Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Но если студенты Германна его уважительно побаивались, то те, которые находились под опекой/властью Гейзлера не слышали о понятии субординации. По большей мере вина лежала на самом Ньютоне, который каждый раз начинал день с вопроса, что в фразе, зовите меня Ньют вы не понимаете?! Но биология была менее напряжённая, чем физика. В биологии было больше воображения, как заметил когда-то коллега Гейзлера.
Но в основном виной раздолбайского отношения между Ньютоном и студентами был все же Гейзлер. Его аспиранты спокойно писали ему на личный мобильный номер почти круглосуточно, на что Ньютон сам с охотой отвечал и высылал смешные картинки, всевозможные твитты или даже видео. Естественно, все это он мог объяснить с научной точки зрения.
Германна такой расклад вещей… Раздражал. Гейзлер в принципе часто отвлекался на все вокруг себя, для физика оставалось загадкой, как Ньютон удерживал в голове столько шума, музыки и не относящихся к исследованию тем, которые он комментировал почти всегда вслух. Но то, как часто мобильный Ньюта вспыхивал уведомлением о новом входящем сообщении, подозрительно бесило Германна.
И дело не было в том, с каким интересом Ньют каждый раз хватал мобильный, чтобы прочитать, что ему прислали. И даже не в задорной улыбке на все тридцать два, с которой он читал, когда кто-то слал ему шутку. Германн ни за что не признается вслух, но он решительно был настроен не позволить никому из нахальных, зазнавшихся выскочек попробовать заинтересовать доктора Гейзлера по-настоящему.
Мой.
Простая мысль из одного слова в голове Германна поселилась и расползалась к лёгким и сердцу. Ему хотелось, чтобы Ньютон с восторгом на лице с россыпями бледных веснушек рассказывая только ему о новом методе изучения разломов на дне Тихого Океана, с восторгом описывал в тех самых глубоководных рыб, которые проплывали так близко возле него. Об идеях использования научной фантастики, превращать ее в действующую науку.
Германн взял за привычку кормить Ньютона на обеденных перерывах в кафетерии или небольшом ресторанчике возле кампуса. Возникла это идея случайно, потому что Гейзлер все равно подкрадывал еду с тарелки Германна, самозабвенно что-то ему рассказывая. Потом он удивлённо моргал и начинал извиняться за то, что опять съел больше половины, хотя все время свято уверял, что он не голодный. Они слишком громко спорили обо всем на свете, пока менеджер ресторанчика, походившего больше на кафе с меню обедов, не попросил их выйти и больше сюда не возвращаться.
Я понимаю, вы учёные люди, но вы пугаете посетителей!
Германн не мог поверить, что его выпроводили за порог ресторана и захлопнули дверь за их спинами.
Ньютон сдавленно прыснул смехом и похлопал его по плечу.
– Если тебя это утешит, в Бостоне я почти никуда не могу ходить, везде забанили. Слишком громко думаю, – почти с искренним извинением в голосе произнес он.
Германн пытался мириться с тем, что каждый раз, когда заходил в лабораторию Ньютона, там стоял галдеж и беззаботная болтовня студентов с доктором Гейзлером. Тот в свою очередь либо хихикал с ними вместе, либо начинал внезапно кричать, скача с октавы на октаву, обзывая своих подопечных не очень лестными словами.
Окончательно выбило землю из-под ног Германна вечер среды, когда он сидел за столом Ньютона, рассматривая вместе с Гейзлером трехмерную модель прототипа мышечной массы клонированного динозавра. Очень теоретического, Ньюту было довльно скучно последнюю неделю.
В кабинет постучали и, не дожидаясь ответа, ввалились внутрь. На пороге стоял парень лет двадцати пяти, в темно-синем пальто до колен. Он удивлённо поднял брови, заметив, что Ньютон был не один.
– Мартин? Добрый вечер, – приветливо улыбнулся Ньютон.
Германн плотно сжал губы, аккуратно поставив чашку с чаем, с которой он поил Гейзлера последние десять минут. Тот, естественно заметил это не сразу, но когда Германн слишком долго не подносил к его губам керамическую чашку с надписью I am not throwing away my shot, начал обиженно сопеть. Жевать сендвич с двойным чедером и ветчиной в сухомятку было так себе.
