Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Скорость, с которым сменяется спектр ощущений просто невероятный. Ха, если бы меня можно было подключить к генератору энергии, он бы работал вечно… Нет, пока Германн рядом. Что по сути, тоже самое, ведь он не отпустит, не прогонит… Да? Он говорил, что вместе мы все сможем. В дрифте это сказал или мне на ухо? В голове? Я чувствовал это, кого угодно Любовью не зовут. Совсем не страшно, монстры, ох, они далеко, целый новый мир теперь далеко, есть только ты, Германн, твои ладони и невозможные пальцы, держат меня, обнимают меня, касаются… Да-да-да, ещё больше касаний, прогоняй этот холод, не дай мне задохнуться. Нет, слишком много нужно попробовать, я был у тебя в голове, я знаю тебя так, как никто никогда не сможет узнать, потому что мы не дадим… Воу, эта мысль была возбуждающей, нет, или это твои губы, о боже!
– Ох… Герм. – Скулит Гейзлер, едва держась на ногах, когда паника отступает, уступая место эйфории.
Он благодарит случай, что обитатели Шаттердома еще толпятся в центре управления, и никто не видит двух ведущих и единственных ученых отдела по изучению кайдзю, что как безумные подростки лобзаются посреди пустого коридора.
– Нам нужно остановиться. – Хрипит биолог. – Иначе это случится прямо здесь… И не то что я против вуайеристов… иии меня конечно заводит идея быстрого секса с тобой в пыльном закоулке, но я чертовски воняю… и ты кстати тоже, чувак.
– Да… Есть немного. – Морщится Готтлиб, прикидывает что-то в голове пару секунд и с недовольным рыком отпускает биолога, но лишь для того чтобы почти бегом добраться до каюты, содрать потрепанную одежду и толкнуть Ньюта под мощные струи воды.
– Горячо! – взвизгивает Гейзлер, ощущая нетерпеливые поцелуи на шее, плечах, затылке.
– Да, meine Liebe… Как всегда. С тобой чертовски жарко… – мурлычет Готтлиб, прижимаясь сразу всем телом. Жадно. Нетерпеливо.
– Нет, Герм, вода! Чувак, ты всегда так моешься? Это же хренов кипяток! – недоумевает биолог, регулируя температуру. Охает и тут же подается назад под напором ловких рук. – А вот это уже точно для тех, кто любит погорячее…
– Это только для тебя… и из-за тебя. – Признается мужчина, вжимаясь в мягкие бедра и позволяя ощутить свое возбуждение.
Герм, слишком много ощущений, к меня такое чувство, что пульс синхронизировался с твоим, я ощущаю как кровь у тебя в висках отбивает ритм, похожий на… что это за мелодия, я ее знаю. А вода, кипяток настоящий, плавит границы душа, не могу понять, где заканчиваюсь я, а ты продолжаешься, но мне мало, тебя мало, черт, давай быстрее… Люби меня так, чтобы я твое имя рычал, его кстати удобно так тянуть, кричать, к слову тоже.
– Геррррманн!
По правде сказать, Германн хочет Ньютона всегда. Постоянно. Конечно, гиперреактивностью либидо док не страдает, но стоит ему отпустить контроль, тело моментально отзывается на слабости воображения. А Ньют сам того не замечая делает столько всего, что фантазий хоть отбавляй. Вот и сейчас Гейзлер трется задницей о член, толкается в руку Германна, скулит и беззастенчиво просит о большем.
Если бы не больная нога, Готтлиб махом развернул бы этого невозможного мужчину лицом и брал его на весу. Беспомощного и открытого. Но все что может позволить себе Герм в действительности – смазанный поцелуй и осторожное «оближи», когда пальцы касаются мокрого рта Ньюта.
Первый стон от осторожного касания звучит синхронно и тонет в шуме воды. Гейзлер осторожно дышит через нос, дрейфуя в ощущениях. Он еще не может просто отдаться, ведь после долгого перерыва ласка отзывается жжением и тупой болью, но и отстраняться он не собирается, ведь он память подсказывает, что терпение вознаградиться с лихвой.
