Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
– Ньютон, а теперь марш в ванну и с мылом помой рот, – дружелюбно произнес Гейзлер старший.
Ньют пару секунд молча смотрел на отца широко раскрытыми глазами. Потом озадаченно перевел взгляд на Германна. И ещё несколько мгновений рассматривал его.
– Так. Ладно, окей. Папа, что ты уже наговорил Гермсу и почему он такой расстроенный?! Другой вопрос. А что ты делаешь на нашей кухне? – его голос забавно перескочил на несколько тонов вверх.
Джейкоб театрально вздохнул и покачал головой.
– Вот так, доктор Готтлиб, я его растил, любил, всяких лягушек и ящериц домой таскать разрешал, а что мне старости лет выдают? Что это я делаю на его кухне, – с плохо скрываемой улыбкой в голосе жаловался Джейкоб.
– Я не это имел в виду, – проворчал Ньютон. – Герм? – жалобно позвал он.
Германн встретился взглядом с Ньютоном и почти виновато тихо произнес:
– Я пригласил твоего отца к нам и не предупредил тебя. Намеренно, потому что, – он вздохнул, – я, что ж, я… Хотел сделать тебе сюрприз. И это лучше чем купить тебе очередной комикс или поход в кино… Хотя и то и то можно сделать в любое другое время…
Ситуация вышла настолько неловкой, что даже такому спокойному человеку как Джейкобу стало не по себе. Как эти люди вообще умудрились нормально функционировать друг с другом и не умереть от смущения.
– Ох, – пробормотал Ньют. – Ох, блин. Папа!
Он наконец-то стряхнул с себя оцепенение и шагнул отцу на встречу, крепко его обнимая. Гейзлер старший рассмеялся и поцеловал его в макушку.
– Дядя Иллиа передавал тебе огромный привет. Он не смог приехать, – сказал Джейкоб. Ньютон стоял на носочках, чтобы получилось положить голову на плечо, вцепившись ладонями в ткань свитера мужчины.
– Поверить не могу, что ты ничего мне не сказал, пап. И ты, Гермс! Когда ты вообще умудрился? Знаете что, вы оба, кошмар…
Германн наблюдал за ними. Смотрел с какой любовью на лице Джейкоб прижимал к себе сына. С каким почти детским восторгом Ньютон тут же заластился, до хруста в ребрах сжал в объятиях Гейзлера старшего.
– Ой, Герм, а у нас есть что-то покушать, папа наверное голодный после перелета? Да ещё и джетлаг дурацкий. Меня пять дней держал, как я приехал в Германию!
Он рывком подпрыгнул к холодильнику и распахнул его, заглядывая внутрь.
– Ньютон, сядь пожалуйста, я сейчас все дам вам, – тихо попросил Германн.
Ньют замер и посмотрел на него от чего Германн в который раз за день почувствовал, как сильно у него пекут щеки и кончики ушей. На взбалмошном лице Гейзлера было столько нежности и смущения, а ещё любви, что захотелось открыть настежь окно и рассмеяться в холодную ночь. Мой.
Гейзлер кивнул, захлопнул холодильник и стремительно поцеловал в щеку Германна, а потом уселся на стул возле отца, делая вид, что он совсем не краснеет как школьник, которого застукали при первом неловком признании.
Джейкоб ещё как только вошёл на кухню, сразу заметил фотографию, примагниченную к дверце холодильника. Снимок был довольно помятый, складывалось такое ощущение, что его кто-то раз за разом порывался убрать с глаз долой. Но раз за разом распечатанное на матовой бумаге селфи возвращалось на свое законное место.
Если присмотреться, что происходит на этой фотографии, можно безошибочно угадать, кто пытался от нее избавиться, а кто ревностно оберегал ее. На переднем плане было наполовину видно лицо Германна, который усмехался с выражением умиления и почти подросткового ребячества. За его спиной Ньютон с очень сосредоточенным видом, чуть высунув язык пытался собрать воедино столик из Икеи. Из-за уха у него торчал крохотный карандаш с логотипом гипермаркета, а очки криво сидели на носу. По всей видимости сражался он с происками шведского дьявола уже довольно давно, заявив, что справится сам и в помощи не нуждается.