Готтлиб немигающим взглядом уставился на человека перед собой. Он вспомнил его, сразу же ощущая, как внутри затапливает резкое, неприятное чувство. Этот парень очень часто крутился возле Ньютона, оправдывая свое поведение тем, что он работал над грантом и мнение Гейзлера было важно. Мальчишка всплывал буквально везде, куда бы не шли Германн и Ньют.
– Доктор Гейзлер, – протянул он, спрятав ладони в карманы джинс.
– Я могу чем-то помочь? – улыбка немного сползла с губ биолога.
Готтлиб едва заметно склонил голову на бок, всем своим видом молчаливо спрашивая, что ты здесь забыл?
Мартин Хольгер прикусил нижнюю губу на секунду, а потом качнул головой, обезоруживающе невинно хлопая ресницами.
– Я зайду завтра, вы выглядите занятым.
Бровь Германна вопросительно поползла вверх.
– Это что-то срочно? Все нормально, мы можем быстро решить вопросы сейчас, – Ньютон затих, обратив внимание на то, как Германн смотрел в чуть прикрытые тяжёлыми веками глаза Мартина. На губах парня появилась ленивая, хитрая улыбка.
– Уже не важно, док. К тому же у вас уже есть компания и планы на этот вечер.
– Доктор Гейзлер для вас, молодой человек, – процедил Готтлиб.
Парень хмыкнул, наблюдая, как поднялся со стула физик. Германн был выше его. Он не взял трость, оставив ее возле рабочего стола Ньютона.
У Германна черный пиджак длиннее его обычных твидовых, он почти достает ему до колен. И черная рубашка, застегнута по самое горло. В дополнение с тростью доктор Германн Готтлиб выглядел в тот день как бледный аристократ, скучающим видом рассматривая бренность жизни. И совсем немного как Дракула, если бы можно тенями сделать акцент на веках Германна. Но Ньютон решил не рисковать здоровьем собственным и не предлагать такого.
Хольгер удивлённо отступил на шаг назад, когда Германн оказался совсем близко к нему. Пару секунд они смотрели другу другу в глаза, а затем Готтлиб почти презрительно усмехнулся, с жалостью окинув студента взглядом с головы до ног, возвращаясь к лицу.
– Пошли вон отсюда, – тихо, но четко произнес он.
Парень прищурился, словно его хлестнуло холодной водой. Он фыркнул и развернулся на каблуках, зашагав прочь. Германн еле сдержался, чтобы не захлопнуть дверь со всей силы.
Он обернулся к Гейзлеру. Тот стоял, ухватившись пальцами за край столешницы, смотря на Германна широко раскрытыми глазами через стекло очков.
– Герм, – пролепетал он испуганно.
Германн закрыл глаза и глубоко вдохнул.
– Прошу прощения, Ньютон. Но…
– Ты же его чуть на куски не разорвал! – выпалил Гейзлер очень высоким голосом.
Физик поморщился, надеясь, что сейчас не время предательски краснеть.
– Они… Твои студенты меня достали. Боже, каждый из них так… Они вечно лезут к тебе, пристают с идиотскими вопросами, похабно рассматривают твои руки, татуировки, улыбаются, пишут, постоянно пишут, шутя, словно вы лучшие друзья, черт дери! А этот так вообще…
Германн неопределенно махнул рукой, сдаваясь, а потом провел ладонью по лицу.
– О боже, чувак.
Германн открыл один глаз и покосился на Ньютона. Тот стоял все с таким же ошарашенным видом, словно перед ним положили по меньшей мере инопланетянина.
Ньютон Гейзлер выглядел так, словно готов был получить инфаркт на месте или начать прыгать на месте от счастья.
– Меня никто в жизни не ревновал.
Германн тут же открыл второй глаз и уставился на биолога.
– Ты действительно… Тебя действительно бесят мои студенты, потому что… – Гейзлер замолчал, опустив взгляд, зардевшись густо-бордовым.
– Да, я каждый раз хочу им всем руки переломать собственной тростью, – со вздохом отозвался Германн.
– Почему? – с какой-то наивностью спросил Ньютон, не подымая головы.