То… То что я вцепился в тебя ладонями да так сильно, что наверняка будут синяки, ха, я надеюсь на это. Я готов спуститься в разлом и назад, чтобы рассказать каждому, что это я заставил Германна Готтлиба быть таким, это мой пальцы оставили темные пятна. О боже. То что я тут дышу так глубоко и громко, не значит, что ты должен останавливаться. Если ты не начнёшь двигаться, что-то произойдет, серьезно, я тебя покусаю, хочу ещё, хочу всего и без передышек, чтобы потом без сил рухнуть тебе в руки, да двигайся же ты, Геррррманн! Ты что не слышишь, а своей голове мои желания? Услышь, возьми, присвой, заставь замолчать!
Герм чувствует напряжение и не торопит. Он слишком долго молчал, прежде чем признаться, слишком долго терпел, чтобы просто наслаждаться друг другом и ждал. Ждал невыносимо долго момента, когда сможет не торопиться. Перепихонов наспех, пусть и горячих, у них в послужном списке хоть отбавляй, а вот занятие любовью определенно что-то новое.
– Герм… – шепчет Ньют в стену. – Мне так нравится быть твоим. Ты можешь… В смысле… Бери меня. Скорее.– Выдыхает Гейзлер и давится словами, от быстрого проникновения. Сразу. Почти до конца. Германн чувствует, что перестарался, поэтому замирает, гладит напряжённую спину в цветных узорах, бормочет глупые оправдания.
– Прости. Прости меня. Ох, meine Liebe. – мужчина переводит дыхание, ведь внутри Ньюта невыносимо хорошо, тесно, как надо. – Я люблю тебя. Черт. До умопомрачения люблю. Просто я слишком истосковался по тебе. Вся это беготня, дрифт и спасение мира… – шепчет Герм в самое ухо и все что Ньютон может ответить это сдавленное «Еще!».
Готтлиб подчиняется и вскоре осторожные движения сменяются жадными толчками, на которые Ньют лишь привстаёт на носочки и выкрикивает имя возлюбленного вперемешку с легкой руганью.
– Meine Liebling… Это не обязательно делать, я могу сам наклониться… – предлагает мужчина заметив попытки партнера подстроиться.
И это я думал, что говорю слишком много, замолчи на секундочку, или говори, но только… Только зови меня по имени, люби меня, сделай так, чтобы все ушло, растворилось где-то далеко, только ты, твои руки, твои губы на моей шее, не разговаривай, тихо, сосредоточься на нас! Германн, ради бога, я слишком давно и громко слетаю куда-то с катушек, и ты последняя надежда, так что…
–… Герми. Заткнись и делай мне так хорошо, как только ты умеешь. Я разберусь…
– Вот так делать, доктор Гейзлер? – улыбается математик, сжимая член в унисон с короткими быстрыми толчками.
– Ох, вот так в особенности, доктор Готтлиб. Мхх… Где вы научились этому, коллега? – подхватывает шутку биолог, утыкаясь лбом в мокрую прохладную стену.
Да, Герм, вот так в особенности. Мы должны были это делать прошлые десять лет. И все последующие.
Подобные походы в душ приятно утомляют. Спасение мира также не придает дополнительных физических сил, но Германн и Ньютон вот уже второй час лежат без сна и болтают, будто молчали сто лет. Теперь все иначе и они не могут наговориться.
– Германн… Я хотел кое-что спросить… Точнее сказать. – Ньют начинает издалека. – В том дрифте. Я многое увидел о тебе, а ты обо мне. Наши жизни. Теперь мы знаем все о друг друге, но там случайно я зацепил такие образы. – Слова подбираются осторожно, а Германн внимателен как всегда, почти насторожен. – Их не было в реальности. Эти твои мечты? Мирное время. Ты и я. Ты серьёзно об этом?
– Это… – математик держит паузу, обдумывая с ответом. Он не хочет врать Ньюту, но и не против подобной трактовки своих видений. – То, что ты видел в моем сознании это сны, Ньют. – выдает Готтлиб как на духу. Ловит удивленный взгляд и тут же смущение. Ньют готов сквозь землю провалиться от осознания, что так промахнулся.
Ха-ха, молодец, когда уже запомню, что бывает что-то важнее, чем… Чем мы? Такое разве есть? Мы выиграли войну. Не по отдельности, а вместе. В дрифте нет, я, поэтому… Поэтому спросить об этом было правильно? Германн?
