Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
– У него ничего не вышло, – чуть слышно ответил он.
– Ньют?
– Д-да, я был близко нашей квартиры, ее видно отсюда. Что нам делать? – рассеянно спросил он.
Германн до предела вдавил педаль газа, обгоняя других водителей. Пусть за ним хотя вся полиция Берлина поедет в праведном гневе, сейчас было не до того.
– Говори со мной, Ньютон. Ты можешь пошевелить руками. Что на счёт ног?
В трубке Ньютон Гейзлер рвано дышал, пытаясь прийти в себя.
– Могу, да, все н-нормально, ничего не сломано, просто я… Испугался, Гермс.
– Все хорошо, ты отлично держишься, я уже еду, – машина Германна в первую же секунду зелёного света понеслась вперёд. – Представляешь лица моих студентов, когда я их просто бросил в аудитории, молча хлопнув дверью? – в ответ Ньютон неопределенно то ли рассмеялся, то ли приглушенно вхлипнул. – Я уже почти на месте. Все будет хорошо.
Когда Германн ринулся на встречу Ньютону, опустившись перед ним на колени, Гейзлер дрожал так сильно, что его очки еле держались на кончике носа, с которого капала кровь. Он цеплялся ладонями за руки Германна, прижимавшего его к себе.
Ньютон задыхался и все повторял, чуть слышно.
– Германн. Держи меня, пожалуйста, не отпускай, не отпускай меня, Гермс.
Готтлиб помог Ньютону встать с лавочки, обхватив его за пояс одной рукой. Медленно они дошли до того места, где Германн бросил свой автомобиль.
Он усадил Гейзлера на переднее сидение.
– Пристегнись, пожалуйста, а я пока вернусь по твой велосипед, – тихо сказал он. – Ньют?
Тот закивал и тут же вцепился пальцами в ремень безопасности, наблюдая, как прихрамывая Германн вернулся по окончательно испорченный велосипед. Ньютону стало стыдно, надо было помочь, но его продолжало держать в оцепенении необъяснимый поток не своих воспоминаний в голове.
– Мы сейчас поедем в больницу, нужно проверить, все ли с тобой в норме, – объявил Германн, садясь за руль.
– Нет! Не надо, – тут же выпалил Гейзлер. – Я впорядке.
– Ты что угодно, но точно не впорядке, Ньютон, – Германн проехал пару десятков метров, останавливая машину на их привычном месте для парковки.
– Герм, у тебя степень по биологии?
– Ты не доктор! Не тот, не врач, пожалуйста, надо ехать в больницу! – пережитое потрясение не прошло и Германну хотелось удостовериться, что с Ньютом все будет в норме. А сейчас он сидел с запекшейся кровью на губах, и с покрасневшим глазом, бледный как мел, одежда пяльная от грязи на дороге. – Пожалуйста.
Ньютон вздохнул и с отчаянной просьбой в глазах посмотрел на Готтлиба.
– У меня ничего не сломано, и не кружится голова, я могу это определить, Гермс. Я задумался, иногда так много мыслей, ха, слишком громкие они. Поэтому утратил ощущение реальности и меня занесло на дорогу, – Гейзлер нервно дёргал собачку на замке своей куртки. – Меня напугала машина, которая вынырнула из-за угла, – чуть слышно произнес он.
Германн рассматривал Ньютона пока тот, говорил, а потом потянулся вперёд и крепко обнял его, обхватив за плечи. Они не говорили, просто держали друг друга близко, ощущая тепло исходящее от их прикосновений.
– Пойдем домой? – спросил Гейзлер, заглядывая Германну в глаза.
Поднявшись в квартиру, Ньютон закрыл лицо руками, растерянно попытавшись собрать мысли в кучу. Получалось плохо.
Математик взял ладони Гейзлера в свои, пытаясь согреть.
– Я не хотел доставлять тебе хлопот, Гермс.
– Ох, Ньютон, – выдохнул он и бережно поцеловал пальцы биолога.
От ощущения сухих губ у себя на коже, Ньют внезапно почувствовал, что покраснел, и что он очень давно хотел решиться. Если не сейчас, то когда?
– Герм, я…– он подступил ближе, цепляясь руками за воротник пальто Готтлиба.
– Это в тебе адреналин говорит, Schatz, – прошептал он, гладя ученого по волосам.