Гейзлер старший беззвучно рассмеялся, когда его сын незаметно, как он думал, попытался отодвинуть фотографию, куда подальше. Германн же, усадив его за стол, чтобы самому передать еду, вернул снимок в центр и поправил его, чтобы не висел криво.
Несмотря на всеобщую усталость, которую ощущали трое мужчин после долгого дня, атмосфера в просторной кухне, которая плавно переходила в гостиную, была спокойной и не напрягающей. Также ощущение удовлетворения после похода, когда за плечами много километров, а ты наконец-то в тепле, накинув на плечи флисовое покрывало. Ноги гудят от усталости, но хочется разговаривать, делиться моментами с близкими людьми.
Ньютон рассказывал отцу об университете, сравнивал его с МИТом, заодно спрашивая как там дела в Бостоне. Германн грел холодные ладони о пузатые бока чашки, Ньютона к слову, его собственную он отдал Джейкобу, потому что она выглядела более презентабельной. Учёный слушал новости о соседях, которых Ньютон знал ещё ребенком, о том где работает дядя Гейзлера, как вся страна готовилась к очередным выборам в сенат.
Германн думал, что вся идея с тем, чтобы пригласить отца Ньюта к ним домой была нелепой, или же он сам будет в этой ситуации нелепым и неправильным. Но он по сути избавил биолога от необходимости представлять его самого перед родственниками. Одна мысль о том, как бы Ньютон переживал перед таким событием заставляла сердце Германна сжиматься. Хотя он и раньше знал, что Гейзлер старший был открытым и понимающим человеком, сейчас же он убедился в этом окончательно.
В реальность его вернул смех Ньютона, который хихикал вместе с Джейкобом. Пальцы Ньюта тронули Германна за ладонь, привлекая его внимание.
– Ой, не могу, – все ещё смеясь, произнес Гейзлер. – Ты счастливый человек, чувак, что не сталкивался со всем этим маразмом в виде избирательной системы Штатов, это факт. Порой я до сих пор не понимаю, как мы прожили там больше двадцати лет…
Германн улыбнулся Ньютону. В этот момент он чувствовал себя как никогда дома, в том самом месте, где он и должен быть. Где его ждут и любят, переживают, если он задержится на работе, а когда появится на пороге, то тут же завалят историями и комментариями. Готтлиб никогда не задумывался о том, что можно ощущать столько тепла под всеми слоями одежды, вокруг сердца, где-то там, где, говорят, душа.
– Вот срань! – отчаянно выпалил Ньют, когда локтем случайно пихнул свою чашку, проливая крепкий чай по всему столу.
Ньютон вообще потрясающе умудрялся портить подобные моменты саморефлексии доктора Готтлиба и его глубокие размышления о концепции счастья, не имея об этом ни малейшего понятия.
Чай стремительно расползся коричневой лужей по деревянной поверхности, опасно подползая к краю. Германн тут же встал и схватил губку из раковины, пока Гейзлер старший подставил свою пустую чашку, чтобы жидкость стекала туда, а не на пол.
Ньютон закусил губу, наблюдая за тем, как его папа на пару с Германном спасают ситуацию. «Простите», только и смог пробормотать он, смутившись то ли от уставшего вздоха отца, то ли от слишком спокойной реакции математика.
– Нам всем пора отдохнуть, особенно тебе, пап, как ты ещё не засыпаешь от джетлага? – спросил Ньют.
В итоге он под чутким руководством Германна постелил отцу в гостиной, отдав ему свою подушку (одну из трёх). А затем зевнул и сонно потер глаза, наблюдая, как Джейкоб ставил на зарядку свой ноутбук.
– Сыграем завтра? У меня здесь есть одна акустическая и Леди, само собой, Гермс наконец-то поверит, что я не только могу истерично вопить, подпевая Секс Пистолс, – фыркнул Ньют.
Джейкоб усмехнулся в ответ и кивнул.
– С удовольствием. К тому же, немного веры в ближнего своего. Доктор Готтлиб наверняка знает, как ты играешь, – заметил он, попутно роясь в своем рюкзаке.
Ньютон вздохнул, сидя на краю дивана.
– Не знаю. Порой мне кажется, что он разобьёт гитару о мою голову.