– Чертовски реалистичные сны. Я не знаю, откуда они взялись, но они существуют со мной уже пару лет.
– Прости. Чувак… Я не подумал, что это игра воображения… Просто ты…
Я сейчас все просто по-королевски испоганю, закрой рот, Ньют, ради бога!
– Просто я не похож на парня, который мечтает о подобном. – Спокойно договаривает док, подтягивая любимого ближе. Закутывает в одеяло, прижимает к себе. – Ты прав. Но если ты мечтаешь о подобном, я могу сделать это явью.
Коснешься моих мокрых от слез щек своими губами? Коснись моего мира своими кончиками пальцев.
– Теперь могу. В этом мире, ведь отныне он тот. – предлагает Германн и Ньют бешено кивает в ответ, потому что горло перехватывает от волнения. Он об этом мечтал и он согласен.
Комментарий к Fur immer ist unser Heute
Fur immer ist unser Heute (нем.) – Forever is our today (с).
========== Aber du bist immer da mit dem Lacheln ==========
Стоя в пробке на подъезде к международному терминалу аэропорта Шенефельд доктор Готтлиб был твердо уверен, что ни смотря ни на что он все равно абсолютно не спонтанный человек. Боже упаси, для неожиданных ситуаций есть Ньютон с его харизмой, которая либо в момент способна подкупить людей, либо отпугнёт их минимум на расстояние трёх метров.
Когда за учёным защелкнулась дверца машины, а он сам зашагал в сторону входа, Германн знал, что это не спонтанное решение. Но он не сказал Ньютону не потому что, считал свою затею плохой, как раз наоборот, а потому что биолог очень давно косвенно упоминал об этом. И он скучал. Откровенно и как-то по-детски наивно.
Не сказать доктору Гейзлеру, когда он направляется было самую малость подло. О сюрпризах обычно молчат. В этом вся суть. Делалось это с благими намерениями отчаянно влюбленного Германна, который лишь легонько пожмет плечами на удивленный вопрос Ньютона, была ли это его идея.
Германн успел побывать во многих аэропортах мира, путешествуя в основном по работе, не задерживаясь в городах для того, чтобы узнать их или хотя бы запомнить. Тоже самое было и с терминалами, залами ожиданиями и автобусами, которые развозили пассажиров к самолётам. Германну они все выглядели одинаково. Чистый, невозможно длинный пол, в котором отзеркаливаются сотни каблуков и подошв, колёсиков чемоданов и даже лапы собак. Дежурные улыбки персонала, яркая униформа, желтая, синяя или зелено-белая. Паршивый, но дорогой кофе, бесплатные немецкие газеты к завтраку, эхо и гул самолётов за окном, пластиковые кресла и комнаты, почти как аквариумы, для курящих. Самые искренние объятья и самые горькие слезы. Человечество везде было таким же, все без исключения города – заражены глобализацией.
Ньютон же любил время, проведенное на неудобных пластиковых креслах или вовсе на полу под окном возле розетки. Ему нравился паршивый кофе в аэропортах, потому что именно такие на вкус путешествие. В Дьюти Фри он вечно набирал сладостей, а с персоналом приветливо болтал, улыбаясь им, слушая их вполуха. Он помнил все до единого аэропорты, в которых был, и каждую историю, связанную с тем местом. Где он спал без задних ног, почти опоздав на рейс, где обжёг язык хотдогом, в каком городе была очередь на паспортный контроль в три часа…
Каждый терминал, он как небольшое государство, чувак. Тут есть все! Свои границы и полиция, законы и порядки, церковь! Даже она есть. Отели, иногда фонтаны, название этого государства в честь великих людей… Магазины и сувениры, автобусы и такси. Поразительное место. И почему-то я всегда чувствую себя в безопасности здесь. Никогда не оборачиваться назад, никогда не бояться, никогда не плакать!
Последнюю фразу он пропел, с энтузиазмом ударил по аккордам невидимой гитары.
Германн посмотрел на табло прибывающих рейсов поверх своих очков. Бостон-Берлин обещали не задерживать.