– Тогда у меня адреналин в крови от момента наших первых писем, – усмехнулся Ньютон, втягивая Готтлиба в поцелуй, пытаясь при этом добраться до дивана. А лучше до спальни.
– Безумец, – смеется ему в губы мужчина.
Германн очень отличался от Ньютона внешне, будучи весь как быстро написанная формула под конец вычислений – острый в коленках и локтях, слишком худой, с холодными пальцами и тонкими запястьями, резкий в движениях и угловатый в походке. Но он умел себя сдерживать, словно заставляя себя переключаться на плавные движения при разговоре с людьми.
Когда Германн улыбался Гейзлеру, в уголках его глаз были крохотные морщинки и Ньютон хотел зацеловать его радостное выражения лица. Но ему приходилось стать на носочки для этого. Чертов рост.
Его ладони наконец-то добрались до плеч Ньютона, стащив ещё по дороге до спальни его кожаную куртку, слишком лёгкую для такой промозглого погоды. Ньютон издал почти жалобный стон, заластившись под прикосновениями. Германн нетерпеливо расстегивал пуговицы, пока Ньютон больше мешал чем помогал. Он потянул рубашку вниз, обнажая плечи и торс Гейзлера.
В полумраке комнаты татуировки выглядели почти зловещими разводами чернил на коже Ньютона. Монстры скалили зубы с грудной клетки, внутренней стороны предплечья, царапая когтями запястья мужчины.
– Ньютон, – тихо произнес он, коснувшись губами места, где шея переходит в плечо. – Ньютон, – тише повторил он, опускаясь ниже к ключицам. Кожа под его пальцами горячился почти лихорадочным теплом.
Ньютон нетерпеливо притягивал Германна как можно ближе к себе, с каждым прикосновением начиная все более поверхностно дышать.
Готтлиб аккуратно снял очки с Ньютона и отложил их в бок. Ему пришлось чуть пододвинуться, чтобы переместить вес на здоровую ногу, сидя по правую сторону от Гейзлера.
Германн бережно провел ладонью по татуировкам на груди Ньютона, изучая каждую на ощупь. А потом чуть надавил двумя руками на плечи.
– Ньютон, meine Liebe, можешь немного опуститься вниз?
Гейзлер распахнул глаза и посмотрел на Германна снизу вверх. В его глазах было слишком много всего. Я не могу больше сам, тишина в голове слишком громкая, держи меня, люби меня, люби так, чтобы те другие мы завидовали, умоляю, Герм, сделай меня своим, не отпускай.
Ньютон чуть съехал вниз по подушке, распластавшись по простыне возле Германна. Он практически мог видеть, в какой момент зрачки заполонили всю радужку Готтлиба.
Германн едва заметно улыбнулся и аккуратно сел Ньютону на бедра, сразу же наклоняясь вперёд, нетерпеливо кусая губы, тут же смазывая укус языком.
Гейзлер отвечал, чуть слышно постанывая в поцелуй, но все не оставлял попыток стянуть с Германна темно-синюю рубашку и отбросить ее туда же, куда отправился пиджак.
– Гермс, позволь мне, пожалуйста, – пропыхтел он, наконец-то потянув рубашку вверх. Германн откинул ее в сторону, а сам почти щекочущим движением опустил руки на пояс черных джинсов Гейзлера. Тот хихикнул и начал помогать снимать их. – Боже, Германн, ты ледышка.
– Поэтому ты моя грелка, – отозвался он, попытавшись не отвлекаться на продолжения татуировок на бедрах Гейзлера.
– Так и знал, что ты меня используешь, – наигранно пожаловался Ньютон. Он хотел ещё что-то добавить, но ощущения губ Германна на тазовой косточке, заставило его тут же забыть свою мысль. Он удивлённо охнул и вцепился пальцами Германну в предплечья.
Германн провел носом по низу живота, поглаживая ладонями бедра Гейзлера, от чего тот хрипло выдохнул.
– Герм.
Готтлиб отпрянул назад и посмотрел в глаза учёному, наблюдая, как поверхностно тот дышит, чуть приоткрыв губы.
– Германн, – почти жалобно позвал Гейзлер.
Ньютон лежал перед Германном совсем обнаженный, смущенный и отчаянно просящий больше прикосновений и ощущений. Татуировки змеились узорами, а изображённые монстры бросают вызов Германну, словно просят, попробуй коснуться и ты порежешься.
