутый пергамент, прошитый медной нитью, и замер, быстро пробегая глазами по строчкам. Лицо его из бледного стало мертвенно-серым.

– Стынь и Навь... – пролепетал он. – Хмур пытался вскрыть? Он видел шифр?

– Хмур искал именно этот тубус, – жестко произнес Святогор. – Ему дали точные наводки. Время выхода из Тулы, маркер броневика, маршрут. Им заплатили, Дьяк. Золотом и соляркой.

Тяжелая дубовая дверь кабинета распахнулась. В помещение вошел высокий, грузный человек в тяжелом парчовом плаще с медными наплечниками. Боярин Мстиславский, глава Воеводской стражи Посада. В руках он сжимал резную трость со встроенным силовым разрядником.

– Что здесь происходит, Стрешнев? – низким, ровным басом произнес боярин, окинув Святогора тяжелым взглядом. – По какому праву в Канцелярию пускают наемников в грязи?

– Боярин... – Дьяк засуетился, инстинктивно прикрывая пергамент ладонью. – Это Громов. Он привез почту с Сухого Перевала. Хмур атаковал тракт. Переписка едва не попала в руки Нави.

Мстиславский медленно перевел взгляд на Святогора. В его глазах не было удивления. Только холодный, расчетливый интерес.

– Вот как, – боярин сделал шаг вперед, тяжело опираясь на трость. – Отреченные знали про график почты. Значит, в Совете завелась крыса, сливающая информацию черни.

Он подошел вплотную к Ловчему. От его плаща пахло дорогим табаком и влажной шерстью.

– Ты ведь умный парень, Громов. Дворянского рода, хоть и живешь на Тракте. Ты бился с Хмуром. Он наверняка сболтнул лишнего перед тем, как сдохнуть. Назови мне имя того, кто ему заплатил – и ты получишь пятьдесят серебра, бочку очищенной эссенции и патент на личную мануфактуру.

Дьяк Стрешнев подался вперед, затаив дыхание. В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как мерно щелкают реле больших часов.

Святогор медленно положил правую ладонь на эфес плазменного кладенца.

– Вы заигрались, боярин, – спокойным, ледяным голосом произнес Ловчий. – Ваш Смоленск гниет изнутри быстрее, чем сруб в болотной Стыни. Вы ищете предателей среди своих, пока на Тракте режут курьеров.

Мстиславский чуть прищурился. Пальцы на набалдашнике трости побелели.

– По закону Гильдии Ловчих, – Святогор сделал шаг вперед, не отрывая взгляда от глаз боярина, – моя задача – доставить груз. Тубус у вас. Печать была цела. С кем вы делите власть и кто из ваших продался Нави – это ваша грязь. Я не наемный палач для боярских заговоров.

Святогор протянул руку ладонью вверх:

– Плата за доставку. Тридцать серебром, как указано в контракте. И три чипа питательной эссенции для плазменного оружия.

Мстиславский тяжело дышал. Напасть на Ловчего из древнего Рода Громовых прямо в Канцелярии, при свидетелях, означало навлечь на себя гнев всей Гильдии. А Гильдия держала Тракт.

– Выдай ему плату, Василий, – мягко, почти ласково произнес боярин, но в этом тоне лязгнула сталь. – И пусть убирается. Но помни, Громов... Полис не прощает тех, кто отворачивается, когда задают вопросы.

Дьяк с нервной поспешностью достал из сейфа тяжелый замшевый кошель и три плоских латунных контейнера с питательными элементами.

Святогор сгреб плату, не пересчитывая, и убрал за пояс.

– Полис может прощать или не прощать, – бросил он через плечо, направляясь к двери. – Но Тракт ошибок не прощает никому. Ни Ловчим, ни боярам.

Через час Святогор вернулся в Нижний Посад. УАЗ стоял на таможенной парковке. Забрав свой карабин у стражников, Ловчий закинул кошель на заднее сиденье и установил свежий чип в паз на гарде кладенца. Клинок отозвался тихим, сытым рокотом.

Марья сидела на пассажирском месте. – Сдали тубус?

– Сдали, – Святогор повернул ключ зажигания. Дизель откликнулся мощным рыком. – В городе скоро начнется резня. Бояре грызутся за власть, как псы за кость.

– Мы остаемся?

– Нет. – Святогор вбил передачу. – Нам нужно залатать машину и усилить броню. Смоленск пусть тонет в своих интригах. Мы едем в Кузнечный Посад, к Левше.

УАЗ с ревом выкатился с парковки, направляясь к окраинам великого города.