Мужчина расстегнул пальто и поправил воротник рубашки, думая, как он будет разговаривать с человеком, которого никогда в живую не видел. Разговаривать по телефону – это одно. Обычная слегка холодная манера держаться с собеседниками – от нее и следа не осталось уже сейчас, Германн это понял ещё сидя за рулём. Он волновался. И самой встречей, и тем как отреагирует Ньютон, и как его воспримут. Было столько сценариев, где он сам все испортит.
Германн Готтлиб глубоко вдохнул, когда спокойный голос на немецком, а затем и на английском объявил о посадке рейса LH 2201.
Ньютон ещё поблагодарит его. Верно?
Вокруг толпились люди, с нетерпением ожидая, когда из-за матовых дверей вынырнут их друзья или знакомые, а возможно родители или дети. Многие были с цветами, кто-то вообще с плакатами, где разноцветными буквами писалось «Herzlich Willkommen!». Недалеко от Германна стоял парень сжимая в руках букет роз, который от волнения был уже довольно помят и замученный. На его месте, математик уже замордовал бы бедные цветы до неузнаваемости.
Готтлиб перевел взгляд к двери и удивлённо моргнул. Там за семьёй с двумя маленькими детьми, которые сонно смотрели по сторонам, шел Ньютон. Значительно старше, с седыми висками, но в похожих очках, с уставшим взглядом и такого же роста. Математик несколько секунд рассматривал его с неподдельным интересом. У мужчины были такие же зелёные глаза, совсем как у сына, но их взгляд – более спокойный, мягкий, а веки тяжелее чем у биолога.
Германн поднял руку и неуверенно помахал мужчине. Тот не сразу заметил, но потом приветливо улыбнулся и махнул в ответ, поправив рюкзак на плече. Он обогнал других пассажиров, аккуратно маневрируя между людьми.
– Доктор Готтлиб, – его голос едва заметно хрипел. Он пожал протянутую ладонь и широко улыбнулся. – Чертвоски приятно с вами познакомиться.
– Мистер Гейзлер, – чуть смутился в ответ Германн. – Как прошел ваш полет?
Джейкоб Гейзлер саркастически скривился в ответ и провел рукой по волосам, убирая их с лица.
– Одиннадцать часов в узком кресле и странными соседями с двух сторон. Наушники работали с перебоями, а на крохотном экранчике были фильмы, в которых напрочь отсутствует здравый смысл и сюжет. Все как всегда. Но я не жалуюсь, а лишь отвечаю на ваш вопрос.
Почему-то Германн ожидал, что Гейзлер старший добавит в конце предложения «чувак» со странной интонацией, словно он задаёт утвердительный вопрос, как обычно это делает Ньют.
Пару мгновений они молчали, смотря друг на друга. Джейкоб с интересом, Германн со смущением, которое он почти скрыл.
– На дорогах пробки, так что надо поторопиться, чтобы успеть добраться до дома быстрее Ньютона, – сказал Готтлиб и кивнул в сторону выхода.
– Отлично. Он действительно не знает? – хмыкнул мужчина.
Германн покачал головой.
– Я… Подумал, что он обрадуется. Ему нравится Германия, в Берлине комфортно, но он всегда с неподдельной тоской вспоминает Бостон и вас. Мне жаль, что ваш брат не смог приехать, – тихо добавил Германн.
Джейкоб похлопал Готтлиба по плечу, от чего тот вздрогнул и тревожно всмотрелся в уставшее лицо напротив.
– Ньют сначала обвинит вас в том, что вы сделали ему сюрприз и не предупредили, – на этих словах Германн втянул шею в плечи, совсем как ребенок, которого отчитали, – а потом обрадуется. Не переживайте. О, Тойота! – тут же переключился на припаркованную машину Гейзлер старший, оставив Германна в полном смятении.
Математик ожидал худшего. Неловкой тишины по дороге домой или странных вопросов о Ньютоне. Но Джейкоб непринужденно втягивал Германна в самые разные дискуссии, обсуждая то выборы в Штатах, то поддержку Европы выхода Британии из ЕС. Ему, как человеку, прожившему в Америке последние 30 лет, было интересно услышать мнение людей из старого континента. Их обсуждение плавно перетекло в вопросы о работе и то, нравится ли Германну преподавать студентам, а не просто заниматься научной деятельностью.