Германн развел в стороны ноги Ньютона, а потом аккуратно согнул их в коленях.
– Тебе щекотно? – спросил он, обводя пальцами мышцы на икрах Гейзлера. Тот в ответ лишь нетерпеливо мотнул головой, рассматривая Германна. – Хорошо.
Ньютон забыл как дышать, когда Германн касался его вот таким образом, словно во всем мире не осталось ничего существенного и значимого, все время и пространство сосредоточилось в их комнате, между ними одними.
– Я всегда мечтал быть ближе к звёздам, чтобы понять их логику, их красоту и невозможное строение, – Германн говорил негромко, словно обдумывал каждое слово. – Я из-зо всех сил учил все, что было хоть как-то связанно с космосом. А оказалось, все время я смотрел не туда, – он чуть наклонился вперёд и поцеловал согнутую коленку Ньюта, совсем бережно провел языком по внутренней стороне, прикусывая нежную кожу, там где татуировки кончались и была видна бледная кожа.– Вся галактика, вся красота звёзд сейчас передо мной. И я могу прикоснуться, – Германн опять наклонился и покрыл легкими поцелуями колено, подымаясь вверх, чтобы коснуться кончиков витеватых узоров татуировок на внутренней части бедра. – Я могу сказать, что видел красоту вселенной у тебя в глазах, Ньютон, в твоём теле, но я лучше буду молчать и оставлю это все только себе, ни с кем не поделившись.
Гейзлер, боялся пошевелиться, плавясь под ощущениями. Но потом он не выдержал и закрыл лицо руками, понимая, что сейчас не выдержит.
– Ньютон? – испуганно позвал Германн. – Я сделал что-то не так?
Гейзлер рывком сел на кровати, отчего Германн оказался между его ног, даже сидя, оставаясь выше Ньютона.
– Ты делаешь всё как раз слишком так, чувак, – пробормотал Ньютон. Германну прижался лбом ко лбу Гейзлера, улыбаясь.
Германн целует его опять, и Ньютон чувствует, насколько становятся несдержанными движения Готтлиба, смазанные и порывистые. Он дотрагивался губами везде – мягкой кожи за ухом, шеи, тут уже вкус ощущался сильнее, ключицы…
Гейзлер пытался дотянуться до тумбочки, не разрывая поцелуя, от чего они завалились вместе на кровать, смеясь и хихикая, и только после этого Ньютон подцепил пальцами тюбик со смазкой, отдавая его Германну.
Ощущение того, что Ньютон подчиняется малейшим движениям с его стороны, медленно, но уверенно сносит абсолютно всю выдержку Германна. Он хочет всего его и сразу, потому что Гейзлер податливо лежит под ним, с чуть прикрытыми веками, от его ресниц на лицо падают тени.
Германн не хочет сдерживать себя и поэтому целует, кусая с каждым разом всё сильнее, от чего Ньютон скулит и цепляется пальцами за простынь, двигаясь навстречу. Пусть следы от зубов будут проявляться даже через цветастые узоры татуировок, Германн хотел их видеть, но боялся причинить боль Ньютону, поэтому каждый укус тут же зацеловывал.
– Германн, Германн, Гермс, пожалуйста, – совсем хрипло повторял Ньютон, нетерпеливо захныкал он. – Пожалуйста, коснись меня, я сейчас с ума схожу…
Он охнул и дугой выгнулся на кровати, продолжая цепляться за простынь, когда скользкий палец Германна протолкнулся внутрь.
– Ещё-еще-еще, пожалуйста, Герм, – голос Ньютона издавал непостижимые звуки, от которых Германн хищно улыбался. Он хочет услышать, как Ньютон позовет его по имени, срываясь на не свойственный для его голоса тон. Он добавил второй палец, погрузив сразу на несколько фаланг.
Гейзлер лежал под ним и мелко дышал.
– Ньютон. Ньютон, открой глаза и смотри на меня, – уверенно, но тихо произнес Германн.
Зелёные глаза выглядели осоловевшими, их словно застилала дымка. Гейзлер опускался на пальцы Германна, не моргая смотря ему в лицо.
– Герм, твои руки восхитительные, и я готов, аах, – Ньютон зажмурился, прикусив нижнюю губу, когда почувствовал третий пальцев, – я готов их целовать тебе каждый день, каждый палец по отдельности, но сейчас…
– А что сейчас? – усилием воли Германн заставил свой голос звучать ровно.