– Глупость какая, – уверенно ответил Джейкоб. В тот момент из ванны вышел Германн. Его волосы чуть растрепались, а ресницы были влажными после душа.
– Спокойной ночи, мистер Гейзлер, – негромко сказал он, потянув Ньютона за рукав рубашки. – Дай своему отцу отдохнуть, meine Liebe.
После этого обращения, которое так спокойно использовал Германн, лицо Ньютона вспыхнуло розовыми пятнами смущения. Он бросил быстрый взгляд на отца, а потом как-то дергано улыбнулся и крепко его обнял.
– Слава богу завтра не надо на работу. Пойдем погуляем по городу. Все вместе, – сказал Ньютон.
– Конечно. Хороших вам снов, – ответил Гейзлер с улыбкой.
Когда Ньютон, от всей души зевая, поплелся за Германном в коридор, тот растрепал ему волосы от чего биолог тихо хихикнул и что-то сказал в ответ. Джейкоб понимал, что этот момент не для его глаз, но дверной проём их спальни почти напротив входа в гостиную и все было видно. В тусклом освещении ночника Германн остановился и притянул Ньютона к себе, одной рукой запрокидывая его голову в верх, чтобы потом мягко коснуться губами губ. Ньют пару секунд отвечал, а потом забавно дернулся и что-то громким шепотом произнес, почти втолкнул уважаемого доктора в спальню и прикрыл за собой дверь.
Германн тихо рассмеялся, слушая, как Ньютон ворчал что-то непереводимое и смущенное. Математик присел на кровать и похлопал ладонью возле себя.
– Ньют, иди сюда, – попросил он.
Гейзлер тут же замолчал и плюхнулся рядом. Он положил голову Германну на плечо.
– Прости. Я что-то волнуюсь, потому что я не ожидал увидеть здесь своего отца, – негромко объяснил он. – Папа, конечно, знает все, но я никогда никого не приводил домой, он не видел… Не видел меня настолько счастливым или что я вот так могу легко краснеть от одних твоих взглядов и-и-и харош там ржать, – пихнул он Германна локтем под ребра.
Готтлиб зарылся носом в волосы Ньютона, положив руки ему на пояс. Он держал его в объятиях пока биолог не выдохнул, расслабляясь, опуская плечи.
– Твой отец – потрясающий человек, Ньютон. И я благодарен ему за тебя.
– Конспираторы вы, – фыркнул Ньют, чуть повернув голову в сторону.
– Прости. Я хотел сделать как лучше, – шепотом проговорил Герм, целуя нежную кожу за ухом, от чего Гейзлер блаженно зажмурился.
– Не подлизывайся. Но продолжай, – все так же с закрытыми глазами отозвался он.
Ладони Германна скользнули под футболку Ньютона, но делать дальше ничего не стал, просто греясь о него, лениво выводя линии кончиками пальцев.
Германн не знал, как рассказать Ньютону о том, что никогда раньше не осознавал, что у него настолько зияющая пустота внутри. Что с момента первого имейла доктору Н. Гейзлеру она начала заполняться. Со временем, когда сам Германн был уже уверен, что она наполнилась по самые края, в душе находилось ещё место для новых ощущений и тепла.
Он был очень благодарен. И всеми силами пытался это показать.
А Ньютон? Ньютон заснул у него на плече, тихо посапывая, держась за край его рубашки.
Комментарий к Aber du bist immer da mit dem Lacheln
Джейкоб Гейзлер прилетел тем же рейсом Люфтганзы, что и в начале истории Ньютон. В отличае от сына он летать самолётами не особо любит. Ему больше нравятся поезда, есть в них своя прелесть и романтика.
Модель гитары, которую он сконструировал вместе с Ньютом – Red Special, иначе именуемая Красной Леди, потому что её тоже создавали отец и сын. Только те мучались два года, а Гейзлеры быстрее, так как их гнала состояние Ньюта.
Aber du bist immer da mit dem Lächeln (нем.) – but you are always here with a smile (c).
