Текст книги "Ловчий (СИ)"

Автор книги: Лень-Цзы & Безмолвный Наблюдатель

Соавторы: Данил Чернов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26. Вольный Затон

За сороковой верстой от сожженной слободы густые кроны Черных Дубрав внезапно расступились.

Броне-Буханка выскочила из давящего лесного полумрака на высокий, обрывистый береговой яр. И в ту же секунду ядовитый, желтовато-зеленый туман Моры исчез. Словно кто-то провел невидимую черту по черной глине Тракта.

Смятый и перепачканный запекшейся смолой капот Буханки выкатился под чистое, светлое весеннее небо. В открытые окна ворвался совершенно иной ветер. Он больше не разил прелым мицелием и болотным газом. Воздух был прозрачным, хрустальным и чистым – он пах свежей речной водой, мокрой ивовой корой, талым снегом и прогретой солнцем землей.

Святогор плавно нажал на тормоз.

Ловчий глубоко вздохнул, поднес руку к лицу и отжал латунные защелки респиратора: КЛАЦ-ЩЕЛК. Сдернул с лица тяжелую кожаную маску и с наслаждением сделал первый за много дней глубокий вдох. Свежий речной воздух зашел в легкие раскаленной прохладой, смывая въевшийся дух дегтя и угольной пыли. Ловчий вытер рукавом пот и сажу со лба, щурясь от светлого неба.

В салоне раздалась суета.

Марья и Тимка с радостным выдохом сбросили свои маски. Пацан моментально высунулся в боковую бойницу, жадно заглатывая свежий ветер. На его щеках остались смешные черные круги от угольных фильтров, но глаза горели чистой, пацанячьей радостью.

– Воздух... – выдохнул Тимка, вытирая нос. – Марья, смотри! Река! Настоящая живая вода!

Марья сняла маску, растрепав густые волосы. Девушка с улыбкой подставила лицо речному бризу, оттирая сажу с подбородка.

Даже дед Никифор, осторожно держась за туго перетянутые ребра, сбросил свой респиратор и со свистом выдохнул: – Ох, благодать... Выскочили из болотной удуши! Ну и гадость эта ваша Мора!

С берегового яра открывался вид на Вольный Затон.

Поселок-крепость раскинулся в широкой речной излучине. Затон был построен прямо над водой – на гигантских железных сваях и дубовых быках, окованных полосовой сталью, чтобы весенний ледоход не мог повредить строения.

Между свайными домами тянулись широкие деревянные мостки, по которым шагали люди. У многоярусных причалов покачивались сотни паровых фелюг, купеческих барж и плотов с лесом. Над крышами изб из мореной сосны высились трубы коптилен, выплевывавшие аппетитные столбы белого дыма. На высоких железных башнях развевались зеленые флаги Независимого Гильдейского Братства.

Вольный Затон был нейтральной территорией – местом, где отдыхали речные кормчие, бродячие Ловчие и независимые артели.

Святогор направил Буханку вниз по песчаному съезду.

На водяной заставе дежурный речной урядник – рослый мужик в кожаном бушлате с бронзовыми пуговицами – уважительно оглядел избитую, заляпанную дегтем, но свирепую броню Буханки.

– С южных просек прорвались, Ловчий? – спросил урядник, принимая дежурную пошлину в один серебряный целковый. – Говорят, в Чернолесье нынче Мора лютует?

– В Чернолесье чисто, – коротко ответил Святогор. – Свободный проезд.

Урядник оттиснул пропускной штамп, и Броне-Буханка гулко загрохотала шипованными колесами по дубовому настилу плавучего моста.

Святогор снял на три дня «Эллинг номер Семь» – изолированный двухэтажный каменный бокс у Нижней Пристани. Плата составила пять серебряных целковых, но бокс стоил каждого медяка.

На первом этаже располагался просторный, отапливаемый паровой трубой гараж с глубокой смотровой ямой и рабочей кузницей. На втором этаже находилась сухая, пахнущая сосновым тесом жилая горница с высокой кирпичной печью и широкими деревянными нарами.