– Сейчас, о боже, Герм, – Ньютона била крупная дрожь и он до красных следов царапал плечи Готтлиба. – Сейчас мне этого мало, умоляю, хочу тебя почувствовать, пожалуйста, пожалуйста, сейчас же, Герм!
Германн одним плавным движением убрал ладони с тела Ньютона, от чего тот замер, боясь пошевелиться. Ему казалось, что он слышит, как загнано стучит сердце биолога, галопом разгоняя кровь по венам.
Германн наклонился вперёд и слегка подул на возбуждённый член Ньютона, от чего Гейзлер взвыл.
– Ради всего, мать твою, святого, я сейчас умру, Германн! – на имени Готтлиба, Ньютон почти прорычал, от чего по телу пробежался табун мурашек.
Последняя осознанная мысль в голове физика была о том, что зря отбросил так далеко галстук Ньюта, он бы сейчас пригодился. Стянуть запястья над головой, обездвижить его и подчинить. Но потом Гейзлер обхватил его поясницу ногами, скрестив их за спиной Германна, и ему стало сложно думать из-за белого шума в голове.
Ньютон всегда слишком горячий, ему вечно жарко и он никогда не может спать полностью укрытым. Сейчас же его кожа была в несколько раз разгоряченный обычного. Германн аккуратно вошел на всю длину и засомневался, что аккуратность – это то, чего сейчас просил всем своим видом Ньютон. Его пальцы опустились на грудь Гейзлеру, но тот резко пододвинул ладонь себе на шею.
– Пожалуйста, – выдохнул он, когда пальцы чуть сжали нежную кожу, выбивая ему воздух из трахеи. На его губах от поцелуев размазалась запекшаяся кровь, а волосы прилипли ко лбу.
Германн двигался глубокими толчками, каждый раз, когда Ньютон чуть громче произносил его имя, он надавливал сильнее. Хриплое «ГермГермпожайлуста» слетавшее с потемневших от поцелуев губ, звучало так, что Германн мог закрыть глаза и перед ним затанцевали бы яркие звёзды.
Ньютон вцепился двумя руками в запястье Германна, от чего тот тут же отпустил горло Гейзлера. Тот глубоко вдохнул, жадно глотая воздух.
– Германн, – на выдохе стонет он, когда Готтлиб, сжав пальцами его бедра, вошёл слишком резко. – О блять, Господь всемогущий, сдела-ай так ещё.
Гейзлер отчаянно царапает ногтями постельное белье, пока Германн не потянулся к нему, переплетая пальцы. Ньютон слишком мягкий на ощупь, до невозможности красивый и абсолютно и полностью Германна. Ему хочется зацеловывать его, повторяя моймоймой, Ньют…
– Ньютон! – вскрикивает Германн, задрожав всем телом. Он затапливает Гейзлера до самых краев, заставляя того дрожать и кричать его имя громко, до саднящего горла, повторяя раз за разом, словно это молитва, которая его спасет.
Германн потянулся к губам Ньютона, от чего их тела полностью соприкоснулись. Гейзлер сдался под поцелуи вперемешку с укусами и до одури кружащегося ощущение в голове
– Ох, – только и смог пробормотал Ньют, крепко обняв за плечи Германна, который аккуратно лег рядом, но был все ещё очень близко. – Я умер и воскрес, – прохрипел он. – Я люблю тебя, Герм.
– Ты даже не представляешь, насколько я тебя больше, – прошептал ему куда-то в шею Готтлиб. – Не отпущу тебя. Не смогу. Никогда.
Глаза Ньютона широко раскрыты, когда он посмотрел на Германна.
– Не вздумай меня отпускать. Я упаду и разобьюсь. Без тебя.
После произошедшей аварии все меняется. Не то чтобы в худшую сторону, скорее наоборот. Ньютон буквально купается во внимании и заботе, наслаждается предупредительностью и даже слегка смущается ласке, в которую Герман буквально его упаковывает. Хорошо хоть бантик на макушке не вяжет. И полный хэппи энд, вот только доктор Гейзлер беспрестанно думает. И мысли его куда дальше университетских проектов, морских глубин. Они пропитаны синей слизью. Оглушены скрежетом металла.