========== Ich will alles, ich will es jetzt ==========
Общие собрания, на котором часто присутствовали все отделы не были чем очень-то необычным, но сейчас ощущалось по другому. Во главе стола за ноутбуком сидел маршал Хансен, который говорил иначе, просто его голос был более хриплый, а возможно, это дрожало горе в его приказах и интонациях в целом, как бы сильно он их не пытался скрыть.
Обычно на таких совещаниях Ньютон от скуки складывал из бумаг динозавров, кайдзю, иногда даже попытался по памяти собрать из отчёта Германна егеря. Сам Готтлиб имел привычку пристально наблюдать за этим, дожидаясь реакции Пентекоста. А она была однозначной. Маршал, по традиции, демонстративно вздыхал, и на мгновение закрывал глаза, перед тем как рыкнуть на биолога, от чего тот аж подпрыгивал и почти валился со стула.
Сейчас Ньютон сидел и, почти не шевелясь, смотрел куда-то вперёд. Радость, которая ещё позавчера искрила на каждом лице, переливалась пузырьками дешевого шампанского, сейчас исчезла, будто и не было никакой победы. Они выиграли войну с монстрами, но битва с бюрократией и с власть имущими была ещё впереди. Последствия давили на них всей своей многотонной мощью.
Без Пентекоста было сложно. Пусто. Не хватало его уверенности, даже когда они стояли одной ногой в апокалипсисе.
– На ваши имейлы сейчас был выслан перечень тем, которые останутся военной тайной, а вы должны будете подписать соглашение о неразглашении информации до среды.
Все как-то невпопад пробормотали «есть, сэр».
– Доктор Готтлиб и доктор Гейзлер, ваши соглашения содержат информацию над чем вы не можете работать в своих научных исследованиях…
– Ха! Это значит, если у меня там будет написано «биология кайдзю», то я сразу иду искать работу в Старбаксе? – довольно громко проворчал Ньютон, после чего получил пинок по ноге под столом от Германна. – Чего?
– Доктор Гейзлер, с вами, в ближайшем будущем свяжутся на счёт детоксикации прибрежных зон от Блу, – ровным тоном сообщил Герк, посмотрев на Ньютона.
Тот кивнул.
– Юридически я буду ещё учёным Шаттердома или?
– Или, док. Ваши пропуски и коды действительны месяц. Так что это касается всех. Две недели на описание всего, к чему вы имели отношение. – предупредил новоиспеченный маршал с должным нажимом. Участники собрания устало закивали в ответ. Обсуждения были здесь неуместны, пора собирать шмотки, китайцы не потерпят своих спасителей в гостях слишком долго. Вечеринка окончена. Сезам!
За пределами совещания народ недовольно загудел. Хуже войны только ее последствия. Работы предстояло много, а заставить себя опять функционировать в том темпе, который задавала война, мало кому хотелось. Как бы то ни было, они оставались людьми, которые либо могли остаться целыми, когда жизнь согнула их напополам, либо ломались молча.
Тендо, витиевато выругавшись себе под, прочитав что-то на экране планшета, глубоко вздохнул и заблокировал его.
Догнав у дверей Германна с Ньютоном, он протиснулся между ними с невероятно несчастным видом.
– Знаете, что бы я сейчас съел? – спросил Тендо, положив ладони на плечи учёных. Они забавно выглядели, случайно выстроившись по росту, начиная от Германна, который был их почти на голову выше, и заканчивая Ньютоном, который уже даже смирился с тем фактом, что ему вечно надо тянуться за чем-то, вставая на цыпочки. О концертах, на которых он бывал по молодости, Гейзлер вообще старался не вспоминать – макушки людей перед глазами не самое интересное, что можно было наблюдать под громкие звуки гитар и барабанов.
– Пиццу? – не долго думая, предположил Ньют.
Тендо, не задумываясь, ответил:
– Пиццу и тут можно найти. Картонную, конечно, в большинстве случаев, но вполне съедобную.
Германн молча покачал головой. Диета этих двоих либо состояла из одного только кофе, либо из кофе и кучи всякой дряни типа пончиков и пиццы.