Германн почти услышал как его броня против собственных страхов крошится от тихих слов Ньюта.
– Я боюсь тебя упустить, потерять, Ньютон.
Гейзлер громко втянул носом воздух, смотря, как Германн аккуратно подошёл к нему. Он протянул ладонь и бережно коснулся пальцами щеки Ньюта.
– Ты нужен мне весь. Без остатка.
========== Rotte Streifen auf deinen Lippen ==========
Доктор Готтлиб устало отбросил вбок ручку и на мгновение закрыл глаза. Бешеный темп их работы, гонимый тем фактом, что исход войны был математически рассчитан, пожирал все силы и остатки надежды. Учёные не верят в надежду, потому что умеют доказать что-либо это она не работает, либо подтвердить тот факт, что доказать ее эффективность невозможно.
Германн всю войну работал и создавал программные коды, зная, что шансов у них мало. Это словно разжигало в нем огонь, не яркий, испепеляющий или мощный, но устойчивый, который грел его изнутри. Пока они живы, они будут бороться.
Ньютон всегда был на его стороне, делая все, что от него зависит. Громко, с музыкой и фальшивым пением, но без права на ошибку. Точно так же как и сам Германн.
Один раз Гейзлер стоял на крыше Шаттердома бок о бок с Германном. Оба оперлись на железные, нагретые за день безразличным солнцем, перила. Ньютон смотрел вперёд, пока Германн, облокотился спиной, устало прикрыв глаза.
Выбирались они туда редко, в основном из-за того, что работы было слишком много, на такую роскошь, как свободная минутка, не хватало сил. И все же бывали моменты затишья. Германн их любил, какими бы сюрреалистическими они не казались.
– Мне даже жаль, что мы их убиваем, чтобы выиграть войну, – после молчания произнес Гейзлер. Он смотрел куда-то далеко, силясь увидеть океан. – Жизнь нельзя остановить, жизнь всегда находит путь к свободе. По сути кайдзю – самое наглядное доказательство того, что мы не одни в этой вселенной. Но мы так отчаянно пытаемся спастись, что никому не хочется думать о том, откуда эти существа пришли, что им нужно. Всем плевать на науку, Гермс. Я хочу работать скальпелем, а мне в руки пихают топорище.
Германн-учёный мог понять странную тоску в голосе Гейзлера. Если бы он узнал, что, скажем, нашли способ пролететь насквозь черную дыру, но тут же решили уничтожить каждую дыру во вселенной, Германн чувствовал себя так же как Ньютон.
Но они не только учёные, но ещё и военные, на которых лежит ответственность за спасение миллионов.
– Кайдзю умеют лишь убивать, Ньютон, это их цель. Они не несут жизнь, лишь разрушают ее, – тихо отозвался Германн.
– 2500 тонн внеземной крутизны, Герм, – биолог упёрся подбородком в свои ладони, лежавшие на перилах. – Раньше, наше воображение будоражили динозавры. Потом Сан Франциско принял первый удар и мир сошел с ума. Ты помнишь День К?
Германн отлично помнил, как пришел на занятия в университет, где в его аудитории уже были студенты. Но в тот день они впервые не отреагировали на появления профессора. Большинство сидели с телефонами в руках или с включенными ноутбуками, из динамиков которых доносился оглушающий шум и голоса дикторов на разных языках. В помещении висела отвратительная тишина, не смотря на несколько прямых трансляций на разных дивайсах, которые не были в состоянии своим звуком пробить напряжение, лишь зависали в воздухе, сменяя друг друга, чтобы в итоге раствориться.
Математик нахмурился и прокашлялся, спрашивая, что произошло. Несколько молодых людей отрешенно подняли на него взгляд.
– Включите новости, профессор, – чуть слышно проговорил парень с волнистыми волосами, сидевший ближе всего к кафедре. Он сжимал в руке планшет так крепко, что тот ещё чуть-чуть и сломаться пополам мог.
Германн подумал, что произошел теракт или, возможно, стихийное бедствие, катастрофа, или на совсем худший вариант, началась третья мировая ядерная война.
В тот день всех отпустили домой с самого утра, отменив лекции.