– Да. Это держит в тонусе. Иногда неплохо услышать собственные теории в интерпретации молодых учёных. Сразу видно какие-либо погрешности, потому что это озвучил кто-то другой, – ответил Германн, притормозив на светофоре.
– Да, думаю вы правы. Я настраиваю людям музыкальные инструменты и тоже прошу их сыграть хоть пару нот, чтобы понять, делаю ли я все правильно, – согласился Джейкоб.
Он перевел взгляд за окно и несколько минут смотрел на пригород Берлина.
– Вы скучали по городу? – не удержавшись, спросил Германн.
Джейкоб отвернулся от окна и снял с себя очки, начав протирать их платком из внутреннего кармана куртки.
– Скучал ли я по Берлину? Нет. Мы не расстались друзьями, учитывая всю историю, что произошло со мной, Моникой и Ньютом. Я старался как можно быстрее уехать подальше отсюда, чтобы уберечь сына от горьких воспоминаний, в которых нас обоих бросили за ненадобностью.
– Мистер Гейзлер, – пробормотал Германн, явно пожалев, что спросил. Он отчаянно вцепился ладонями в руль.
Джейкоб лишь тепло, но с грустью улыбнулся.
– Бостон – отличный город. Думаю, Ньютон рассказывал об этом неоднократно. Но я рад, что он смог открыть свое сердце для Берлина и отпустить прошлое. В этом он оказался куда более отважным чем я. Когда он внезапно решил бросить МИТ и переехать сюда, то сказал мне так, словно я сморозил невыразимую чушь. Конечно, это хорошая идея, пап! В Берлине живёт Гермс.
Германн почувствовал, как он медленно залился краской до самых кончиков ушей. Тот факт, что Джейкоб так похоже повторил интонации сына дело только усугубило.
– Gott, – чуть слышно пробормотал он, ощущая на себе взгляд Гейзлера. Если тот и хотел прокомментировать, то все же решил промолчать и не смущать и без того алого Германна.
Постояв в пробках с час, они все же добрались до дома. Ньютон то и дело писал Германну сообщения, комментируя, как ему скучно сидеть, потому что его студенты пишут проверочную работу. Он не замечал, пока отвечал, что на него с едва заметной улыбкой смотрел Джейкоб, прекрасно зная, кому Германн печатает.
Нельзя сказать, что в квартире Германна и Ньютона был бардак. Он, конечно, там присутствовал, но органично смешивался с организованной системой, которую создал Готтлиб. Без хаоса, который вносил Ньют, комнаты были бы подобны на гостиничные номера. Только в рабочем кабинете Германн разрешал самому себе везде раскладывать свои записи и книги.
– Ньют вернётся через полтора часа, – объявил Германн, пряча телефон в карман.
Гейзлер радостно улыбнулся, вешая свою куртку на крючок в прихожей. Его руки раскраснелись на холоде улицы.
– Я приготовлю вам чая, – тут же предложил Готтлиб. – С лимоном?
– С лимоном, – отозвался Джейкоб. Он прищурился, засмотревшись вперёд. – Могу ли я пройти в… рабочий кабинет? Это ваш? Или общий?
Германн выглянул из кухни.
– Кабинет? Наш. Но Ньют обычно сидит в гостиной с ноутбуком на коленях.
– Можно мне? – он указал в сторону комнаты.
Германн кивнул, попутно включая электрочайник, после чего он пошел вслед за Гейзлером в комнату.
В углу возле окна стояла подставка с гитарой Ньютона. Красная, с лакированным корпусом, необычайно громкая, когда Ньют на ней с энтузиазмом играл, выглядя, как самая настоящая рок звезда. Вслух этого Германн не признавал, конечно.
Джейкоб Гейзлер стоял очень близко к гитаре, кончиками пальцев провел по грифу, словно хотел смахнуть невидимую пыль.
– Ньют рассказывал вам историю этой гитары?
Гейзлер посмотрел через плечо на озадаченного Германна.
– Это ничего, если вы забыли. Мой сын порой говорит слишком много. У меня с Иллиой иммунитет, мы научились его понимать.
Готтлиб подошёл на шаг ближе и открыл было рот, но Джейкоб его перебил.