– Чизкейк, – сказал Чои. – В Сан Франциско было кафе одно, там, господа, вы не поверите, какие были эти чизкейки. Ни в одном другом месте, не было такого мягкого вкуса, – он замолчал на секунду и похлопал ладонями по плечам коллег. – Но это кафе, Fairy king, с такой розовой неоновой вывеской, было на набережной, так что…
Он не закончил мысль, ее и не нужно было озвучивать. Они все пытались отыскать в неясном будущем что-то, что могло вернуть в реальность, когда под ногами боле не содрогалась земля.
Тендо хотел было спросить Гейзлера и Германна, что насчёт них, но кто-то окликнул его, сообщая, что маршалу что-то немедленно нужно от него.
Техник поджал губы и кивнул мужчинам.
– Не скучайте, скоро увидимся, – и заспешил по коридору, растворяясь в толпе.
Ньютон махнул в ответ, печально улыбаясь мысли, что когда это все закончится и их в который раз разбросает по миру, скучать по неугомонному мистеру Чои он как раз будет. А еще по дрянной еде Шаттердома, по скрипучим дверям и бешенному ритму, когда всегда «поздно». Когда успеть почти невозможно и лишь дерзкая надежда помогает сделать рывок и обогнать время на неумолимых часах апокалипсиса. Ньютон будет тосковать по всему вокруг, но больше всего по резкому «Ньютон!», что эхом вот уже семь лет отлетает от металлических стен. Оседает в самом сердце. Ньютон! Ньютон. Голос Германна раздается в голове или он действительно говорит сейчас вслух? Ох уж эти последствия дрифта…
– Эм… Ты что-то говорил? – растерянная улыбка. Удивленный взгляд в ответ. – Ох! Ничего – ничего. Так что бы ты съел сейчас, Герм? – как ни в чем ни бывало интересуется Ньютон, спрятав руки в карманы джинс.
Германн задумался, пропуская вперёд себя группу людей, которые тащили в руках целую охапку разных бумаг.
– Даже не знаю, – пробормотал он. – Мне как-то всё равно, что я ем.
Гейзлер открыл было рот, чтобы начать возмущаться и негодовать, но, в этот момент его сознание пронзило ощущение, будто ледяной водой окатило и запустили морозный воздух внутрь черепа. Перед глазами мелькнула размытая картинка, в которой совсем еще молодой Германн сидел за небольшим столиком у окна. Перед ним на блюдечке была горячий штрудель, на котором медленно таял шарик мороженного, пропитывая тесто сладким сливочным соусом. Германн взял ложечку и аккуратно отковырнул кусочек, тут же отправив его в рот. Он задумчиво прожевал, оценивая вкус, а потом медленно провел языком по нижней губе, слизывая капельки мороженного. Через секунду он просиял и перевел взгляд на стол перед собой. Он попытался скрыть тот факт, что обычные сладости могли его так обрадовать, но лёгкий румянец на скулах выдавал его.
– Штрудель, – совсем тихо произнес Ньютон.
Германн не до конца удивился, скорее всего потому что догадался, откуда он знает. Их сознание было единым ещё задолго до того, как Гейзлер собрал нейромост из мусора.
Он лишь кивнул, улыбаясь больше глазами. Но Ньютону этого было достаточно. Он просиял и зашагал в сторону лаборатории. Как всегда уверенный и непогрешимый. О, Доктор Ньютон Гейзлер!
Лаборатория отдела «К» выглядела точно так же как и пару дней назад, когда над ними всеми висел неминуемый конец и верная смерть. После отмены апокалипсиса остатки научного отдела были в таком беспорядке, что принять это помещение за научную лабораторию было весьма сложно. Скорее на убежище клептомана, так много случайных вещей поселилось там за минувшие семь лет.
Семь лет… Германн окинул помещение взглядом, пытаясь понять, что чувствовал он, находясь здесь, а что ощущал Ньютон. Наверное, грусть и ощущение утраты важной части жизни, необратимых перемен ещё накатит на них всепоглощающей волной. Сейчас было лишь спокойствие, а еще объемная тишина, которая не давила на них, а приятно укутывала.
– Мда, ладно, за что бы тут взяться, – с сомнением протянул Ньютон, закатывая рукава рубашки, попутно доставая спутанные грязно-белые наушники. – Если я вдруг тебе понадоблюсь, швырни в мой бок чем-то, – предупредил Ньют и заткнул уши, врубая что-то тяжёлое и ритмичное.