Ньютон Гейзлер связался с Германном спустя три часа после первых сообщений о нападении кайдзю. Тогда у монстров ещё не было этого названия.
Я так рад, что ты на континенте, чувак, подальше от океана, сбивчиво тараторил Ньют. Будь в безопасности, окей? Обещай мне, Герм!
– Я помню, – помолчав, ответил Германн. – Мир до того дня, кажется слишком далёким и почти искусственным. Но он наш. И за него стоит бороться.
Гейзлер закивал, все ещё смотря куда-то вдаль. Люди всегда интересовались и изучали динозавров. Но никто в реальной жизни не решил, что создать искусственное ДНК одного из них – хорошая идея. Ньютон не хотел оказаться перед огромным разъяренным кайдзю, который сминал под себя небоскребы и мосты с лёгкостью. Но факт того, что это существо из другой реальности, что с помощью этого самого кайдзю, столько всего можно было изучить и понять – это одновременно вдохновляло его, заставляя работать, сидя на кофе, заваренным энергетиком, но та же самая мысль вгоняло его в жуткую тоску.
Человечеству суждено быть глухим к другим существам и слепыми, не замечая неизведанных миров. Потому что инстинкт самосохранения куда сильнее науки.
– Мне не всегда можем повлиять на то, сколько нам отведено времени, – негромко заметил Германн. – Но мы можем изменить то факт, как и что мы с этим промежутком жизни в состоянии сделать. Ты, meine Liebe, борешься с кайдзю. Но ты же их и изучаешь, – мужчина аккуратно пригладил растрёпанные волосы Гейзлера, заправив прядь за ухо. Ньютон потянулся к руке, прикрыв глаза.
– Мм, что случилось с «не слушайте его, он фанатик кайдзю»? – биолог беззлобно рассмеялся, когда Германн цокнул языком. – В другой реальности они могли бы быть самыми удивительными созданиями. Нам просто не повезло.
Им просто не повезло.
Германн вздрогнул, прогоняя свои воспоминания. В лаборатории было неправдоподобно тихо. По большей мере именно отсутствие каких-либо либо звуков или музыки с половины Ньютона выдернуло его из размышлений.
Гейзлер неподвижно стоял с широко раскрытыми глазами, смотря на два образца в разных плоских поддонах. Он так глубоко задумался, что не замечал ничего вокруг.
Два идентичных образа, разница между которыми шесть лет. Ньютон рассеянно хотел было поправить сползшие на край носа очки, но вдруг услышал испуганный оклик Готтлиба.
Ньют удивлённо моргнул и обернулся к другу.
– А? – хрипло от молчания спросил он.
Германн стремительно дохромал до него и тут же схватился ладонями за его запястье, отводя в сторону.
– Ньютон, какого черта? – прошипел он.
Гейзлер почти с интересом перевел взгляд на свою руку. Он до сих пор был в латексных перчатках, полностью покрытых голубой токсичной слизью.
– Ты этими руками чуть не потер себе глаза! – Германн принялся стаскивать окончательно испорченные защитные перчатки с Гейзлера, тут же отбросив их в сторону. Те с тихим чавканьем упали на пол. – Ньютон? – уже мягче, но все ещё взволнованно позвал математик. – Говори со мной, что случилось? У тебя паническая атака?
Ньютон отрешенно посмотрел на Германна, но его взгляд рассеивался и на полпути терял осознанность.
– Это клоны, Гермс. Это клоны и не важно, что выглядят один как носорог, другой как акула. Их создали для чего-то…
Готтлиб покачал головой и аккуратно усадил Ньютона на стул. Сиди ровно, пробормотал он и пошел за водой.
Гейзлер послушно сидел, как большая марионетка, которую отложил кукловод. Пресловутая Эврика плясала ламбаду в голове биолога, а взгляд все сверлил пятно на полу. Все не может быть так просто. Почему он сразу не подумал об этом? Ах, да! Не хватает материалов. Долбанный сравнительный анализ!
– Ньютон! – голос Германна выхватыватил из череды рассуждений. Математик бережно касается ладоней Гейзлера, сжимает стакан с минеральной водой. – Вот. Выпей пожалуйста.