– Я не имел в виду, что вам не удается его понять. Вы заботитесь о нем, как никто другой. Это очень важно. Думаю, ему повезло.
Он обернулся назад к гитаре и присел на корточки, внимательно ее рассматривая.
– Мы собрали ее сами. Я и Ньютон, когда ему было одиннадцать и мы только переехали к моему брату в Бостон. В то время работы у меня ещё не было, поэтому бедному Иллие приходилось тянуть нас всех. Плюс счета, еда, страховка, – он протянул руку и аккуратно снял гитару с подставки. – Вы знаете, как работает биполярное расстройство, доктор Готтлиб? – не смотря в сторону Германна, спросил он, изучая инструмент.
– Период мании, сменяется периодом депрессии и так по кругу, без конца и начала, – негромко ответил учёный. Он подошёл к небольшому диванчику и сел на подлокотник, слушая Гейзлера, сжимая ладонями свою трость.
– Да. В общих чертах так и есть. Это смена состояний. Но я бы сравнил это с синусоидой волной. Чем характеризуется каждая вершина и каждое стремительное движение вниз – это шум и тишина.
Джейкоб повесил гитару себе на плечо и мягко проиграл несколько аккордов, чуть улыбнувшись себе под нос.
– Каждый пик мании – это целая какофония. Самая глубокая фаза депрессии – оглушающая тишина. Ребенку с сомнительной семьей в одиночку с таким не справиться, хоть как бы сильно он не старался. Звуки не находили отклика в окружающих, а книги и комиксы яркие, но немые.
Германн не сводил глаз с отца Ньютона, слушая.
– В начале я отдал ему свою акустическую гитару, Ньютон ее обожал, хотя она была чуть ли не с него ростом. Первые аккорды Жуков были мелодичными, но глухими из-за того, что играл он их именно на акустике. Это не могло заглушить ураган в голове Ньюта. Нужно было что-то особенное. Он нуждался в диалоге.
Пальцы Гейзлера мягко касались струн. Германн и не знал, что можно так тихо играть на электрогитаре.
– На то время мы ели сводили концы с концами и я понятия не имел, как помочь ребенку, который сам не знал, что с ним происходит, почему все кажется таким медленным, а он сам будто бежит со всех ног вперёд. Я решил сконструировать ему гитару, которая могла бы отвечать на его игру, на его мелодии и воздух вокруг них. Знаете во сколько нам обошлось это? – с улыбкой спросил он, бросив взгляд на Готтлиба. – Девять долларов. Самый дешёвый психоаналитик в истории лечения биполярного.
Германн перевел взгляд с лица мужчины на гитару у него в руках.
– Она… выглядит так, словно ее Ньютон купил пару лет назад в магазине.
Гейзлер усмехнулся и снял ремешок с плеча.
– Эта гитара, уважаемый доктор Готтлиб, намного старше чем вы думаете. Гриф мы выпилили из каминной полки соседей Иллии, которые решили переехать, но забирать всю мебель не могли – места в грузовике не хватило. В итоге они собрались выбросить отличную полку, которую я позаимствовал, чтобы в итоге выстрогать нужной формы гриф.
Германн прищурился и наклонился вперёд, рассматривая древесину, на которую указал Джейкоб.
– Полка, как оказалась, была раритетная. Двухсотлетней давности. Странно, как они так лихо решились ее выбросить на помойку. О чудный мир. Возможно, – Гейзлер перевернул гитару тыльной стороной и внимательно всмотрелся, – их смутило, что в некоторых местах древесина была испорчена вредителями. Корпус – это уже из нашего дубового стола в гостиной. Мой брат скрепя сердце разрешил нам с Ньютом издеваться над ним. Дизайн выбирал сам Ньют, так как был фанатом разных рок групп, он мог, если бы кто спросил, с радостью рассказать историю той или иной легендарной гитары. Но в итоге мы решили создать не копию чего-то, что уже было придумано до нас, а что-то собственное и даже немного лучше.
Германн неожиданно вспомнил, как в одном из подкастов, на которых Ньютон был гостем, он сказал, не стоит браться за что-то, если не можешь сделать это отлично, чувак. А если идея стоит стараний, то сделай это хорошо, а затем немного лучше, чем просто хорошо. Теперь он понял, что такой настрой был взят из взглядов на жизнь его отца.