Над ухом раздается голос Германна. Знакомый и далекий одновременно. Мужчина обкладывает пострадавшего друга подушками, по-хозяйски заворачивает в одеяло, устраивается рядом.
– Как ты? Ньютон? Эй, прием! Либо ты еще не отошел от аварии, либо до тебя наконец дошло, что я зануда… – между делом замечает док, даже не рассчитывая на реакцию со стороны.
– Что? – Биолог очухивается внезапно. – Ох… нет! Ты? Не говори так! Я в норме! А мои мысли… они…
– Думаю сейчас не я их центр. – мягко улыбается Германн, ближе придвигая разнеженное тело.
– Ха! Чувак, почти ты! В смысле не ты, но… Я не уверен ты ли это. – Ньютон замолкает на мгновение, значения произнесенных слов. – Ох… Стремно звучит. Как бы это объяснить…
Мужчина по-хозяйски закидывает ногу на здоровое бедро друга, вздыхает, дабы вновь погрузиться в размышления. Германн так же молчит. Он не намерен требовать объяснений. У него даже нет морального права на это! Математик лишь надеется, что хрупкое доверие, выстроенное ими за годы переписки, позволит заглянуть за тонкую потрепанную занавеску, кою некоторые именуют душой.
– Я давно об этом думаю. Все думал, как выразить это. Тут такое дело… – осторожно начинает биолог. – Я надеюсь, что это просто игра воображения. Фантазия. Достаточно навязчивая, как отметил мой психоаналитик…
– Психоаналитик. – спокойно констатирует мужчина, мягко поглаживая всклокоченный затылок, но Гейзлер успевает обеспокоенно скульнуть.
– Да. Я хотел тебе рассказать, но все как-то не к месту было. Хотя, когда к месту будет признание в стиле: эм привет, я долбанутый псих, но мой врач говорит что я не опасный, давай дружить?! – кривая усмешка, как итог и защитная реакция. Одновременно. – Тут нечего объяснять даже. Звучит как исповедь обдолбанного подростка. Мне снятся офигительно реалистичные апокалиптичные сны, где все мое окружение только и делает, что мочит инопланетных монстров, а мы с тобой так вообще… хм… не только наукой занимаемся.
– И тебя это беспокоит?
– Нет. Как видишь я не против нашего… – Ньютон глупо хихикает и краснеет, будто не он бесстыдно стонал и выгибался на этих простынях пару часов назад. – … нашего сближения.
– Вообще –то я говорил о снах. – Уточняет математик и тут же расплывается в довольной улыбке, ведь Гайзлер смущенно утыкается в плечо.
– Да. Меня это охренительно беспокоит. Да что там! Преследует меня! Образы, запахи, звуки, ассоциации. Будто я лишь слабое воспоминание давно ушедших дней, без возможности определения. Реплика. Копия напротив оригинала. Словно бестолковая лабораторная крыса…
– Ты подозреваешь, что это не сновидения? – сухо подытоживает Германн, ведь обычно четкий голос доктора Гейзлера скатывается к бормотанию.
– Я не подозреваю. Я уверен в этом, Герм! – проговаривает мужчина, глядя в полумрак спальни. – Ну вот. Теперь ты считаешь меня полным дебилом.
– А ты думаешь, после того как ты мне пять лет назад выслал свое фото в костюме рыбы – ежа, я сомневался в этом?
– Эй! Не смей смеяться надо мной! Это была модуляция!
– Ты был в колготках и поролоновом шаре, утыканном китайскими палочками…
– Я сварганил это за ночь! И это было эффектно!
– Ох хорошо… Пусть так. – математик посмеивается, поднимая руки в жесте капитуляции. – Конечно, ты был великолепен, доктор Гейзлер. Как всегда!
– И ты не считаешь меня идиотом?
– Нет.
– Точно?
– Клянусь аксиомой Цермело – Френкеля. Кстати о теории множеств… Если допустить, что подобные сны не козни твоего подвижного разума, то у этого сценария есть некая вероятность.
– Что значит вероятность?! Это долбанная правда! – вспыхивает биолог.
– Истинна. – Осторожно напоминает Герм, поправляя съехавшие очки с лица напротив.