Германн кивнул то ли своим мыслям, то ли в ответ на реплику Гейзлера, и повернулся к собственному рабочему столу. Почти на автомате он включил ноутбук, чтобы начать готовить отчёты. Сбоку беззаботно мурлыкал себе под нос биолог, не отвлекаясь вообще ни на что. Германн любил это в Гейзлере и дело не в музыке. Ученого подкупала эта увлеченность с которой Ньютон окунался в работу. Быстро, моментально, с головой, без акваланга. Временами казалось, что биолог действительно всемогущ и неутомим. Так видели его посторонние, но лишь Герм знал секрет. Приступы бурной активности, которые Гейзлер старался использовать по полной, сменялись полетами в бездну. И в этой темноте не было ни грамма романтики. В ней ничего нет. Лишь человек, несущийся вниз, словно в нору белого кролика, без возможности зацепиться. Это – биполярное расстройство. Теперь Германн знает. Он подозревает, что скачки настроения и волнообразная активность не единственное что кроется за этим словосочетанием, но с остальным Ньют научился справляться, скрывать, не замечать, как Герм не замечает каждодневную боль в ноге.
В снах Германна, в той удивительной реальности он тоже с тростью и Ньютон так же не в себе. Странно? Ведь сны как правило интроспекция страхов и желаний? Неужели сознанию Герма комфортно видеть их такими? Они смеются, гоняют студентов, нехотя вылазят из кровати утром и как бешенные спешат обратно по вечерам. Они неприлично счастливы и теперь Ньют так же знает это. Он видел их и ему понравилось увиденное.
– Апчи! – Фыркает математик, засовывая нос в коробку с расчетами годовой давности и махом очухиваясь от теплых фантазий.
Документы смотрят на него унылыми числами. Наверно они требуют утилизации. Горы листов исписанных точным почерком, отныне ничего не значащие. Просто цифры.
Доктор Готтлиб тихонько вздыхает, начиная сортировку по коробкам. Утилизация, заметки, высокая значимость. Все в идеальном порядке, как и требует научное знание. Никаких полутонов. Только самое необходимое теоретически и материально.
Герм не любит собирать вещи, даже столь немногочисленные, как бумаги и данные с сервера. Доску и стол, даст бог, ему предоставят на новом месте работы. Не любит вообще передвигаться или переезжать. Хронически. Врожденно. На генетическом уровне. Если бы не война он провел бы всю жизнь подобно своим предкам в родовом имении или в уютном домике в пригороде Берлина, попивая какао рядом с доктором Гейзлером за неспешными разговорами. Хотя… Никаких «или». Только так. Герм этого хочет.
Сколько лет он знает Ньютона? Семь? Десять? Одним словом, целую вечность, так это ощущается. За все это время, Ньютон… Оба они просто галактические идиоты! Потратить столько лет на то, чтобы найти в душе смелости сделать шаг навстречу. Сейчас вся жизнь перед ними, но Готтлиб не намерен ждать. У него просто нет причин и отговорок.
Как спасители Земли вообще могли оказаться столь несмелыми? На этот вопрос у ученого нет ответа, да он и не нужен, потому что Германн все решил. И он сделает это правильно. Нормально. Да! Нормально, как обычные люди, во время мирного времени! Им теперь так можно. Нужно. Необходимо.
Он резко разворачивается на стуле и смотрит в сторону Гейзлера. Тот сидит, низко склонившись над образцом, левой ногой в такт музыки отбивая ритм, время от времени беззвучно вытягивая вместе с исполнителем слова, по всей видимости, на очень высоких тонах. Ну, чтож, если это любовь всей его жизни, значит он готов, прикидывает ученый переступая заветную желтую линию.
***
Когда Германн впервые заикается о свидании, Ньют думает, что ослышался, настолько невнятной и скомканной оказывается речь математика.
– Эм… Я… Мы могли бы провести время неплохо. Не в том смысле, конечно… – прикусывает язык мужчина. – Это выражение ужасно избитое. Я, конечно, подразумевал совсем иное значение. Совсем не потому что мне неприятно с тобой проводить время иначе, но я много думал…
– Чего прости? – биолог стаскивает наушники и устало щурится в ярком свете хирургической лампы. Война закончена, а времени все равно катастрофически не хватает. Еще эти сборы… – Повтори, о чем ты говорил секунду назад.