– Форма гитары немного напоминает Телекастер, но с нашим авторским вкладом. А на металлические детали был пожертвован велосипед Ньюта, – со смешком объяснил Гейзлер старший. – Но как выглядела наша красотка – это одно, куда более важно было то, какой она обретёт голос и сможет ли с ней сдружиться Ньютон. Мы дали ей больше свободы – 24 лада, вместо обычных 22, а тремоло система оживила ее, разрешая Ньюту маневрировать и добывать из ее души неповторимые, разные звуки. Мелодичные, подобны волнам или…
– Или звуки, которые обычно самолёт при старте издает, – вдруг произнес Германн, отчётливо припоминая оглушительный шум, который первый раз он услышал поздно ночью, когда вернулся с работы, очень задержавшись из-за консультации для аспирантов.
Гейзлер рассмеялся и тут же ударил по струнам, выдавая тот самый оглушающий и довольно противный звук.
– Да, док, кому не хочется при паршивом настроении пошуметь, да так, чтобы стены дрожать начали? Надеюсь, вы не сильно расстроили Ньюта тогда, – сказал мужчина. – Он только когда обиженный, извлекает из нее такие вопли.
Германн прикусил губу.
– Я обещал, что вернусь домой к семи, но студентов было так много, что в итоге на пороге квартиры я был в одинадцать, – Готтлиб старался не смотреть на Джейкоба, который покачал головой и опять заставил гитару загудеть раненым самолётом. – Я извинился. И загладил свою вину. Не один раз за тот вечер, – произнес он, пытаясь оправдаться, и тут же осекся, понимая, что сморозил лишнего. Гейзлер в ответ ничего не сказал, лишь с весёлыми искрами в глазах взял несколько ритмичных аккордов.
– Так вот о чем я, доктор Готтлиб. Я вас уморил своей болтовней, уж простите. Я соскучился по сыну, а Красная Леди является частью Ньютона, который с ней не расстается. У биполярного, как я говорил бывает очень пронзительный шум, но также и период гулкой тишины. Поэтому, – он постучал пальцем по корпусу гитары, – я решил сделать ее полуаккустикой. То есть подключи вы ее к усилителю, и тогда можно перекричать пик мании, который оглушительно кричал в голове Ньюта. Но в моменты депрессии, когда его сознание со всей силы упало вниз с качель, тогда нужны мягкие звуки, тихие, совсем как знакомый успокаивающий голос.
Его пальцы беззаботно играли приятную, смутно знакомую мелодию, от чего Германн почти завороженно наблюдал. Они никогда не думал о музыке, как о живом человеке, способному помочь его Ньютону. И в этот момент Германну стало очень стыдно.
Гейзлер заметил, как поменялся в лице Готтлиб и тут же перестал играть.
– Не вините себя, если не знали этого. Скорее всего Ньют мне голову открутит, узнай, что я это сделал.
– Спасибо, – чуть слышно произнес учёный, смотря на струны.
– Вы даже не представляете сколько он мне о вас рассказал, еще до того, как встретился с вами в живую. На много раньше, словно знал вас не одну жизнь, – ответил Джейкоб. – С кем попало я бы не стал делиться секретами нашей мануфактуры, которая делает гитары на заказ.
Он подмигнул ошарашенному Германну, а потом хрипло рассмеялся, похлопав того по руке. В одном они были с сыном похожи – шутки оба использовали, как защитный механизм. А ещё очень тактильные.
Джейкоб аккуратно поставил гитару на место и кивнул на предложение Готтлиба выпить чай. Про себя он подумал, что в этом мужчине уж слишком органично отпечаталось британское воспитание частных учебных заведений и немецкая сдержанность. Вежливая улыбка, который с детства учат юных англичан, подойдёт одинаково хорошо как на свадьбу, так и на похорон. А вот от родной Баварии доктор Готтлиб взял немного горделивый взгляд, в котором читалось уверенность, что он оправданно лучше других и, если понадобится, без проблем это докажет. Но как и все немцы, он должен был раскрыться тем, кому доверяет беспрекословно. Иначе Ньютон не полюбил бы этого человека настолько сильно, будь он трижды гением. Гейзлер ценил человечность и любопытство превыше всего.