– Ладно, истина. В моих снах… Нет. В моей голове это есть. Это точно, иначе, откуда эта тошнотная реалистичность?! Я не могу объяснить это обычным гормональным нарушением или излишне живым воображением…
– Ньют судорожно пытается подобрать слова. – Герм, то что там происходит. Это невозможно!
– Только не в теории множеств. Вообще с точки зрения формальных наук что угодно можно принять за истину, вопрос лишь в том, что ты берешь за аргумент…
– Какой к черту аргумент! Чувак! Стоит мне закрыть глаза, и я вижу, как ты трахаешь меня на узенькой коечке, пока мир ломается под лапами здоровенных монстров с радиоактивными слюнями! Мако дерется как Жан – Клод Ван Дамм, а Пентекост… Наш Пентекост шныряет в обтягивающем костюме, будто на Хэллоуин в Блэйда обрядился! Это же гребаная параллельная реальность!
– Тише – тише, meine Liebe, тебе нельзя сейчас волноваться, – мужчина осторожно опрокидывает друга на себя. – Скорее относительность одновременности… – голова Ньютона устраивается на твердых коленях математика. – Ну, если мы существуем в пространстве Минковского, в виде плоских гипербол…
– Герм, в моей голове живые люди, а не линии!
– А ты уверен, что они живые? А не абстрактные контрагенты или простейший фрактал нигде не плотного множества? – шепчет Германн, медленно поглаживает нежные виски, перебирает вечно взлохмаченные пряди. – В принципе даже в этом случае эти реальности, скорее всего не абсолютно параллельны. Ведь если события, происшедшие в разных точках, одновременно в одной инерциальной системе отсчета, то они могут быть не одновременными в других инерциальных системах отсчета.
– Что ты хочешь этим сказать? – биолог зевает под мягкий аккомпанемент любимого голоса.
– Между тобой и Ньютоном из сна может быть разница в несколько минут, но это не исключает возможности одновременного существования, разве что с небольшой погрешностью. Хотя в сущности, те события могут оказаться простой компиляцией минувшего или будущим, ведь ты не знаешь, что у них взято точкой отсчета.
– Конец света у них берется за точку отсчета!
– Нет, это следствие, meine Liebe и, я так понял, он еще не наступил? Нужна начальная посылка. Им главное не скатиться к нулевому интервалу или не попытаться выйти с тобой на связь, – выдает Готтлиб и глаза Ньютона подозрительно загораются.
– На связь? А это возможно?
– Даже не думай!
– Ну, хоть чисто теоретически?
– Забудь!
– Но…
– Спи! – нервно шикает математик и тут же осекается. – Спи, mein Schatz. Спи и не думай ни о чем.
– Ха! Кто бы говорил, доктор Готтлиб. Ты хоть пытался?
– Да.
– И как?
– Безрезультатно.
– Мммм – сонно бурчит Гейзлер. – Можно еще вопрос?
– Все что пожелаешь.
– Тебе не нравится говорить о математике со мной?
– Ты прав. Я не хочу рассчитывать интервал движения свертывания нашей действительности. В теории все бесконечно. – В голосе ученого звучат усталые нотки. День выдался действительно долгим.
– Значит вселенная это лишь теоретический объект?
– Идеальный. Как ты, meine Liebe. – шепчет в горячий висок Германн, на что Ньют сладко зевает, прежде чем вновь оказаться немым наблюдателем среди холодных стен шаттердома.
Комментарий к Relativitat den Unsicherheiten
Relativitat den Unsicherheiten (нем.) – относительность неопределенности.
========== Wie Jaeger Piloten ==========
Маршал Пентекост, рейнджер Хансен и доктор Готтлиб покинули помещение, в котором было короткое совещание перед планированым контр-атакой. Маршал все ещё был зол на Мако и Райли Беккета. Германн его понимал, но не мог не гордиться девушкой. В конце концов и он, и доктор Гейзлер воспринимали ее как собственную племянницу. И наблюдать как она совсем выросла было, что ж Германн не был в праве запретить мисс Мори делать то, в чем она была хороша. Он лишь хотел, чтобы маршал принял правильное решение.
В коридоре Хансен и Пентекост коротко кивнули Германн и заспешили в сторону ангаров с егерями. Математик же заспешил в лабораторию.
Он никогда особо не верил в предчувствия, но сейчас, с каждым шагом приближаясь к их с Ньютоном совместной лаборатории, его окутывал страх. Лампы в прилегающем коридоре опасно мигали, как от перегрузки энергии. Германн прищурился и заспешил вперёд.
