Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Добравшись к себе домой, Гейзлер начал на ходу расстёгивать ремень, прыгая на одной ноге, пытаясь вспомнить где его часть вещей, которая ещё не перекочевала к Германну в квартиру.
– Так, что здесь у нас, – бормотал себе под нос он. – Три одинаковых пары черных джинс. Как оригинально, Ньют. И все порваны на коленях, Gott, Гермс меня убьет…
В течение пятнадцати минут в пустой квартире, которая выглядела как заброшенный склад, доносилось лишь тихое пыхтение биолога, стоящего перед зеркалом. Он критически себя осматривал, пытаясь убедить, что все хорошо, и Германн даже любит его мягкий живот.
Футболка с Чужим? Футболка с Пинк Флойдом? С Боуи? Ее Ньютон держал в руке несколько мгновений, но потом от отбросил в сторону. Она с блестками. Германн ему точно в горло запихает вилку… С тихим воем, мужчиной раздосадовано пихнул ногой чемодан.
– У меня есть костюм…нет, в нем на вручение Нобелевской впору идти. Гермс ведь не собирался делать из этого настолько официальное событие?! Конечно… Это просто ужин, мы же часто куда-то ходим.
С сомнением он достал черную рубашку и покрутил ее в руках. Она ему нравилась, с воротником, на уголках которого были золотые вставки. А к рубашке он обычно надевал темно-синюю жилетку, которая сейчас с трудом застегнется на нем, грустно подумал мужчина.
Ньютон тяжело вздохнул, уносясь мыслями куда-то очень далеко, в Гонконг, думая, переживал ли тот Гейзлер в подобной ситуации.
– К черту все. Он и так знает, кто я на самом деле, – со вздохом решил он. – Хуже чем пижама с динозаврами уже не будет.
В итоге доктор Гейзлер запыханно выбежал обратно на улицу, кутаясь в свое пальто, потому что для его любимой кожанки было уже ну совсем холодно. До шапки его ещё гордость не опустила. Когда подъехал убер, Ньютон мельком кинул взгляд на свое отражение в стекле. Черный пиджак, а под ним кремовая футболка с надписью I drink tears of my enemies for breakfast, джинсы и ботинки горчичного цвета. Возможно, Германн только слегка закатит глаза и не прокомментирует драные штаны.
Наблюдать за вечерним Берлином совсем не так, как идти по этому городу днём, хотя Ньютон думал, что уж место, где он родился будет хорошо помнить. Но в голове балаган из не своих воспоминаний, неоновые вывески на немецком, что смешиваются с китайским, переливаются цветами и горчат привкусом пыли во рту.
Ньютон неосознанно сравнивал Берлин с Гонконгом, отдавая отчет, что делает это, опираясь только на ощущения другого Гейзлера. Потому что сам там никогда не был.
Будучи в Америке он часто вспоминал шумную столицу Германии, хотя ее какофония была совсем другой, чем в Бостоне. В Америке все отличалось, выглядело больше. И одиноко, подумал Ньютон. Он очень любил работу в МИТе, с удовольствием бы показал Германну свою бывшую лабораторию и огромное окно с видом на кампус. Но именно Массачусетс стал местом где ничтожность, глупая несущественность ощущалась особенно остро. Возможно поэтому Гейзлер был даже рад тем реальным снам, что пробрались в его сознание и звучали сотнями голосов и наречий.
Берлин же говорил на его немецком. На немецком, который звучал в три раза быстрее, чем во всех остальных Бундесландах, и большинство немцев болезненно морщились, как только слышали обрывки слов, выдаваемые этим акцентом. Ньютон понимал Берлин и довольно улыбался, используя его язык, смешивая со своим скачущим ритмом и подачей мыслей. Они идеально подходили друг другу, два непостоянных, всегда меняющихся, стремящихся вперёд индивидуумов.
Гонконг он видел по вечерам, когда тот Ньютон выходил за пределы Шаттердома, иногда потянув с собой Германна. Никогда не спящий город, не прекращающий низко гудеть тысячами машин, мопедов, автобусов. А над головами полуразрушенные здания и спутанные линии электропередач. Город качал энергию, как загнанное сердце, этим и будучи похож на Берлин. Живой и отчаянно добивающийся движения вперёд.