Святогор загнал Буханку над ямой. Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом.

Первым делом растопили прилегающую к эллингу каменную баню. Горячая вода, пар от раскаленных голышей и дубовые веники смыли с героев всю грязь проклятого похода: въевшийся деготь, запекшуюся кровь культистов, серную копоть и угольную пыль.

Пока Марья и Тимка отмывались, Святогор привел из слободского подворья местную знахарку – бабку Марфу.

Старая, коренастая лекариха с въедливыми серыми глазами быстро осмотрела раненого деда Никифора. Старуха ощупала сломанное ребро, неодобрительно поцокала языком, но хватку Марьи похвалила: – Повязка добрая, девка на совесть стянула. Ребро срастется.

Марфа промыла рассеченное плечо Никифора целебным соком живокоста, густо замазала рану воск-елейной мазью и наложила поверх ребер жесткий корсет из вываренной воловьей кожи на тугих шнурках. Никифор заходился от боли, кряхтел и ругался, но едва корсет затянули – старик облегченно выдохнул. Боль спала, дыхание стало ровным.

– Вот так, дед, – шамкнула Марфа, забирая плату в три серебрушки. – Пей отвар на сосновых почках, тяжестей не поднимай – и через две недели будешь снова молотом махать.

На ужин трактирщик принес прямо в сухую горницу на втором этаже огромный чугунок с парной ухой из свежего речного сазана, пышный пшеничный хлеб, кусок соленого сала с чесноком и пузатый медный чайник с крутым сбитнем.

Экипаж сел за дубовый стол.

Впервые за много недель вокруг них не было ни звенящей Стыни, ни ядовитой Моры, ни шепота культистов. В горнице жарко трещали дрова в печи, на столе дымилась горячая еда, а за окном тихо и умиротворенно плескалась речная вода Вольного Затона.

На следующее утро в кузнице Нижнего Эллинга закипела работа.

Первый этаж наполнился звоном металла, свистом мехов и густым духом растопленного березового угля. Броне-Буханка стояла над смотровой ямой. На ее правом борту красовался глубокий, рваный шрам – след от удара двухметровой дисковой пилы Древосечца.

Дед Никифор сидел у горна на широкой скамье. Корсет из воловьей кожи намертво фиксировал сломанное ребро, не давая ране тревожить деда, а сам старик с удовольствием исполнял роль главного мастера-наставника.

– Выправляй, Святогор! – басил Никифор, указывая костяным пальцем на вмятину. – Наложи пятитонный домкрат прямо изнутри, под балку! Тимка, грей заклепки!

Работа шла сочно и слаженно.

Святогор установил внутрь салона гидравлический домкрат, навалился на рычаг. Металл со стоном и гулом поддался. Помятая рессорная сталь обшивки с клацаньем выпрямилась: БАМ-КЛАЦ!

Тимка орудовал у малого углового горна. Пацан щипцами доставал из раскаленных углей стальные заклепки, ловко подбегал к борту машины и вгонял их в свежепросверленные отверстия. Святогор подставлял с обратной стороны тяжелую стальную обжимку и двумя точными ударами шестнадцатифунтовой кувалды осаживал головку: КЛАЦ-БАХ! КЛАЦ-БАХ!

Поверх поврежденного участка Святогор и Тимка наварили два тяжелых стальных уголка, усилив бок машинного кузова, и обильно промазали свежую сталь смоляным дегтем.

Тимка вытер лоб засаленным рукавом ватника, гордо глядя на ровный, блестящий заклепочный шов.

– Могуч юнга! – хмыкнул Святогор, похлопав пацана по плечу. – Руки откуда надо растут. Из тебя настоящий машинный мастер выйдет.

К полудню приступили к главному делу – огранке янтаря.

Святогор достал из закромов Буханки тот самый замшевый мешок, добытый в погребе сожженной слободы, и выложил на верстак полдюжины крупных, маслянистых кусков Южного Янтаря-смоляка. Камень горел на свету глубоким, рубиново-красным огнем.