– Нет, Ньютон Гейзлер, ты не посмел…
Генератор резервной энергии неожиданно загудел, на секунду погружая коридор в кромешную тьму. Но спустя мгновение загорелось тусклое освещение.
– О боже, – выдохнул Германн и лихорадочно приложил к небольшому экрану при дверях свою карту ключ. – Быстрее, быстрее, пусти меня…
Аварийный генератор энергии в лаборатории в основном был направлен на поддержку системы вентиляции, потому что никогда не известно, что могло рвануть на половине Ньютона. Так же в основном вся резервная энергия шла на обеспечение резервуаров и холодильных камер. От чего белое освещение, исходящее из длинных ламп вдоль потолка, сейчас же было мутным и почти тёмно-желтым.
Двойные двери, распознав код доступа Германна, с тихим шипением открылись, хлестнув мужчину противным повторяющимся сигналом перегрузки электроэнергии.
Страх всегда действовал по одной и той же схеме для всех людей: вначале, в первые секунды он парализует, как подлый боягуз забирается под кожу и ледяными лапами сжимает сердце и горло.
Что происходит дальше, в полной мере зависит от человека. Либо все силы будут переброшены на попытку спасти ситуацию, либо на бегство. Страх помогает выжить, а паника же погубит даже самого сильного.
Доктор Готтлиб даже не успел полностью обвести взглядом их лабораторию, как заметил почти сюрреалистическую машину, к которой подключен один из его же компьютеров, а так же треклятый резервуар с лениво пульсирующим куском мозга кайдзю.
– Ньют, – выдохнул он, не в состоянии принимать реальность, в которой Ньютон без сознания лежит на полу, все ещё в шлеме, бъясь в конвульсиях дрифта. – Что же ты наделал, Ньютон?
Германн всегда думал, что он знает как побороть страх. Страх мобилизирует, запускает защитные механизмы. Из-за страха перед кайдзю, появились железные монстры, которые дали отпор.
Но сейчас при виде Ньютона, из которого ускользала жизнь, Германн не ощущал того самого страха. Его сковала паника.
Расстояние от входа в их лабораторию до половины Гейзлера обычно занимает время в пять шагов. Сейчас Германн пробежал их, отбросив в сторону свою трость, наблюдая за собой словно со стороны. Он рывком опустился на колени и на секунду засомневался, пытаясь понять, как отключить самодельную машину, установившая нейромост.
Так грубо выдергивать из дрифта опасно. При нормальном взаимодействии двух пилотов обычно выходят из дрифта одновременно, что позволяет безболезненно разъединить связь сразу двух сознаний. Тут же Германн насильно разорвал слияние, от чего Ньютон болезненно всхлипнул, инстинктивно хватаясь за Германна, сжимая ткань на его пиджаке так сильно, что попытайся кто сейчас разжать его пальцы, ничего не вышло бы.
– Ньютон, Ньют, я держу тебя, – Германн ощущал какая крупная дрожь била тело Гейзлера, от чего он сам дрожал, прижимая его к себе.
Взгляд мужчины у него в руках отражал всю бездну безумия, открывшейся ему в дрифта с монстром. У Ньютона не получалось глубоко вдохнуть, от чего он задыхался короткими глотками воздуха.
– Слушай мой голос, Liebling, чтобы ты там не увидел, сейчас оно тебя не достанет, – одной рукой Германн выводил круги на спине Гейзлера, – ты в безопасности… По крайней мере сейчас, потом я врежу тебе за то, что ты наделал…
Ньютон зажмурился, прижимаясь лбом Германну в плечо. Он ощущал как с носа на губы стекает кровь, на мгновение он засомневался его ли это кровь или…
– У-у них есть соз-создатели, Герм, – его продолжало трясти от пережитого потрясения.
Германн не ответил. Он зажмурился, отгоняя от себя мысли, в которых он вернулся в лабораторию на пару минут позже.
– М-мне надо п-поговорить с маршалом, – поднял взгляд Ньютон. Его левый глаз был в отвратительном состоянии, Германн видел подобные побочные эффекты у первых пилотов. К горлу подкатила волна тошноты. – Гермс? – тихо позвал Гейзлер.