Когда отец того Германна предложил построить береговую охранную стену, математик, не веря своим ушам напомнил, что они немцы. Они уже строили стену. Они сами разрушили, празднуя ее крах.
Берлинская стена тянулась через город неровным уродским шрамом. Сейчас же остались фрагменты сплошь покрыты граффити, яркими, броскими, многословными в своей немой экспрессии. Они отражали победу над тем, что готово было нести боль и разруху долгое время.
Ньютон понимал Берлин. Покрыл себя татуировками монстров, которые в одной из реальностей были настоящими, приносившими боль и разрушения, и в тоже в время великолепными, неуязвимыми, иными. Тот Ньютон со своим Германном ещё будут смотреть на руины их мира, зная, что они к этому причастны, пройдет время и на стенах зданий появятся граффити с иллюстрациями битв и побежденных монстров. А пока они бессильно скалили зубы на коже Гейзлера.
После Америки Берлин казался Ньютону маленьким и уютным. После его острого одиночества в Бостоне, ему хотелось кричать во все горло на каждой улице, возле каждой площади, я нашел его, он здесь, мы здесь! Я и Германн, мы здесь, в городе, который казался мне моим по праву рождения, но обрёл его я лишь сейчас!
Ньютон удивлённо моргнул, когда машина притормозила на светофоре. Он подсознательно сравнивал Гонконг с Берлином не просто так. Толпы людей, визг тормозов здесь не причем. Дело в том, что это единственные города, в которых они были по настоящему счастливы, деля это ощущение на двоих.
– Рад, что вам так нравится город, – неожиданно произнес водитель. Ньютон аж подскочил и покосился в сторону мужчины.
– Ась? – пролепетал он.
– Я говорю, хорошо, что вы так отзываетесь о городе, я под…
Ньютон издал жалобный звук и тут же перебил его.
– Я говорил вслух? Все это время?
Водитель оторвался от дороги на секунду и посмотрел на Гейзлера.
– Не все, но бормотали довольно громко.
– Scheiße, – выдохнул Ньют, закрыв лицо одной ладонью. – Извини, чувак, я эмм, у меня эмоциональный день сегодня. Сплошные потрясения.
Когда Ньютон выбрался наружу и прикрыл за собой дверь машины, он тут же заспешил, зная, что уже опоздал из-за пробок на дорогах. Он готов был себе отвесить подзатыльник, но вместо этого со всех ног бежал вперёд.
Когда иностранные коллеги просили Германна описать Берлин, математик обычно говорил что-то в стиле: чудесный город. Город с центром и окрестностями. Видели такое?
Смех и умиление в ответ. Глупый вопрос – глупый ответ. Общество – Доктор Готтлиб: Один – Один.
Если у Германа спрашивали, каков его Берлин, доктор Готтлиб как правило думал о том, чьим Берлину так и не суждено стать.
Берлину никогда не стать фантазией Гейне, он слишком многотонный в своей вульгарной новизне. Берлин не найти в нищем квартале Ремарка. Берлину никогда не обернуться похмельной мечтой Гессе. И лишь в самых безумных фантазиях нереализованного художника из Вены Берлин шагает триумфальным маршем Вагнера. У Берлина нет той блестящей аргументации Хайдеггера, потому что Берлин заикается. Он, как дитя, стесняется голого гротеска Отто Дикса и стыдливо теребит чулки сквозь стрелки чиновничьих брюк.
Берлин скрывает свои раны, наспех стянутые небрежной рукой новой власти. Он хотел бы стать лучше, но вот незадача, лучше уже некуда.
Для туристов Берлин видится блестящим мужчиной в смокинге, хитрым стариком с тысячей масок, томной женщиной в дыме подпольного кабаре. Но для Германна Берлин – вечная девчонка в рваных джинсах и наушниках. Никто не знает ее настоящего имени, ведь она никогда не отвечает на вопросы. Она вовсе не зазнайка, отнюдь… Берлин просто не слышит. Она оглохла от страха, и с тех пор крик – ее единственная музыка.
Берлин легко узнать. Она дуновением ветра промчится мимо вас по шумной улице. Встретит взглядом в кафе под железнодорожным мостом с мигающим светом. Крикнет «Хей!» в триумфальной арке, и не дождавшись эха зашагает прочь. Ответы ей безразличны.