– Их должны были создать, – автоматически опрокидывая стакан залпом, продолжает Ньют. – Ведь кто-то наверняка был оригинальным. Один из них! Первый или пробный, успешный вариант, который смог пройти через барьеры нашей реальности и их, – голос ученого ускорялся и вновь обрывался. Эврика в голове сделала очередное па. – Кто-то из первых уничтоженных. Мы бьемся с гребаными подделками, Гермс, а подлинник погребен на дне! Мне срочно нужен батискаф! – взгляд моментально загорается, а в зрачках вспыхнули искры научного возбуждения.
– О нет! – математик подпрыгнул от осознания. – Только не это! Ньютон Гейзлер, ты не спустишься на дно океана за потрохами кайдзю! Только через мой труп!
– Почему?
– Потому что это труднореализуемо! Безрассудно и опасно!
– Да. Точно. Маршал никогда не подпишет расходы на это, – Ньютон замолкает на мгновение, но лишь до следующего танца. Сегодня госпожа Эврика дает сольный концерт в его уставшем сознании. – Мне надо дрифтануть!
– Чего? – математик осторожно приглядывается к другу и на всякий случай коснулся теплого лба.
– Где этот вялый кусок плоти! Я должен к нему подключиться! – ученый сорвался с места, опрокидывая пустой стакан. – Так. Что у нас есть? Германн, я одолжу пару кабелей от твоего компа? А черт они не выдержат напряжения! – тараторил биолог, хватая предметы, тут же бросая и вновь несясь к следующему объекту.
– Стой! Ньютон! – Германн неловко хромал следом за реактивным коллегой в надежде остановить это безумие. Дрифт с Кайдзю? Эту мысль необходимо пресечь на корню. – Попался! – мужчина нагнал друга и прижал к себе. – Прекрати, Ньют! Это безумие! Ты убьешься!
– Отпусти, Герм! Я понял! Я должен подключиться! Нам нужна информация!
– Не такими методами!
– А какими?! Мы что будем ждать когда они уничтожат здесь все к чертям?! Скажи мне, Гермс!
– Не ценой твоей жизни! – голос математика сорвался и Ньют замолчал. – Прости… Я не хотел, – хватка ослабела, но Гейзлер остался на месте. – Тебе надо отдохнуть, уже почти два часа ночи, – осторожно объяснил Германн, шепча в взъерошенную макушку. Ему сложно подобрать слова. Всегда, а в такие минуты и подавно. Безумные идеи это часть Ньютона Гейзлера, но это слишком даже для него.
– Я тут подумал… – голос биолога смягчился. – Может… Может ты хочешь остаться у меня сегодня на ночь? – Ни то предложение, ни то просьба. – Мы будем спать. Обещаю. Слишком… Тяжело. Думаю нам обоим нужен отдых. Ты как? – неуверенный взгляд из-под очков и мягкая улыбка в ответ.
Спустя полчаса они уже лежали рядом на узенькой кровати. Близко, почти касаясь носами, держась за руки, словно потерянные дети в бездонной темноте собственных мыслей.
– Ньютон… – хрипло произнес Германн, глядя в блестящие глаза напротив.
– Я не могу тебе врать, Герм. Ты и так все знаешь. Спи.
Доктор Готтлиб тяжело выдохнул. Ньюта не переубедить, он стопроцентный гений, в любой из возможных реальностей.
– В любом возможном из миров… – шепчет Германн, мягко проваливаясь в сон, где за мерным постукиваем ножей о фарфор, звучат нетерпеливые клаксоны авто, беспричинный смех и простые беседы, которых так не хватает здесь, в металлической тишине Шаттердома.
– И все же, Гермс, – Ньютон толкнул рукой дверь, аккуратно отодвинувшись вбок, чтобы пропустить вперёд Германна, – ты излишне строг к людям. И я не говорю только о студентах, они у тебя получают мазохистское удовольствие, когда ты смотришь на них таким озлобленным взглядом.
Ньют перепрыгнул последнюю ступеньку, ведущую вниз от ресторана и тут же выудил тёмно-синюю шапку из своей сумки. Он натянул ее на волосы и поежился, поднимая воротник куртки. Германн же шел в пальто и в левом шарфе на шее. Он зажал зубами сигарету и несколько раз щёлкнул зажигалкой.