– Я много думал. Подумал… Ты голоден? – Герм пытается перевести тему. Выходит не очень.
– Нет – нет, раньше. Про время со мной. – Шутливо поясняет биолог, хоть и знает шутки в этом нет. Он не хочет ее здесь обнаружить.
– Ээээ… – Германн тянет время, коря себя за нерешительность. Черт, в его голове это было в сотню раз проще. – Я подумал что нас многое связывает и… Но… Мы могли бы начать все заново. Не так. Это не то, что мне не нравится как было, просто думал тебе хотелось. Мы могли бы попробовать… Чисто теоретически…
– Герм. – Прерывает Гейзлер, заглядывая в смущенное лицо напротив. – Ты меня на свидание пытаешься пригласить или просто бредишь от усталости?
– Да.
– Что да?
– Я приглашаю… Вас. Тебя…
– Черт, можешь не продолжать. – Устало вздыхает мужчина, утыкаясь носом в плечо мужчины. – Это конечно самое дрянное приглашение, но, Гееееееерм… – Ньют довольно мурчит имя любимого и подпрыгивает на месте, заключая математика в объятиях. Прямого и напряжённого как трость в его руках.– Я согласен. Неужели! Да расслабься, чувак. Я не в силах тебе отказать. Конечно идем. Красоту наводить? Идеи? Предпочтения? Костюм надо доставать? Он у меня немного пыльный… Еще с выпускного.
– Думаю можно без костюма. – Лепечет растерянный Герм, осторожно отводя руки биолога, перепачканные в слизи. – Я пока не планировал ничего официального. Прогулка по городу, а остальное посмотрим?
– Отлично. Я подстригу ногти по такому случаю. – Торжественно объявляет Гайзлер, покосившись на ладони в латексных перчатках и вновь прижимаясь к математику. – Останешься на ночь?
– А у меня есть выбор?
– Нет. – Заговорческий шёпот и горячее дыхание под челюстью. Даже без рук Ньютон умудряется сводить его с ума. – Ты его потерял, когда пожал мне руку в этой лаборатории 7 лет назад. – Сообщает хитрый голос. Ньют лишь говорит, лишь дышит, клюет носом в воротник рубашки, пряча испачканные руки за спиной, а Германн уже чувствует как подкашиваются ноги и виной не старая травма. Отнюдь.
– Только не здесь, meine Liebe. В спальне. Сейчас. И без этих грязных перчаток, – тихо звучит голос мужчины и Гайзлер хочет вздохнуть что-то о том, что Герм неисправимый консерватор, но проглатывает возмущение в мокром поцелуе.
***
В темноте каюты тишина. Лишь беспокойный вздох то и дело вторгается в идиллию ночи. Вздыхает доктор Готтлиб, то и дело, переворачиваясь с бока на бок.
– Герм если ты еще раз пошевелишься, я привяжу тебя к кровати. Серьезно, и это не будет иметь никакого эротического подтекста. – Бурчит Гейзлер, кутаясь в одеяло. – Если ты не уснешь, то будешь самым помятым принцем на белом коне, хотя куда уж хуже… – мужчина издает короткий смешок и тут же получает тычок острым локтем в бок. – Молчу. Просто расслабься и все сложится.
– Ньют. – Шепот в потолок. – Ты бывал на свидании? Только честно.
– Я? – Гейзлер наспех прокручивает жизнь в памяти. – Конечно! Чувак, кучу раз!
– Куча раз, в твоей системе исчисления это сколько? – уточняет математик.
– Два. – Признается Ньютон. – С двумя разными девушками.
– И как это было?
– Ужасно! – печальная улыбка и смешок в плечо. Ньютон абсолютно честен. А как могло быть иначе у парня с научной степенью в семнадцать лет, что тащится от рептилий и периодически выпадает из действительности благодаря биполярному! Ньютон до сих пор не может поверить, что все это волшебство между ним и Гермом взаправду. Конечно, Гейзлер не верит в чудеса и прочую магию, только не человек с его образованием, но в лексиконе нет более точных слов, способных описать ту антигравитацию, что подбрасывает его в воздух рядом с одним несносным ученым. – Герм… – мужчина подается к любимому, но слышит тихое сопение рядом. – Ну, как всегда… – вздыхает биолог, устраиваясь рядом. В эту ночь доктору Ньютону Гейзлеру боле не суждено уснуть.