Берлин не ходит в оперу, на выставки в Шарлоттенбург, ей плевать на Sphere, притаившийся на вершине телебашни. Ей не нужны эти куцые сооружения, чтобы увидеть себя. Ей даже не нужны крылья, ведь у нее антигравитационная улыбка.
На Берлин надо смотреть с высоты, чтобы заметить эту хрупкую девочку среди толпы черных плащей. Доктору Германну Готтлибу нравится наблюдать за столь несуразным созданием, а Берлин с радостью открывает свои немые секреты терпеливому ученому. Ей нравятся такие собеседники. Берлин хороша в свете ночных огней и столь же уязвима.
К девяти вечера ресторан Sphere наводняет публика. Люди стремятся увидеть маленькое шоу, что разыгрывает Берлин каждую ночь, уже восемьсот лет. Ее реквизит за эти годы изрядно поистрепался, но публика благосклонна к сиротке.
– Герр Готтлиб. – тактично кивает официант. – Ваш столик.
Доктор проходит по привычному маршруту, минует барную зону, зону для некурящих, чтобы опуститься в удобное кресло у самого стекла. Официант жестом предлагает убрать другие кресла, дабы избавить ученого от внезапных собеседников.
– Оставьте. Я не один. – Останавливает Герм и впервые за несколько недель закуривает. Берлин стеснительно улыбается мужчине из-за зигзагов дыма. – Рад тебя видеть. Скучал. Хочу тебя представить кое – кому. – шепчет док, коротко поглядывая на часы. Берлин радостно кивает в ответ и тычет в винную карту. – О нет. Тебе еще рано. – парирует мужчина, на что Берлин лишь многозначительно вздыхает и обиженно задирает нос.
Ньютон как и предполагается, опаздывает. Ученый вваливается в переполненный ресторан и тут же сталкивается с внимательным персоналом, оберегающим комфорт гостей.
– К сожалению на этот вечер мест нет!
– Меня ждут. Черт. – Ньют перехватывает промокшее пальто, поправляет запотевшие очки. Он еще не отошел от спешки. – Столик номер… Чувак, меня ждет доктор Готтлиб!
– Вы его студент? – подозрительно интересуется официант.
– Нет, блин! Я его мама! – вспыхивает Гайзлер и тут же прикусывает язык. – Мы… Эм… Друзья. Близкие. Он ждет меня. Реально, чувак. Я стремно выгляжу, но ему это по кайфу.
Молодой мужчина еще раз «сканирует» гостя взглядом, но решается проводить посетителя.
– О Герм…! Кое – как прорвался! – начинает Гейзлер, плюхаясь напротив друга.
– Доктор?
– Все хорошо. Я ждал его. – уточняет Готтлиб, прежде чем отослать обслуживание.
– Три кресла? Мы ждем кого-то? Надеюсь не твоего папашу. – ухмыляется биолог, оглядывая многолюдный зал.
– Нет. Я хотел тебя кое с кем познакомить. Ньютон Гейзлер, знакомься это Берлин… – мужчина многозначительно обводит ночную панораму за стеклом. – Берлин, ты можешь звать его просто Ньют. – тихо добавляет он, и девушка в третьем кресле многозначительно улыбается.
– Ага… – выдыхает Гайзлер, впиваясь взглядом в электрическое море, что ворочается внизу. Он не видит Берлин. Он смотрит на город.
– Знаешь, Ньютон, в Берлине не живет ни одного ангела. – начинает математик, пробуя ликер в качестве аперитива. – Вендерс как –то снял про них фильм и они испугались что их обнаружат. Ну ты понимаешь, они прячут огромные крылья под пальто… Теперь они лишь спускаются на крыши домов, чтобы…
– Герман, прости… – Ньютон растерянно улыбается другу. – Ты давно тут сидишь? – ученый указывает на бокал в руке напротив.
