Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Конечно, Ньют не отказывает. Да с чего бы ему это делать когда у него в животе все подпрыгивает даже от самых целомудренных прикосновений! А когда к горячему рту присоединяются холодные пальцы Герма, биологу остается лишь сдавленно стонать. Гейзлер не видит себя. Не знает насколько глупо выглядит перепачканный и возбужденный, но судя по расширенным зрачкам математика не так уж и плохо.
Никто. Никто не видел его таким, только я, и буду видеть я один… Закричать бы об этом с шпиля телебашни в центре Берлина, просто закричать, или шепотом звать, раз за разом, как мантру, потому что имя Германна удивительное, но он сам куда более невроятный. Измазать помадой, чтобы поцелуи были видны на его губах, или, чтобы поставить метку, ты мой? Пожалуйста, у тебя есть ещё мое тело, шея, горло, где, если надавить, я буду умолять тебя продолжать. Тебе не противно? Германн, Гермс, я тебе не противен? Сожми пальцы на моём горле, помоги мне почувствовать себя здесь, удержи меня. Ни у кого на сетчатке не отпечатывался вид такого Гермса, я хочу это себе, возьми что хочешь взамен моего молчания. Целуй, умоляю, перекрой поток мыслей, хах, Герми, я сейчас расплавлюсь у тебя под пальцами, под невероятными губами, ещё, ещё, пожалуйста!
Пока Ньют подвисает в верхних слоях самоанализа, пальцы Германна чертят косые по напряженной шее. Мужчина слизывает мягкую маслянистость рта и тянет ключицам. Косточки у доктора Гайзлера выступают не сильно, благо от излишней худобы его яростно охраняет пристрастие к фаст фуду, но Герм сходит с ума, каждый раз прихватывая кожу кончиками зубов.
Рубашка биолога вся в бурых следах и Герм довольно скалиться. Это его работа. Ньют, что задыхается от возбуждения на широком столе, тоже его рук дело.
Его маленький, отзывчивый, перепачканный Ньют, что готов отдаться сейчас на любой поверхности.
– Герм, если ты хочешь… – лепечет Гейзлер, выпутываясь из ненужного галстука. – Я ужасно боюсь, но чувак…
– Тшшш, – математик касается указательным пальцем нижней губы и слегка оттягивает кожу. Зубы тоже окрасились. Шикарное зрелище. Германну нравится. Даже слишком. Он хочет Ньютона. Сильно. До звона в ушах, до развратных вздохов, до сорванных связок. Вот только не здесь. Нет. Доктор Готтлиб не будет брать свою любовь на столе. Только не в первый раз.
Возможно позже… Когда их отношения приобретут некую регулярность он нагнет это недоразумение над знакомой гладкой поверхностью. Но случиться это чуточку позже. Сегодня Ньют может не строить из себя героя.
– Не торопись, любовь моя, у нас есть время, – обещает Герм утыкаясь влажными губами в живот биолога. Волнение и дрожь Ньютона ощущаются даже сквозь одежду.
– Я не против! В смысле я хочу! Я не передумаю. Обещаю!
– Я знаю, что ты хочешь. Я пол вечера ногой чувствую это. – смеется математик, толкая руку под пояс узких джинс друга. Протяжный стон заполняет комнату и Германн понимает, что Ньют определенно захочет повторить. Повторить и продолжить. И как можно скорее.
Ньютон очухивается от сна слишком внезапно. Биолог шарит руками в темноте в поисках хоть чего-то знакомого. Очки удачно попадаются почти сразу, а за ними и клавиша освещения.
Мужчина буквально подпрыгивает обнаруживая незнакомую обстановку и тут же шумно выдыхает, вспоминая хронологию вечера. Темнота прихожей, непривычно горячие губы доктора Готтлиба. Кабинет и вот он уже на столе потный, измазанный в помаде толкается в руку Герма и лепечет сущие глупости. Дальше всплывают его жалкие попытки скрыться от цепкого взгляда математика, но не тут – то было. Германн смотрит, беззастенчиво разглядывает. Наслаждается зрелищем, пока Гейзлер возится с одеждой.
Дрожь пробегает, когда в голове раздаются слова математика: «Хочу тебя себе в постель…», «Сейчас?!» «Всегда».
Ньют нервно сглатывает, поправляет очки и осторожно проводит ладонью по припухшим губам. Помады нет, разве что немного в уголках рта. Подушка также чистая. Рядом блаженно посапывает доктор Готтлиб.
Ньютон нагибается над спящим и аккуратно слизывает багровое пятнышко со щеки. Вкусно. Странно. Незабываемо. Только между ними.
Математик что-то бормочет во сне, на что биолог быстро гасит свет и довольно выдыхает, ведь впервые за долгое время он действительно спокоен.
Где-то в Гонконге на огромный военный объект налетел порывистый ветер, сильный и безудержный. От него Шаттердом загудел, словно уставший зверь зарычал, без сил опускаясь на землю.
Доктор Готтлиб открыл глаза, медленно моргнув пару раз. Его рука потянулась к губам, коснувшись пальцами губ, пытаясь задержать призрачное ощущение сна. Но его губы сухие и слегка потрескавшиеся, на них нет ни следа помады, от чего у Германна защемило сердце.
Берлин – это хороший сон. Они счастливы там, у них есть время. Ньютону идут разводы размазавшийся помады. До неприличия хорошо смотрится вишневый цвет на его лице.
Германн повернул голову и засмотрелся на спящего рядом Гейзлера. Тот сопел во сне, пока его мерное дыхание опять не убаюкало математика. В этот раз его сон был пустым. Как дрифт.