– Я не знал, что музыка настолько важна Ньюту. Он действительно играет все время, – задумчиво произнес Германн, – по разному, но я не связывался это с настроением. Глупо с моей стороны, теперь это кажется очевидным, – он аккуратно налил кипяток в заварник.
– Музыка помогает Ньютону успокоить воображение, которое у него очень яркое и богатое. Порой даже очень, закрой он глаза, темноты все равно не будет. Вспышки идей и…
– Сны, – вдруг сказал Германн сначала скорее самому себе чем Гейзлеру. Затем он моргнул и повторил. – У него очень живые сны. Реалистично фантастические…
На лице Джейкоба отразилось едва уловимое замешательство, от чего Германн понял, он не знает. Не имеет понятия о Гонконге и монстрах, о целой другой вселенной, которая жила собственной жизнью в снах Ньютона, который на все так реагировал.
В этот момент учёный понял одну очень важную вещь. Отец Ньютона знает все о сыне, потому что они всегда вместе боролись со всем вместе. Связь, которой никогда не было в семье Готтлибов. Но сны, которые пугали и завораживали Ньютона Гейзлера до ледяных пальцев, до скачущего пульса и загнанного дыхания – об этом он рассказал лишь Германну. Доверился только ему, когда собственный психотерапевт не была в силах помочь. Куда ей.
Мне, пронеслось в голове Германна. Только мне. Потому что доверил себя и самые сокровенные закутки души.
– Доктор Готтлиб? – словно издалека послышался голос Гейзлера. – вы говорили?
– Сны, – отстраненно отозвался Германн.
– Да, Ньют на воображение не жалуется, – согласился он.
Германн Готтлиб – хороший человек, подумал Джейкоб. Настороженный, аккуратный, но со стержнем, который не сломать. Якорь для Ньюта, как он сам когда-то заметил.
– Я зарезервировал себе отель, доктор Готтлиб, – сказал Гейзлер, беря из рук ученого чашку мятного чая. Но надо разобраться как от вас туда доехать.
– Ни в коем случае, – спокойно ответил Германн, усаживаясь напротив. – Ньют захочет с вами обсудить очень многое, возможно поиграть на инструментах, это затянется, будет поздно. Зачем вам спешить? У нас есть диван в гостиной, гостевая комната была бы лучше, но, – Германн запнулся, думая как бы это более нейтрально сказать, что они оба не самые социальные личности. Гейзлер спрятал в чашке улыбку.
– Я не хочу навязываться.
– Чепуха, я сам вас пригласил, – математик взял кусочек лимона и беззаботно опустил его в чай. – Прошу, останетесь. Ньютон будет рад.
Как только последняя фраза сорвалась с его губ, в коридоре послышался скрежет замка, а потом громкая возня за дверью, пока ее отчаянно пытались открыть со стороны подъезда. В итоге, споткнувшись о порожек, доктор Гейзлер ввалился в прихожую, смачно выругавшись при этом.
– Герм, ты просто не представляешь, какие там пробки на дорогах, все перманентно сходят с ума, Годзилла бы их побрала, а в холле универа уже поставили ёлку, ты прикинь? – он швырнул шапку на полку возле крючков для верхней одежды, попутно разматывая шарф. – Мы должны поставить две – одну в гостиной, а другую в спальне, и не вздумай занудство включать, это Рождество, даже если мы не особо верующие, – беззаботно тарахтел Ньютон разуваясь. Он поставил свои ботинки совсем рядом с чужой парой и даже не заметил.
Затем, разогнавшись по коридору в одних носках, он эффектно проскользил до самой кухни с радостным «дорогой, я дома!». А когда раскрасневшийся с улицы биолог появился в дверном проёме, он замер, смешно округлив глаза.
– Ой блять, – непроизвольно вырвалось у него.
За столом сидел Германн, смотревший себе на тапочки, сжимая в руках чашку с чаем, да так крепко, что ещё чуть-чуть и керамика должна была треснуть на пополам. Напротив него, закинув ногу за ногу, расположился Джейкоб Гейзлер, с довольной улыбкой на лице.