– Ты не веришь в ангелов? Или ты не знаешь Вендерса? – добродушно улыбается док. – Дамиэль… Ты его не знаешь, но Берлин с ним знакома… – как ни в чем не бывало продолжает мужчина. – Он как – то сказал: «я не знаю, существует ли судьба. Но я знаю, что существует возможность принять решение». В общем, Ньютон. Я хочу предложить тебе принять решение… Решить… В общем переехать ко мне. В квартиру. Насовсем. Со всеми вещами. В свою пользу отмечу, что уже освободил стеллаж для твоих комиксов. Даже два. – выдает Германн, так и не решаясь взглянуть в зеленые глаза напротив. – Черт. В моем воображении все это звучало более убедительно…
Ньют забавно дернулся, вдохнув полной грудью, ещё где-то на середине монолога Германна, но так и не выдохнул, даже когда учёный замолчал, смотря ему в глаза.
Порой бывает ощущения звона в ушах, противного, внезапного, оглушающего. После такого кажется, что вату запихали глубоко в ушную раковины и пытаются что-то донести, не давая возможности достать эту злосчастную вату.
Ньютон моргнул несколько раз, на задворках сознания подумав, было ли в ресторане так тихо или все замолчали, услышав их разговор. Они что подслушивают?
Выдох! Выдох такой же важен, как и вдох, Ньют, следует об этом помнить. Если не выдыхать, начнется паническая атака.
Гейзлер громко втянул носом воздух и медленно его выпустил через неплотно сжатые губы. Он сейчас начнет вопить. Ньютон ощущал, как в горле зарождается вопль, а пальцы мелко задрожали.
Со стороны он, должно быть, выглядел бледным и очень перепуганным. Совсем как оленёнок, выскочивший перед машиной посреди дороги сквозь лес.
Германн же почувствовал как по спине пробежал холодок, а сердце пропустило удар. А затем забилось очень быстро, с каждым ударом словно пытаясь разбить на мелкие острые кусочки его грудную клетку. Чтобы он подавился осколками и умер от потери крови высоко над землёй с панорамой на город.
Если Ньютон сейчас скажет нет, он и так умрет. От боли. И дурацкое сердце, которое он, не задумываясь, вырвал из груди и протянул на раскрытой ладони Гейзлеру, соскользнет и в тишине упадет на пол, где его раздавят безразличные прохожие, торопясь по своим делам, насладившись зрелищем.
Ведь он даже не подумал, что Ньютон скажет нет. Все же шло хорошо, почему тогда… Быстро? Mein Gott, alles ist so schnell, es ist wieder so früh! Германн захотел закрыть лицо руками, чтобы не видеть, как Ньютон вскакивает со своего места, срываясь на ноги. Сейчас он что-то скажет или вовсе ничего, потому что не терпит, когда ему говорят что делать, а после этого понесется к двери, быстро, спотыкаясь о собственные ноги. Ньютон, нет, прошу, останься!
Его стул с оглушающим скрипом отъехал назад. В приглушенном освещении ресторана мелькнули голые коленки Гейзлера, которыми он светил в дырках на своих темно-синих джинсах.
Gott, что я натворил, пронеслось в голове Германна.
– Да, – чуть слышно произнес Ньютон. – О боже да, Гермс, место для моих комиксов?! А фигурки? У меня их полно, и они до сих пор в коробке, потому что мне было грустно и не хотелось их расставлять в той жалкой пародии на квартиру, они тебе понравятся, Годдзила, две, кстати, Чужой, модель Энтерпрайза, боевые роботы из тех допотопных фильмов, о боже, а мои книги по биологии? А место для серф доски? Я её ещё не забрал из Бостона, но это на будущее, и как на счёт консоли? Мы же купим ее? Пожалуйста, будешь со мной играть в Кредо Ассасинов? Герм, это замечательная игра о разных эпохах… А мне можно спать с тобой на одной кровати? Если нет, то тоже окей, есть диван в гостиной, можно и там! Или в спальнике… У тебя есть спальник? Для походов такой? Надо заказать или в Икеи может… Мне кажется, я гиппервинителирую, помоги мне, – выпалил Ньютон на одном дыхании.
Германн испуганно замер, неотрывно смотря в зелёные глаза напротив. Его мозг медленно воспринимал информацию. Ньютон навис над ним, будучи таким же бледным, как и он сам. Повисла тишина, а через мгновение к ним подскочил кто-то из персонала.
– Доктор Готтлиб, все хорошо? – озадаченно спросил он. На что Германн лишь едва заметно кивнул.