– Тонкая работа, барин, – Никифор поправил очки-лупы. – Смоляк – лучший природный накопитель. Если правильно контакты свести, он Живу в плазму будет перегонять почти без потерь.

Святогор закрепил кусок янтаря в тисках. С помощью тонких надфилей и полировочной пасты он методично, миллиметр за миллиметром, вытачивал из бесформенного камня идеальный прямоугольный кристалл.

Затем Ловчий приготовил две латунные гильзы-оболочки, выстланные внутри серебряными контакторными пластинами. Святогор осторожно вставил янтарные кристаллы в гильзы, намертво завальцевав края. В руках Ловчего оказались два новых Янтарно-Плазменных чипа – тяжелые латунные бруски с прозрачными рубиновыми окнами, внутри которых мерцали серебряные нити.

Святогор подошел к своему кладенцу. Отжал крышку питательного паза на гарде и вогнал свежий янтарный чип. Щелчок контактора.

ВЗУХ-РОКОТ!

Из гарды с оглушительным, сытым, низким ревом вырвался луч плазмы. Но теперь клинок горел иначе. Вместо обычного синего огня лезвие пульсировало ослепительным, золотисто-синим пламенем. Температура плазмы выросла на треть, а индикатор емкости на браслете показал, что янтарный чип держит заряд вдвое дольше прежних тульских батарей.

– Ну и сила... – завороженно прошептала Марья, закрывая глаза ладонью от яркого света.

– Добрая сборка, – удовлетворенно кивнул Никифор. – Теперь твоим кладенцем можно броневик напополам вдоль рамы резать.

Следом занялись арбалетом Марьи.

Дед Никифор лично проследил, чтобы плечи струномета прокалились в ванне с горячим масляным отваром. Сталь рессоры впитала закал, став упругой и гибкой. Марья установила новую стальную тетиву, взвела ворот: трещ-трещ-трещ.

Спуск сработал мгновенно, без единого люфта. Сила боя струномета выросла так, что каленый болт с сорока шагов теперь пробивал двухдюймовую сосновую плаху насквозь вместе с железной подкладкой.

К вечеру весь арсенал команды был очищен, отремонтирован и закален.

Броне-Буханка стояла в эллинге – с обновленной броней, заправленными баками и новым мощным оружием.

Святогор закрыл кузницу, убрал инструменты и повернулся к экипажу: – Идем в трактир. Пора послушать, чем дышит Степной Тракт.

Трактир «Речной Кормчий» стоял на заглавных железобетонных сваях прямо над тихой речной заводью.

Внутри двухсветного зала из мореной лиственницы стоял густой, уютный шум. В гигантском камине из дикого серого камня жарко гудели сухие дубовые кряжи. В воздухе мешались аппетитные запахи: запеченный в сметане речной сазан с чесноком, пышный пшеничный каравай, заваренный на бруснике и меду горячий сбитень и легкий дух хорошего табака.

Святогор, Марья, дед Никифор и Тимка заняли дубовый стол у самого камина. На столе перед ними стояло блюдо с румяным, шипящим сазаном, миска соленого сала с тмином, краюхи хлеба и четыре оловянные кружки.

Никифор, опираясь на жесткий кожаный корсет, аккуратно сел на широкую скамью. Корсет держал сломанное ребро намертво – дед больше не корчился от боли, смог выпрямить спину и отхлебнул из кружки с видимым удовольствием: – Эх, хорошо... Бабка Марфа на совесть стянула! Нигде не колет, дыхание ровное!

Тимка сидел рядом с Никифором. Пацан с гордостью выложил на скатерть свой амулет из мамонтовой кости и новый разводной ключ с медной втулкой, который ему подарил дед в кузнице. – Я теперь настоящие заклепки грею! – с азартом шептал Тимка Марье, показывая заскорузлые от сажи пальцы. – Святогор сам сказал, что я быстрый на подхват!

Марья улыбнулась. Впервые за все сотни верст пути с лица девушки ушла суровая настороженность. В каминном отсвете ее глаза горели теплым, спокойным светом. Девушка аккуратно подправила ремень струномета, висевшего на спинке стула, и подвинула Тимке лучший кусок сазана.