Сон – понятие очень субъективное и в большинстве случаев переоценено. Ньют аккуратно протянул ладонь и легко коснулся виска Германна, неспешно вороша его волосы. Кому катастрофически не хватало сна, так это именно Герму. Он привык вскакивать после первого же будильника, сразу вникая в окружающую ситуацию. У биолога так не получалось, не всегда по крайней мере. Ему надо было швырнуть телефон куда подальше, лишь бы противная мелодия заглохла к чертовой матери, потом, пошатываясь встать, принять душ, влить в себя литр кофеина, который уже давным давно не действует на него, и лишь потом начать соображать. Это в хорошие дни. В плохие… Что ж в плохие дни сон очень переоценен. Кому он вообще нужен.
Пальцы Ньютона мягко перебирали короткие волосы на затылке Германна, ощущение было приятное, уютное. К такому можно привыкнуть.
***
Они договариваются встретиться в городе. Парк у фонтана. Весна. Теплый ветерок. Голубое небо над головами. Классика. Германн не мастер импровизации, только не в отношениях, но Ньютон все равно волнуется как школьник. Словно нет этих десяти лет вместе, понимание с полужеста, долгих взглядов, шуток понятных лишь им, жарких ночей. Словно они не были в дрифте, не спасали мир, словно они абсолютно нормальные. Обычные люди. Обыкновенная жизнь.
Они мечтали о подлинной жизни в серых стенах Шаттердома. Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят шесть дней с погрешностью после запятой. Шестьдесят одна тысяча триста двадцать часов бок о бок. Не считая переписки. Так откуда этот страх и неуверенность? Ньютон любит Герма, нуждается в нем, жаждет этого нескладного человека, наслаждается их разностью, что рождает гармонию, пусть и ясную немногим.
Герм появляется точно за час до полудня. Мужчина так же напряжён и растерян. Он замечает Ньютона, который рассматривает все вокруг, вертя головой, и невольно делает глубокий вдох. Для всего есть первый раз. Он не всегда должен быть провальный, как, например, их первая встреча. Могло быть и лучше, но это не повлияло на конечный результат. Результат, в которым они оба здесь, на заре мира без войны, на пороге весны, что все ещё робкая, но уже ее нежность нельзя лишь сморгнуть.
– О, чувак, ты снял жилетку? Круто! Я смотрю, ты подготовился, – Ньютон просиял.
– Да. Я подумал, что сегодня действительно тепло и… ты часто говорит, что она старомодная.
– Свидание, жилетка! Да ты меня балуешь! – Улыбается Гейзлер, пряча руки в карманы.
– Да. Вроде того. – Тихий смешок и нервный взгляд под ноги. Герман так же не в своей тарелке.
Они стоят еще несколько мгновений, созерцая друг друга, прежде чем неторопливо зашагать вдоль цветущих деревьев. В городе нет часов с обратным отсчетом, нет лязга стали, расчетов, колб, проводов. Кажется, будто этого мира совсем не коснулась война, словно она была лишь в головах этих двоих. Солнце греет, деревья набирают цвет, а воздухе раздается шелест травы, далекие звонкие голоса, из прошлого, что никогда не станет явью.
Их шаги на редкость сдержаны. Ньютон ловит себя на том, что нет-нет, но норовит обогнать Германна. Ему не хочется смотреть вперед, созерцать сочную траву, небо, фонтан, притаившийся вдалеке. Биолог обгоняет и пятиться вперед спиной, ведь все что он хочет видеть – это Герм. Великолепный доктор Готтлиб, топающий по узкой мощеной дорожке, который морщится от непривычно яркого солнца и тихонько мурлычет в такт музыке, что вырывается из открытых окон танцевального зала. Ньют хочет видеть иного Герма. Узнать и привыкнуть к нему во всех проявлениях и эта сторона ему определенно нравится.