Ньютон же медленно расплылся в широкой улыбке и развернулся к официанту лицом. А потом хлопнул его двумя ладонями по плечам, напугав мужчину до полусмерти, и радостно выпалил:
– Шампанского! Я требую шампанского немедленно, нам и всем желающим здесь! Я плачу! – выкрикнул он. – Я самый счастливый засранец на этой планете, ясно?!
– Ньют, ты знаешь, сколько здесь людей, – озадаченно спросил Германн, время от времени кидая взгляды на обалдевшего официанта. – Много.
– И чё? – не понял Ньютон. – Я хочу каждому рассказать, что ты! Добровольно! Позвал меня! К себе жить! Вы прикиньте?! – встряхнул он бедолагу, словно тот груша в период сбора урожая. – Доктор мать его Готтлиб пригласил доктора Гейзлера жить с ним! Всем шампанского!
– Ньютон!
Гейзлер прищурился и обвел взглядом ту часть ресторана, в которой они находились.
– Ладно не всем, а только нам и во-он тому чуваку. А то он один сидит за барной стойкой и скучает. И вдруг он не расслышал, что я буду жить у Гермса. Вы меня поняли? – обратился он к официанту, который был готов провалиться сквозь землю. Да так чтобы выпасть где-то в районе Новой Зеландии.
– Ньют, Liebe, отпусти молодого человека. Он в конце концов за шампанским нам должен пойти, – Германн предупредительно коснулся за локоть Ньютона от чего тот сразу аж отпрыгнул от парня.
– Ты прав! Боже, что за вечер, я с тобой согласился! Сначала мы с самого утра чуть не опоздали в универ из-за того, что ты не мог выпустить меня из кровати.
– Ньютон, не кричи, – пролепетал Германн, усаживая его обратно на стул. Гейзлер покорно плюхнулся в кресло и чуть тише продолжил. – Потом ты весь такой очень горячий и крутой прибегаешь ко мне в лабораторию, хватает меня за шиворот и такой О, Ньютон, ты…ммх!
Германн резко зажал ему рот ладонью.
– Ньютон Гейзлер, я сейчас передумаю и ночевать ты будешь на коврике возле двери! Со стороны подъезда! – Германн очень пытался выглядеть грозным, но предательски алевшие щеки и кончики ушей его выдавали. Ньютон что-то промычал в ответ, но из-за руки на губах ничего не было слышно. Готтлиб закатил глаза.
– Я говорю нет там коврика у тебя…у нас! Ха, теперь я могу говорить у нас, – тут же просиял Ньютон. – можно мне спеть? Я хочу что-то спеть от передоза ощущений! Нет, сначала в Твиттер, о боже, мои подписчики обалдеют от этой новости, о, шампанское, vielen Dank! И тому парню, – он махнул в сторону барной стойки, чуть не выбив поднос из рук официанта.
Германн закрыл на секунду глаза, все ещё ощущая, как загнанно колотилось сердце. Ещё бы мгновение – и он не выдержал бы.
Стоит отметить, что и водителя убера не миновала всеобщая эйфория Гейзера относительно предстоящего переезда. Биолог то и дело порывался нарушить тишину авто рассказом о том, какой он счастливый парень и что виновник этого, вот этот очаровательный, сногсшибательный, крышсносительный, супер гениальный мужчина… с кислым лицом и грозным прищуром.
– Молчу – молчу! – Осекается биолог, едва раскрыв рот. – Клянусь именем Яна Вилмута!
Германн лишь коротко хмыкает в ответ, откидывается на сиденье. В голове математика проносятся тысячи возможных ситуаций, образов, фантазий. Это называется последствия, но Герм сейчас слишком взволнован, чтобы категорировать. Еще бы! Не так-то легко соображать, когда мозг подбрасывает жаркие картинки с любовью всей твоей жизни. Ньютон, распластанный, на теперь уже их общей кровати, вздрагивающий от нетерпеливых прикосновений. Подслеповатый взгляд без очков, поцелуи-укусы и короткий вздох. В постели великий биолог не такой прыткий, как в лаборатории и Германн сходит с ума от этой невинной кротости.
Он точно не сдержится. Он готов накинуться на Ньютона прямо сейчас, но ночные тянучки и чертов убер… Почему они не в машине Германна? Математик тяжело выдыхает.
– Все хорошо? – подает голос Гейзлер, заметив смятение доктора Готтлиба.