Святогор смотрел на свою команду.

Ловчий молча отхлебнул горячего сбитня. В его голове пронеслась короткая, чеканная мысль. Еще пару месяцев назад у него ничего не было, кроме помятого «бобика» и холодного одиночества Тракта. А сейчас... Перед ним сидела сирота из тульской деревни, ставшая хладнокровным метким стрелком. Старый механик, вернувший себе силу. И мальчишка-курьер, вцепившийся в машинную службу.

Они больше не были случайными попутчиками. Они превратились в спаянный кровью, сталью и огнем единый экипаж. В настоящую семью, для которой Броне-Буханка стала не просто машиной, а нерушимым стальным домом.

Святогор перевел взгляд на соседние столы, чутко ловя разговоры. В трактире собирался весь цвет речных и степных путей. В углу сидели степные вестовые в кожаных куртках со шпорами, за центральным столом шумели речные кормчие, а у стойки переговаривались бродячие Ловчие.

– Чернолесье за Затоном кончается! – басил один из степняков, стуча кружкой по дубовому столу. – Там степь начинается! Дикое Поле!

– А что на Степном Тракте? – подал голос речник. – Мора есть?

– Нету там Моры! – ответил степняк. – Мора в дубровах осталась. Зато в ковылях Степная Навь гуляет. Ветровые суррогаты да хазарские автоматоны прошлых веков. Из курганов вылазят, на движки и горячую кровь кидаются. Да и кочевые Отреченные вдоль балок лютуют.

– А до Воронежских Ворот как дорога? – спросил другой.

– Пятьсот верст чистой степи, – ответил вестовой. – Бетон там старый, ковылем пророс, но проехать можно. Ежели коробка крепкая да плазма на взводе – прорваться можно.

Святогор запомнил каждое слово. Ловчий допил сбитень, полез за пазуху и разложил на столе общую казну.

Три тяжелых золотых рубля. Двести семь серебряных монет. Две бочки солярки на крыше. Мешок Южного Янтаря в закромах. И два новых Янтарно-Плазменных чипа за поясом. Капитал был солидным. Команда была сыта, подлечена и готова к бою.

Утром Броне-Буханка выкатилась из Нижнего Эллинга.

Машина блестела свежей смоляной промазкой и ровными заклепочными швами. Правый борт, усиленный рессорной сталью, выглядел монолитно. Дед Никифор занял свое место у факеломета, Марья встала у боковой бойницы, Тимка расположился у ящика с припасами.

Святогор сел за штурвал, выжал сцепление. Поворот ключа.

ВЗУХ-РОКОТ!

Дизель Броне-Буханки взревел – сыто, мощно, басовито, наполняя салон привычной, родной вибрацией. Святогор с хрустом вбил первую передачу. Тяжелый бронированный дом на колесах перекатился через последний настил плавучего моста Вольного Затона и выскочил на бетонированную полосу Тракта.

Густые Черные Дубравы остались позади.

Перед героями до самого горизонта раскинулось бескрайнее, залитое весенним солнцем Дикое Поле – Степной Тракт, уходящий в ковыли, к новым землям и новым битвам.

Глава 27. Кочевые Марева

Степной Тракт выматывал своей бескрайностью.

Первые четыре дня пути после Вольного Затона слились в один непрерывный, раскаленный гул дизеля. Густые Черные Дубравы окончательно потонули за северным горизонтом. Им на смену пришло Дикое Поле – гигантская, колышущаяся под весенним ветром равнина, заросшая серебристым ковылем и сухой, горькой полынью.

Старый бетонированный Тракт здесь был разбит жарой и временем. Четырехполосная дорога, некогда связывавшая центральные губернии с южными морями, проросла степными травами. Колеса Броне-Буханки то с сухим хрустом катили по выкрошенному бетону, то чавкали в глинистых балках, выбитых дождевыми промоинами.

Святогор вел машину ровно, держа скорость на сорока верстах в час.