– Да… Да, конечно, сейчас я его приведу, но сначала ты должен мне помочь. Вставай, – он аккуратно тянет взъерошенного биолога вверх. – Давай же, Ньютон… Напомни мне после войны запретить тебе таскать Орео после двенадцати ночи, подымайся…
– Ор-рео вкусные. Жаль, молока нет. О боже, я бы сейчас душу отдал за стакан молока с медом, на веранде в доме моего папы, и чтобы печенюшки дяди… Да, с корицей и… Дрифт! – взвизгнул он. – Маршал, Германн, чувак, у нас нет времени!
Готтлиб усадил Ньютона за свой стол и через мгновение вернулся со стаканом воды. Гейзлер жадно потянулся и начал пить, по большей мере проливая ее на себя.
– Я сейчас вернусь. Хорошо? Ньютон, посмотри на меня. Хорошо?
Ньют закивал, еле удерживая себя на месте от прилива энергии.
Сказать, что маршал был взбешён это ничего не сказать. После жесткого выговора о нарушении внутреннего распорядка, угрозы безопасности военного объекта и самоуправства, мужчина сидел и буравил ученого взглядом. По правде Пентакост симпатизировал этому безбашенно-смелому человеку, даже слегка гордился подчиненным, но виду не подвал.
– Доктор Гейзлер, хватит причитать. Соберитесь. – военный выпрямился на стуле. – Информация. Нам нужна информация и как можно подробней. ЧТО. ВЫ. ТАМ. ВИДЕЛИ?
– Ну… Подробности как раз я думаю можно пустить, вряд ли вас заинтересуют научные искания моей юности, студенческие попойки или застарелый Эдипов комплекс…
– Доктор Гейзлер!
– Эм… Да. Кайдзю. Эти существа… Они не несут прямую угрозу… – ученый нахмурился, поправляя очки. – У них нет желания нас уничтожить… – осторожно продолжает биолог игнорируя смешок Германна за спиной. – У них нет вообще никаких желаний. Зато есть у создателей! И вот с этими парнями мы и имеем дело, а Кайдзю это как… Оружие. Да! Восхитительное, многотонное, биологическое оружие!
– Доктор, не увлекайтесь. – напоминает маршал. – Парни с той стороны?
– А да… Те парни они… круты. Им нужна наша планета и совсем не цветущим голубым шаром, а той ямой, в которую мы ее и превратили. Они уже пробовали во времена динозавров, но там не получилось и вот спустя каких-то 65 миллионов лет они вновь здесь и им все по кайфу!
– Ньютон прекрати нести чушь! – подает голос математик.
– Это не чушь! Я видел это!
– Это слишком субъективные данные, перемешанные твоим больным воображением с комиксами и дешёвыми киношками, что ты крутишь каждый вечер и мешаешь мне спать… – тараторит математик и тут же оступается на полуслове. – В смысле… Фильмами, про которые ты… каждое утро болтаешь… В лаборатории. Да.
Неловкая пауза задерживается ненадолго.
– Ты должен сделать это вновь. – сухо констатирует мужчина и тут же слышит протест в два голоса.
– Это невозможно! – вторят ученые и тут же переглядываются. Судя по их глазам мнения у них не совпадают в отличии от слов. Пока Ньютон лепечет что-то про свежий мозг Кайдзю с одной стороны, Германн сокрушается о потенциальной опасности подобных контактов.
– Вы вообще понимаете! Он может не пережить еще одного дрифта с этим чудовищем! – не унимается ученый.
– А вы вообще понимаете что в противном случае никто не переживет ничего боле на этой планете, если мы не получим информацию? – спокойно отзывается маршал.
– Я против!
– Меня кто-то слышит? Где я вам новый мозг кайдзю возьму, хей? О боже, я сейчас начну вопить! Я уже кричу!
– Это не обсуждается!
– Будет обсуждаться, если с ним что-то случится по вашей прихоти, маршал. – шипит Германн. Ньют пытается вставить слово. Тщетно.
Это что, Гермс перечит Пентекосту? Да ещё и не потому что, он не принимает его расчеты, а…из-за меня? Ты, что правда… тебе правда настолько не все равно? Я важнее твоих цифр? И кайдзю? Они огромные, о боже, Германн, чувак, они восхитительные, умные сукины дети, потрясающие и они… Убьют всех нас, потому что им так надо… Нельзя, о боже, нужно торопиться.