– Даже слишком. – Шепчет ученый и улыбается одной из своих сдержанных улыбок, но заалевшие щеки выдают с головой.
– Ох… Я понял. – Также смущенная улыбка. – Мы уже близко. Сейчас все будет. Семь минут.
– А ничего если это будет без свечей, лепестков роз и долгих признаний? – Не уточнение. Предупреждение, ведь сегодня Герм не будет церемониться. Сейчас он просто не способен на это.
– Думаю, я переживу такое, на первый раз. – Добродушно смеется Ньют в шею мужчины, от чего тот подскакивает как наэлектризованный. – Ой. Спокойно, доктор… Спокойно.
– Прости. Не выйдет. – Признается Готтлиб, целомудренно касаясь руки биолога. – Даже не проси, Liebling.
Комментарий к Heute ist ein guter Tag um glucklich zu sein
Heute ist ein guter Tag um glücklich zu sein (нем.) – сегодня хороший день, чтобы быть счастливым. (М. Раабе)
Mein Gott, alles ist so schnell, es ist wieder so früh! (нем.) – боже мой, все слишком быстро, слишком рано!
“Вышеупомянутые исторически личности жили, творили и отошли в мир иной где угодно, но не в Берлине.”
========== Fur immer ist unser Heute ==========
Ньютон Гейзлер тысячу раз представлял закрытие разлома. День, когда обратный отсчет на пути к концу человечества будет остановлен. Ньют думал что будет счастлив и пьян. Биолог не представлял, что именно он сможет найти рецепт спасения этого мира. Он просто делал то, что считал нужным, как и все вокруг.
– Чувак! Я без сил! Вся эта беготня! – слегка навеселе после стихийной вечеринки Гейзлер тащился в лабораторию, точнее сказать Германн тащил уставшего друга.
– Да уж… – поморщился математик закидывая ногу на небольшой диван в лаборатории.
– О чувак, ты лучший! – отсалютовал разморенный мужчина.
– Кто бы сомневался… – Готтлиб по привычке хотел было начать ворчать, но резкий рывок за руку и горячие губы в его холодной ладони заставили прикусить язык. – Ньют…
– Спасибо что со мной. – шепчет биолог в самый центр, где расходятся линии предначертанные судьбой человеку. – Полежишь? Места хватит на двоих.
– Я бы хотел кое – что проверить.
– Сейчас? Ох… ну возьми лэптоп и сделаем это вместе. – предлагает Ньютон, прекрасно зная, что Германн не изменит своему стилю. – Я пока послушаю музыку, – соглашается ученый и уже через несколько минут проваливается в сон под нестройный звук панковских гитар.
– Что за музыка? – вздыхает док, поправляя наушники на друге. – Три аккорда и пол бита! Будто Чака Берри уронили в миксер! – пожимает плечами мужчина, направляясь к огромной доске.
Германн ни на что не променяет старую добрую доску и мел. Привычное шуршание грифельной поверхности в унисон мыслям, черная пустота, открытая для самых невероятных предположений, податливая текстура мела, сухость пальцев после долгой работы и белая пыль на полах пиджака и манжетах. Это не заметит ни одна проекция, ни один сенсор.
Вы спросите: автор технологий против технологий? Отнюдь. Германн вовсе не ретроград, но его мозгу нужны безотказные инструменты, он не может заставить свой разум подождать. Поэтому ученый то и дело вскакивает на лестницу, стирает вычисления. Новые символы изящным почерком ложатся на вытертые пятна. Скорость мысли обгоняет пальцы и Германн с рычанием перелистывает полотно и вновь карабкается по скрипучим ступеням.
Математик так старательно выписывает константы и переменные, буквально вдавливая кусочек мела в поверхность, что тот не выдерживает и отскакивает, оставляя противный скрежет ногтя о доску.
– У тебя мел упал, – раздается спокойный голос из-за спины и доктор опасно вздрагивает на краю лестницы, кое-как ловя хрупкое равновесие.
– Мако? – мужчина удивленно моргает в затылок девушки, что сидит за его столом.