Ловчий берег дизель и шины. Окуляр на его глазу был сдвинут на лоб – над Степным Трактом стояло чистое, высокое небо, не отравленное ни морозной Стынью, ни ядовитыми спорами Моры.

За окнами стояли сухие, теплые сумерки шестого дня пути. В кабине пахло разогретым на солнце железом, подсохшей смоляной промазкой, сушеной полынью и горячим чаем.

– Тимка, давление масла проверь! – раздался с задней полки уверенный голос деда Никифора.

– Три с половиной, дед! – откликнулся пацан из-под капотного кожуха.

Никифор сидел на своей полке, откинувшись на мягкий мешок с войлоком. Прошло уже больше недели с момента боя за слободу. Жесткий кожаный корсет бабки Марфы сделал свое дело: сломанное ребро прижилось и срослось, а глубокий порез на плече затянулся плотной розовой коркой. Старик больше не кряхтел при каждом ухабе, хотя тяжелых кувалд ему пока в руки не давали.

Никифор с гордостью наблюдал за Тимкой. Пацан за эти дни окончательно освоился в масляном чреве машины. Тимка сам – под чутким руководством деда – проверял натяжение ремня нагнетателя, сливал отстой из солярных фильтров и шприцевал поворотные кулаки переднего моста.

– Добрая работа, юнга, – похвалил Никифор, отхлебывая чай. – Главное – масленку не жалей. Живое железо смазку любит.

Марья сидела у открытой боковой бойницы. Девушка держала на коленях перебранный струномет. Каждые пятьдесят верст Марья проверяла натяжение новой янтарной жилы и смазывала спуск. Ее глаза сканировали марево ковылей, где в отдалении периодически возникали и гасли одинокие синие сполохи Степной Нави.

К исходу восьмого дня пути они встали на ночлег у руин «Старой Эстакады».

Это был гигантский бетонный путепровод прошлого века, рухнувший в глубокую степную балку. Массивные каменные быки закрывали Буханку от гулявшего по ковылям сухого вечернего ветра.

Святогор заглушил мотор. В установившейся тишине было слышно лишь, как со щелканьем остывает на капоте сталь и как поют в сухой траве степные цикады.

Тимка и Марья быстро развели у колеса небольшой, укрытый от чужих глаз костерок из сухого полынного валежника. Над огнем закипел пузатый медный чайник с чабрецом и брусничной сушкой.

Дед Никифор выбрался из салона самостоятельно. Старик осторожно повел левым плечом, сделав глубокий вдох: – Не колет! Слышь, Святогор, совсем ребро отпустило! Корсет завтра сдернуть можно!

– Рановато, дед, – спокойно ответил Ловчий, нарезая лосятину на деревянной доске. – Степь спешки не любит. Еще пару дней в корсете походишь, пока до гор не доберемся.

– До гор? – переспросил Тимка, принимая кружку с чаем. – А что за горы, Святогор?

Ловчий посмотрел на юг, где за тёмной линией горизонта угадывались сизые, туманные силуэты далеких хребтов.

– Горный Рубеж, – ровно ответил он. – Там кончается Дикое Поле. Там стоят тяжелые каменистые Полисы. Место суровое – железо там ценят больше золота, а правят не Воеводы, а Техно-Волхвы.

– Техно-Волхвы? – завороженно переспросил Тимка.

– Они самые, – подхватил Никифор, грея ладони о кружку. – Служители Священного Механизма. Они верят, что Катаклизм произошел оттого, что люди забыли законы Машинной Службы. У них там свои монастыри – с паровыми органами, стальными иконами да плазменными кузнями.

Святогор допил чай и поднялся, глядя в темноту степи. Окуляр на его глазу с сухим щелканьем переключил линзу. На десятый день пути Степной Тракт обещал показать свои настоящие зубы.

На десятый день пути Тракт вывел их к Курганам-Сестрам.

Три гигантских земляных холма высотой с пятиэтажный терем высились посреди ковыльного моря. В прошлом веке здесь располагался древний войсковой могильник, закованный в гранитные плиты. Нынче плиты растрескались, а из разрытого брюха центрального кургана сочился тусклый, фиолетовый туман Нави.