– Как тебе не холодно, чувак? – – подпрыгивая сбоку от Готтлиба, спросил Ньют. – Ты же вечно как ледышка.
Германн выпустил дым через нос и ответил.
– То, что у меня холодные руки, не означает, что мне в целом холодно. К тому же сейчас конец октября, можно перетерпеть.
Ньютон фыркнул, спрятав руки в карманах.
– Ты просто не хочешь портить свой крутой образ какой-то шапкой.
В ответ Германн неопределенно хмыкнул.
– Тебе она идёт, – мягко заметил физик, на что Ньютон гордо вздернул подбородок, но тут же втянул шею в плечи, пытаясь укрыться от промозглого ветра.
– Я не отношусь к студентам строго, скорее требовательно, а это мотивирует их доказать мне, чего они стоят, – Готтлиб, придержал Ньютона за плечо, когда тот по инерции чуть не ринулся на красный цвет.
Вечерний Берлин уставше шумел, приглушённо гудели спешащие машины, а вывески магазинов и торговых центров расплывались в осенней дымке, особенно если смотреть на них через призму усталости за целый день.
– Ну, не думаю, что всех студентов это мобилизирует у более усердному труду, Гермс. Кого-то задеть может. Светлые молодые умы очень впечатлительны.
Германн чуть склонил голову, рассматривая шагающего рядом Ньютона. Из-под его шапки торчали волосы, а значит, когда он ее снимет, то прическа рок звёзды будет очень деформированной.
Готтлиб перевел взгляд на едва покрасневший от холода нос Гейзлера. Веснушки вообще были при таком освещении незаметны, но Германн знал, что они там, на скулах и щеках. Он любил каждую из них. Последний раз затянувшись сигаретой, физик затушил ее о ближайшую урну.
Ньютон замолчал, засмотревшись себе под ноги. По сути сейчас – был конец их вечера, теперь они просто бесцельно идут по улице, продолжая разговор в ленивом темпе, не споря, как там, в ресторане, а просто рассуждая. Германн не сказал, что он думает обо всем этом, о них в целом. Ему не понравилось? Слишком громко и горячо дискутировали? Поедут ли он вместе домой к Гейзлеру или Германн просто поблагодарит и поймает такси? Такая погода, наверняка, мучает его, доставляя болезненные ощущения. Ньют заметил, что мужчина очень аккуратно идёт, стараясь лишний раз не нагружать ногу… Возможно, Ньютон хотел слишком много всего, но было же так хорошо вместе. Почему нельзя… Рискнуть и попросить всего чуть-чуть больше?
В голове у себя Ньютон Гейзлер не до конца осознал, чего больше он хочет, но понял, что не выдержит просто сказать «хорошего вечера, Гермс» и уйти в противоположную сторону. Черт, он уехал из Штатов из-за человека, идущего по правую руку от него, со слегка лениво-уставшим взглядом рассматривая улицу… МИТ просто так не бросают! Нет разницы во времени, имейлов и разных континентах, они здесь и сейчас. Герм, я…
– Ньютон? – Готтлиб аккуратно дотронулся до плеча Ньютона. Видимо, он окликнул его несколько раз. – Все хорошо?
Гейзлер замер, совсем как оленёнок, выпрыгнувший перед машиной. Он удивлённо моргнул, резко осознавая что-то у себя в голове. У Ньютона широко раскрытые зелёные глаза, в которые Германн хотел смотреть, не моргая.
– Можно мне к тебе? В смысле сейчас, вечером. На ночь?
Гейзлер выглядел таким загнанным, слишком изменился в одно мгновение, будто ему щёлкнули выключателем в сознании. Германн не мог понять, чем это было вызвано. Ведь они так хорошо провели это свидание.
А ещё Германн со стыдом признался себе, что он рад от того, что Ньютон спросил первым. Ему было неловко позвать к себе Гейзлера. Слишком…слишком уж Германну хотелось много всего сделать с ним. А в собственном доме на это больше прав.
– Сочту за честь, Ньютон.
Биолог искренне улыбнулся и тут же схватил Германна за ладонь, потянув к дороге.
– Такси! – звонко выкрикивает биолог и жестом показывает водителю остановиться.