Ровная спина, напряжённые плечи, руки, что блуждают по расчетам забрызганным кайдзю блу. Мако не произносит ни звука. Молчит, но Германн знает эти беззвучные слезы. Он слишком хорошо помнит эту молчаливую напуганную девочку с глазами, словно из мрака вселенной. Она случайно очутилась здесь, ее жизнь была задумана иначе. Большая, счастливая жизнь, что рухнула под лапами монстров, словно карточный домик. Как все жизни обитателей Шаттердома.
– Мако. Фисташка. – Произносит еще раз доктор Готтлиб, тихо спускаясь на грешную землю из своего математического уединения. – Мне так жаль.
Это все, что может сказать сейчас Германн. Ему действительно жаль. Жаль Пентекоста, жаль павших пилотов, жаль мир, которому таким трудом далась эта победа, и конечно Герму жаль Мако. Он не будет распространяться об этом вслух. Мако умная. Ей известно значение слов и было бы жестоко окунать ее в омут сочувствия и бесполезной скорби. Ведь по мнению Германна дети не должны скорбеть.
Да, именно дети, ведь Мако навсегда останется ребенком как для доктора Гейзлера, так и для Готтлиба. Их маленькой племянницей. Семьей, что математик утратил еще в детстве, как и мисс Мори, но иначе. Германн не терял родных в физически, но та эмоциональная пропасть, что зияла в семье Готтлибов оказалась непреодолима.
– Зачем ты это пишешь? Ведь война закончилась? – голос Мако звучит так же, как и семь лет назад. Пытается звучать. – Или очередное озарение?
– Этооооо… – математик обводит лабораторию взглядом: части кайдзю в колбах с раствором, хирургический стол заваленный грязными инструментами, коробки с бумагами, пара рабочих столов, игровой автомат и другие причуды доктора Гайзлера, его взъерошенная макушка из-за спинки дивана, испещрённая доска. – Это привычка. Весьма застарелая, моя дорогая. – Германн улыбается одними глазами, ведь улыбки в этот момент явно не уместны.
В углу лаборатории раздается подозрительный шум, так если бы уважаемый доктор Гейзлер чуть было не упал во сне на пол.
– Фисташка! – Хриплым спросонья голосом произнес Ньют, подрывается с дивана и одним махом оказывается верхом на столе друга. – О! Ты наша маленькая спасительница! – разгоняется биолог и тут же ловит неодобрительный взгляд Герма. – Эм… Ты как?
– Мы как раз говорили о привычках, доктор Гейзлер! – ловко меняет тему математик, позволяя Мако промолчать. – И о ваших в том числе…
– О! – Ньют заинтересованно ерзает на столе. – Вы меня путайте с кем-то вроде себя, доктор Готтлиб, я не старикан, что бы иметь привычки. Мы рок – звезды весьма непостоянные натуры, но что вы об этом знаете, доктор…
– Ой стоп. Ребята, хватит. – Девушка еще не улыбается, но голос становится звонче, ведь она угадывает интонацию этих двоих. – Хватит использовать такие пафосные обращения. Я знаю, что между вами происходит…
– Доктор Готтлиб между нами что-то происходит? – театрально интересуется Ньют и для важности поправляет очки.
– Не знаю о чем вы, доктор Гейзлер. – подыгрывает Герм.
– Да все знают! – Мисс Мори театрально закатывает глаза. – Что вы парочка!
– Парочка? Кто? Я и Герм? Охооо, а вот это серьезно. У тебя есть какие –то доказательства? – не унимается биолог, прижимая ладонь к груди. – Фотки, переписка недвусмысленная…
– Переписка? Зачем? Да я кучу раз видела, как вы целовались! – щеки девушки розовеют, как в прочем и лицо Германна рядом.
– А вот подглядывать нехорошо! Мы не этому тебя учили, Фисташка! – смеется Ньют, перебираясь обратно на диван и дружески похлопывая по подушкам рядом. Диван небольшой, но места для троих хватит.
– Вот именно! Ты, в частности, меня научил препарировать селезёнки и собирать всех лягушек в округе!
– А как иначе? Что за ребенок без домашнего животного! – спросил Ньютон с таким видом, будто говорил о самых очевидных вещах.
– А кто мне внушил, что математикам нельзя сладости?
– Так вот куда пропадали мои кексы?! Ньют! – встревает Германн.
– В его оправдание скажу, что ели мы оба и на скорость.