Святогор опустил на глаз окуляр. Щелкнуло реле. В глубокой глинистой низине под курганами стоял затор.

Два тяжелых дубовых воза южных чумаков – купеческих степных торговцев – увязли по самые оси в промороженной сухой глине. Чумаки – смуглые, бородатые мужики в стеганых кожаных кафтанах с медными бляхами – отчаянно огрызались из коротких тяжелокалиберных самопалов.

А с высоты кургана на возы валила стая. Степные Суррогаты.

Это были древние, ветровые дроны-хазары – полумеханические твари, поднятые Степной Навью из разрытого могильника. Конструкции из ржавых стальных ободов, полосовых кос, лошадиных черепов и шестерен мчались по ковылям на двух железных колесах, издавая оглушительный металлический визг.

Твари зажимали возы в клещи, намереваясь перерезать горла чумакам и сожрать солярку из их запасных канистр.

– Бронежалюзи на четверть! – скомандовал Святогор, вбивая пониженную передачу. – Пошла тяжелая сталь!

Дед Никифор через верхний люк занял место у факеломета. Корсет держал его ребра намертво, дед действовал уверенно и жестко. Марья припала к боковой бойнице, Тимка подал ей свежий планшет со стальными болтами.

Дизель Броне-Буханки взревел. Двухтонный бронеход сорвался с яра и на полной скорости ворвался в низину.

Удар!

Тяжелый таранный отвал с плазменными зубьями на ходу врезался в первого ветрового дрона. Хруст ломающегося железа! Суррогат рассыпался на сноп сухих искр и ржавых шестерен. Машину лишь слегка встряхнуло.

Святогор ударил по тормозам, вышиб водительскую дверь и выскочил на подножку. Ловчий сорвал с пояса обновленный кладенец.

Щелчок контактора.

ВЗУХ-РОКОТ!

Из гарды меча с оглушительным, сытым ревом вырвалось ослепительное золотисто-синее пламя. Новые Янтарно-Плазменные чипы сработали безупречно – клинок пульсировал безумной, всесокрушающей температурой.

Прыжок. Святогор опустился на сухую степную землю.

Взмах! Золотисто-синяя плазма с шипением рассекла двух ветровых суррогатов пополам. Стальные обода и костяные рамы расплавились за секунду. Завоняло раскаленным железом, горелым озоном и жженым костным мозгом.

Уход с линии атаки. Короткий, жестокий выпад! Сине-золотая нить пробила центральный редуктор третьего дрона. Суррогат закрутился на месте, стравливая сизый пар, и развалился на куски.

Из бойницы Буханки зазвенела тетива. Щелк-ДЗИНЬ! Каленый болт Марьи пробил несущий шарнир четвертого дрона.

Вслед за этим дед Никифор рванул вентиль факеломета.

ВЗУХ-ФФФ!

Ревущая струя горящей сосновой смолы накрыла остатки механической стаи. Ветровые дроны вспыхнули ярким костром. Суррогаты заверещали и кубарем повалились в сухой ковыль, превращаясь в обугленный металлолом. Оставшиеся три дрона отшатнулись и в панике бросились прочь, уходя во тьму разрытого кургана.

Стычка длилась не больше трех минут. Святогор выключил кладенец, вытер лезвие ветошью и перевел контактор на предохранитель.

Из-за застрявших возов несмело вышли чумаки. Их вожак – седой, плечистый атаман с глубоким шрамом через всю щеку – с глухим уважением оглядел закованную в сталь Буханку и золотисто-синее марево, угасающее на клинке Ловчего.

Атаман сдернул с головы суконный картуз и низко поклонился: – Спаси Бог, Светлый Ловчий... Кабы не твоя стальная повозка – легли бы мы под этими курганами.

Атамана степных чумаков звали Гордеем. Это был кряжистый, засмоленный степным солнцем воин в прожженном кожаном кафтане с латунными бляхами. Увидев, как Броне-Буханка за минуту раскатала стаю суррогатов, атаман не стал скупиться на благодарность.