Когда авто притормаживает у дверей, Германн не топится выходить. Он неспешно рассчитался с водителем, открыл дверь, зонт, поправил пальто, выставил трость и лишь спустя целую вечность, оказывается снаружи.
Ньютон уже с минуту зябнет под холодным дождем, но войти в парадную раньше хозяина не решается. Доктор Готтлиб подталкивает дверь тростью и жестом приглашает войти. Ньют лишь коротко кивнул и проскользнул вперед.
– Можешь не разгоняться. Всего пять ступеней и направо. – предупредил математик из-за спины.
– Портер? – с удивлением заметил биолог.
– Моя нога.
– Ох, чувак! Забыл. Извиняйте, – пробормотал биолог, под мрачным взглядом друга.
Щелчок замка при повороте. Германн не пользуется электронными ключами. Германн не проверяет сообщения каждые пять минут. Германн не болтает с набитым ртом. Германн никогда никуда не опаздывает, потому что никуда не торопиться. А еще Германн не включает свет в прихожей. Никогда. И сегодня не станет исключением.
Математик перехватывает юркого коллегу за шиворот и предупредительно шипит над ухом. Его короткое «нет» действует словно паралич.
Руки быстро возвращают Ньюта на место, а горячий выдох ударяется в затылок биолога.
Германн не знал, на что рассчитывал Ньютон, напрашиваясь в гости, но он знает, чего хочет от этого визита.
В его желании нет места животной похоти, веселья, стремления сладко поразвлечься, нет даже пресловутой романтики и в этом проблема доктора Готтлиба. За его меланхоличным взглядом, тонкой линией губ и безупречными манерами таится мутная вода, слишком напоминающая глаза недавно материализовавшегося рядом биолога.
В своих фантазиях Германн так и продолжает стоять целую вечность. В темной тишине квартиры, вдыхая запах дождя в волосах Ньютона, но сейчас математик понимает, сегодня можно без долгих объяснений. Ньют разрешает.
Мужчина рывком разворачивает к себе друга и вцепляется больным поцелуем. Даже слишком, ведь Ньют скулит и слегка упирается руками в грудь. Но не тут то было. Доктор Готтлиб уже вошел во вкус. А на вкус Ньютон Гайзлер приторно сладкий, с ноткой горечи и тоской в самом конце и насытиться этими ощущениями нет никакой возможности.
– Ах… Герм… А как же кофе? – тяжело выдыхает биолог вырываясь таки из плена губ.
– Я не помню, чтобы обещал угощение, – бормочет математик, быстро стягивая холодную кожанку, свое пальто и толкая друга в сторону одной из тяжёлых дверей.
– А у тебя круто, – усмехается Гейзлер, тараща глаза в кромешной тьме и шагая почти на ощупь.
– Ты еще спальню не видел. – отзывается голос над ухом и Ньют вздрагивает от осознания.
– А мы разве не…
– Нет. Это слишком тривиально. У меня есть для вас кое – что получше, доктор Гайзлер, – предупреждает математик, прежде чем втолкнуть коллегу в темноту кабинета за дверью.
Когда зажигается боковое освещение, биолог лишь растерянно оглядывается по сторонам. Внезапно открывшаяся локация так и манит исследовать, а тысяча вещей, хозяин которых несравненный доктор Готтлиб, наперебой кричат свои истории. Ох, им есть, что рассказать о своем владельце! Вот только Ньютону не суждено сегодня их услышать, ведь цепкие пальцы Германна быстро подхватывают под бедра, усаживают на стол. Ньют бы рад выдать что-то неразумное в ответ, но дыхание перехватывает от напора.
– Зачем я позволил оказаться тебе здесь… – выдыхает математик, прикусывая мягкую кожу за ухом друга, вталкиваясь меж сжатых коленей, максимально плотно. Сильно. До расфокусированных взглядов, до несдержанных просьб, до потаенных желаний.
О! Желания – вторая личность доктора Готтлиба, его темная сторона луны, грешное альтер – эго, пробуждённое от сна с первым сообщением в той далекой переписке.