– Так вот куда крошки в чертежах! – Новая информация явно вносит ясность в воспоминания математика.
– Ой, Герми… – посмеивается Ньют в ответ на возмущенную физиономию математика. – А помнишь, я штаны твои реагентом облил, отдал в прачечную и они сели? А других у тебя не было… Почему кстати? Ах да, я все запорол! Ох, чувак… у меня снимок вроде сохранился! – биолог смеется уже в голос и Мако так же не сдерживается. Хихикает, вспоминая великого и ужасного доктора Готтлиба разгуливающего по Шаттердому в коротких обтягивающих штанишках.
Математик вновь краснеет, но не огрызается. Он даже не в обиде. Нельзя обижаться на воспоминания, тем более на столь сокровенные и дорогие. Эти простые мысли из прошлого греют сердце, получше унции вискаря и электроодеяла. Именно душевное тепло, то, чего им так не хватает в серых стенах Шаттердома. Германн ловит, собирает и хранит ту теплоту, что изредка проскальзывает в этот мир сквозь те странные сны. В них все идет своим чередом. Все правильно. Над головой бесконечное небо Берлина, рядом Ньютон. Он спокоен, заботлив, любим и абсолютно счастлив. Почти как в этой реальности, только в тысячу раз лучше.
Ньют лепечет что-то на ломанном немецком, Мако смеется в ладонь и Германн согласно кивает, даже не вникая в смысл. Сейчас для этого он слишком расслаблен. Рядом Ньютон и их маленькая Фисташка и пусть в действительности эти двое лишь коллеги для мисс Мори, но вроде не чужие друг другу люди. Да. Это хорошо. Это почти нормально.
Доктор Готтлиб не замечает, как голос его Ньютона сменяется торопливой речью Гейзлера, что перебирает ногами по улице Берлина. Германн здесь тоже с тростью, но шаг его быстрей и шире. Всему виной перманентное умиротворение до кончиков. Герм улыбается в закатных лучах. Солнце здесь совсем иное, нежели в дождливом небе Гонконга. Знакомое, но бесконечно далекое, как сама жизнь. Любимый голос сменяется лицом. Ньют, но будто много лет спустя. Он уже видел этот образ… Герр… Мистер Гейзлер? Мужчина похлопывает сына по плечу. Ньютон краснеет и пропадает. Остается вновь лишь его неповторимый голос. Но на этот раз это не отвлеченная болтовня. Он зовет Германа, будто потерялся. Очень давно.
– Ньют! – математик очухивается внезапно, моментом ощущая дискомфорт от подобных пробуждений. Мужчина оглядывает лабораторию. Никого. Мако? Ньютон? Они были рядом всего мгновение назад. Смеялись, разглядывая редкие фотографии из лирических закромов Гайзлера. Как он мог задремать в такой момент?
Мужчина пытается подняться, но нога отдается жгучей болью вкупе с нарастающей мигренью.
– Черт… – Готтлиб морщится, но таки поднимается с дивана. Похоже, все хуже, чем он думал, тошнота вперемешку с паникой! Это-то откуда взялось? Германн конечно комплексует из –за физической неполноценности, но чтоб бояться такого? Ученый пытается привести мысли в порядок. Тщетно. Последствия дрифта не позволят. Слишком короткий промежуток. Они еще нуждаются друг в друге. Не просто как откалиброванные сознания. Естественная привязанность, помноженная на сотню в кубе превращается в неотвратимость. Бессознательное стремление, как обратная сублимация. Германн не сможет думать, пока не обнаружит Ньютона. Он должен сделать это и как можно скорее.
Гайзлер попадается этажом выше. Всклокоченный, с мутным взглядом и испариной на лбу.
– Ньютон! – Математик бросает к другу. Небрежно хватает за воротничок рубашки, касается влажного лба губами. – Я уснул. Прости. Куда вы пропали?
– Чувак… Я лишь хотел проводить мисс Мори до каюты, но меня вдруг реально подкосило. Я так и думал, что цапну какую – то холеру в этом городе. Долбанные китайцы с долбанным иммунитетом и долбанными штаммами!
– Не глупи. Это все дрифт, meine Liebe. – шепчет мужчина, собирая губами внезапную тревогу с кожи возлюбленного. – Не смей пропадать. Никогда.