Святогор сдал Буханку задом к застрявшим возам.

ПЧХИ-ДЗИНЬ!

Пневматический наруч выплюнул стальной трос. Гарпун намертво захватил раму первого воза. Святогор вогнал пониженную передачу, сбросил сцепление – и дизель Буханки с легким, басовитым рыком за пять минут вытянул оба купеческих воза из глинистого плена на сухой гравий Тракта.

Чумаки радостно загомонили. Атаман Гордей лично выгреб из купеческого ларца и отсчитал Святогору тридцать серебряных целковых. Сверх денег чумаки погрузили в закрома Буханки два мешка сушеной южной солонины, бочонок густого винного сбитня и канистру чистого веретенного масла.

К ночи устроили общий костер в глубокой, защищенной от ветра степной балке.

Степное небо раскинулось над героями бездонным, черным шатром, высыпанным миллионами ярких, сухих звезд. В костре жарко гудели сухие дубовые брусья, вытащенные из возов. В воздухе мешался восхитительный запах: жареная на углях солонина, пряный дух винного сбитня, сушеная полынь и легкий аромат машинной смазки.

Дед Никифор сидел у огня на деревянном ящике. Старик с позволения Святогора расстегнул воловский корсет. Марья аккуратно осмотрела его ребра. Трещина на кости намертво затянулась, рана на плече превратилась в плотный сухой шрам.

Никифор осторожно повел корпусом, нагнулся, покрутил плечом – боли не было. – Срослось ребро! – торжествующе зарычал дед, с треском застегивая кафтан. – Слышь, барин! Полностью зажило! Завтра корсет сбрасываю – снова за штурвал и факеломет встану!

– Добрая весть, дед, – улыбнулся Святогор, передавая Никифору кружку со сбитнем.

Тимка сидел рядом с молодым чумаком, гордо показывая свой амулет из мамонтовой кости и рассказывая, как он в Белозерске заклепки грел. Пацан окончательно расправил плечи – степной путь закалил его не хуже кузнечного горна.

Атаман Гордей отхлебнул из рога горячего сбитня, придвинулся ближе к Святогору и спросил, кивнув на юг: – Далеко держишь путь, Ловчий?

– На Горный Рубеж, – ровно ответил Святогор. – Нам нужно перейти хребет.

Гордей уважительно качнул седой головой, его лицо стало серьезным: – До Горных Рубежей вам еще дней пять-шесть по Степному Тракту пылить. А вот за первым хребтом аккуратнее будьте. Там стоит Полис Железный Покров.

– Что за Полис? – спросила Марья, подсаживаясь ближе.

– Суровое место, – ответил атаман. – Там не Воеводы и не купцы правят. Там господствуют Техно-Волхвы да Архимандриты Стального Духовенства. Они верят в Священный Механизм – Сердце Перуна.

Гордей провел пальцем по углям, рисуя схему: – Сам Полис – гигантская каменная цитадель, вросшая в скалы. У них там иноки ходят в бронзовых доспехах с паровыми трубами за спинами, читают молитвословы над котлами высокого давления да коют титанические шагоходы. Чужаков туда пускают неохотно, за каждый неверный шаг на заставе расстрелять могут. Но с твоим перстнем Громовых да с янтарной плазмой – уважение окажут.

Святогор запомнил каждое слово. Ловчий посмотрел на южный горизонт, за которым во тьме угадывались вершины дальних гор.

Утром степной лагерь поднялся с первыми лучами солнца.

Чумаки, тепло попрощавшись с экипажем Буханки, повернули свои возы на юго-запад – к приморским Посадам. А Броне-Буханка выкатила обратно на Степной Тракт.

Дед Никифор, здоровый и бодрый, занял свое законное место у верхнего люка. Марья встала у боковой бойницы, Тимка расположился у нагнетателя.

Святогор завел дизель.

Машина взревела сытым, ровным рыком и понеслась вперед – по второму, завершающему отрезку Степного Тракта, навстречу суровым Горным Рубежам и Великому Полису Техно-Волхвов.