С первых слов Германн понял, что перед ним не просто ученый, не рядовой коллега. Ему моментально захотелось диалога. Вопрос на вопрос, страсть полемики, ответы в разброс и жгучий интерес. Возможно, не встреться они этим прохладным берлинским вечером, они так и остались бы верными друзьями. Но судьба распорядилась иначе и вот уже Герм беспрестанно думает об этом странном чудике в татуировках, а через мгновение ревнует и сжимает до хруста в ребрах, а тот и не думает сопротивляться. Глупый, безбашенный засранец.
Математик усиливает поцелуй, почти опрокидывая коллегу на стол, и тут же сам прихватывает затылок. Ньют не отстает. Цепляется за рубашку, тянет. На себя. Слишком близко. Максимально настойчиво. Непозволительно дерзко.
– Scheiße, meine Liebe, скажи мне нет. – Готтлиб уже рычит в губы напротив. – Я так боюсь испачкать тебя, и хочу одновременно.
– Ты все равно не дашь мне возможности отказаться, Герм, – хрипло парирует биолог, вздрагивая от не слишком умелых ласк. – Марай.
Если бы доктор Готтлиб знал, что его странным сексуальным фантазиям суждено сбыться он бы никогда не купил то, что купил. Ему бы просто не хватило силы воли принять окончательное решение и выбрать. Но сейчас, судорожно роясь в одном из ящиков стола, он рад, что повелся на поводу у пары грешных мыслишек.
Он прикрывает глаза Ньютона ладонью, прежде чем нанести первый мазок. Они вздрагивают одновременно. Ньют от непонятного ощущения, Германн от… Германн не знает, от чего вздрагивает, точнее от чего так бешено трясутся руки. Мужчина медленно ведет вишневым цветом по напряженному рту, вырисовывая две прямые. Без очертаний, выемок и провалов. Макияжем такое творчество конечно не назовешь, но сердце пропускает удар, когда математик отстраняется, дабы оценить результат.
Слишком сложно сосредоточиться и охватить все ощущения, которые горят на каждом миллиметре кожи.
Германн услышит, как я волнуюсь. Я рок звёзда, нет – мы, нет, Гермс совсем не рок звезда. Он черная дыра в ткани Вселенной, любые законы заламываются в его случае, теряются в потемневшем взгляде.
Его тоталитарное Сверх-Я неодобрительно ворчит на краю сознания. Герм знает, что это неправильно. Ему не должны нравится мужчины с криво накрашенными губами. Черт ему вообще не должны нравится никакие мужчины, вне зависимости от цвета их губ! Но ведь Ньют не какой-то мужчина?! Милосердно подсказывает Оно и доктор Готтлиб припадает к липкому багряному рту.
Пробовать на вкус губы Ньютона не менее интересно, чем целовать. Про себя Германн отмечает, что целую вечность не целовал напомаженных губ, да что там! За последние пять лет он вообще никого не целовал. Ведь собака сестры с ее мокрым носом считаться не может?
Что это? Мягкое и совсем чуть-чуть липкое…это помада? Откуда она у… ГермГермГерм, повтори так ещё раз. Господи боже, если ты это называешь испортить, испачкать, то я готов подставлять себя под каждое твое движение, только поцелуй меня так ещё. Я забыл как дышать, хах, мне все равно, ты дышишь, этого хватит пока что, вдохни в меня воздух. Германн Германн…
– Герми? – Ньют наконец разлепляет веки и смущенно глазеет по сторонам. – Эм… То что мы делаем, это реально?
– Абсолютно, – кивает математик, довольно улыбаясь.
Доктор Готтлиб, что стоит, сейчас прижавшись между ног Ньюта – другой человек. Пиджак и жилетка давно отброшены в сторону, оксфорды забыты на полпути. Германн здесь и сейчас это всклокоченные волосы, закатанные рукава, расстегнутая верхняя пуговица и взволнованная улыбка в багряных разводах. Вид странный даже по меркам Гейзлера, хотя сам биолог сейчас выглядит не лучше.
– Тебе говорили, что круто смотришься вот так? – осторожно закидывает удочку Ньютон.
– Вот так? Думаю меня так никто до сих пор не видел, – смутился Германн и тут же прищурился. Он понимает намек. – И не увидит, если ты позволишь продолжить и не откажешься повторить, meine Liebe.