Комментарий к Rotte Streifen auf deinen Lippen
Rotte Streifen auf deinen Lippen (нем.) – красные полоски на твоих губах.
========== Relativitat den Unsicherheiten ==========
В помещениях Шаттердома очень немного настоящих окон. Военная база была мало пригодной для жизни, но во время глобального кризиса многие понятия перестали иметь значения, важные даты, которые раньше считались праздниками, затмевались новыми памятными событиями – День К, первая победа Егеря над кайдзю…
Жилой отсек Гонконгского Шаттердома был похож на тот, в котором они ютились на Аляске. А судя по рассказам Ньютона, оборонительный комплекс в Лиме был подобный до того, в котором некоторое время работал Германн во Владивостоке. Железные коробки, в которых создавали огромных роботов, чтобы победить монстров.
Германн даже не пытался придать своей комнате обжитого вида. Это не дом, а скорее убежище или просто работа. Да, на столике был ноутбук и несколько книг, но в отличие от Ньютона, он к этому месту не привязывался. Гейзлер же развешивал свои любимые плакаты на стенах, разбрасывал вещи, и будь у него игуана в виде питомца, то тоже бы с собой таскал ее по миру. Германн думал, что голые стены комнаты могли навеевать на биолога уныние, которое легко перескочило бы на что-то более серьезное. Ньютону нужно отвлекаться на всевозможные вещи и фокусировать на этом свои мысли, уносящее его подальше от войны. Для этого в лаборатории стояла гитара Гейзлера и куча дисков, хотя большинство музыки он и так хранил на лэптопе.
Когда доктор Гейзлер заснул поздно ночью на кровати Германна, отчаянно сжимая в своих ладонях его пальцы, им обоим было плевать, удобная ли кровать, есть ли окна, ковер, хотя бы коврик на полу. Не существенно, ничего в этом мире не осталось важного, если прогнозы Германна правильны, а так оно и есть.
Той ночью Ньютон так долго молчал, что Германн решил было, что биолог заснул. Он продолжал гладить большим пальцем тыльную сторону ладони Гейзлера, лежа очень близко к нему. Будь у них нормальное освещение в комнате, Готтлиб смог бы заметить как дрожат ресницы у мужчины напротив.
– Герм? – совсем тихо позвал он. В ответ математик чуть сжал правой рукой ладонь Ньютона. – Прости меня.
Германн не спросил за что ему надо простить Ньютона. Он прекрасно знал, что Гейзлер не отступится от своей идеи погубить себя, чтобы спасти всех.
Только в случае с Ньютоном это не было ключевой миссией. Ему было все равно, умрут ли они от атаки кайдзю завтра или от природной катастрофы через пару лет, Ньютону было просто интересно узнать больше, понять, как функционирует другая реальность. Потому что он учёный.
Потому что несмотря на это они все равно любой ценой добьются решения задачи по остановке апокалипсиса. Даже если за их плечами старый мир будет лежать в руинах.
– Пожалуйста, прости меня, Гермс, – прошептал Ньют, касаясь губами их переплетённых пальцев.
Германн Готтлиб думал, что он почувствует злость, как было раньше, когда неугомонный доктор Гейзлер вляпывался (очень часто в прямом смысле этого слова) в разные передряги, пока пытался изучить и понять природу монстров почти с какой-то маниакальной одержимостью. Несколько раз Ньютон случайно делал неосторожный надрез в ткани образца, откуда на него тут же брызгала токсичная кровь кайдзю. Были же случаи, когда он сам включал сигнализацию, которая выла на весь этаж, на котором находилась их лаборатория.
– Германн, вон отсюда, немедленно, – сосредоточено произнес он тогда, стоя в защитных очках. – Потом будешь орать на меня, какой я идиот, живо, я не хочу тебя затаскивать под хим душ. Если что-то пойдет не так, предупреждающую сирену я заменю на тревогу, и тогда тут нужен будет карантин.
Германн нахмурился и собрался протестовать, потому что он не оставит Ньютона в центре токсичной катастрофы. Потому что очень часто Гейзлер ставил свою любовь к кайдзю выше собственной безопасности, словно опасность и последствия его не пугали. Или страх доходил с запозданием, прорывался сквозь толщу воодушевления и восторга от новых знаний.
– Scheiße, Германн, вышел из лаборатории, твою мать, немедленно! У меня нет времени на это, – Гейзлер смотрел на Готтлиба с несвойственной ему серьезностью во взгляде.
Германн молча кивнул, поджал губы и захромал к выходу. Когда за ним защелкнулась дверь лаборатории, в коридоре продолжала монотонно гудеть сирена. Математик закрыл на мгновение глаза. Черт бы побрал конец света.
Тот инцидент обошёлся без карантина. Спустя сорок минут двойные двери в автоматически разблокировались, а вой утих. Германн очень не скоро узнал, что во время исследования Ньютона, Блу проела ему дырку на рукаве предплечья. По сей день цвет татуировки в том месте был на несколько тонов тусклее чем все остальные на теле Гейзлера.
Глядя на засыпающего Ньютона у себя в кровати, Германн подумал, что нет абсолютно никакого смысла пытаться остановить его. Потому что Гейзлер как буря, красивая по своей природе, но неукротимая и своенравная.
Поэтому он решил помочь. В конце концов они имели самую высокую дрифт совместимость и семь учёных степеней на двоих.
Они проспали от силы пять часов, потому что внутренние часы сломались очень давно, перестроившись под ритм работы до полного изнеможения и довольствия малым.
В то подобие узкого окна в комнату пробивался серый свет, размывая все вокруг, смазывая острые углы предметов, а также слишком нескладное угловатое тело самого Германна.
Ньютон, который обычно ворочается во сне, чтобы в итоге развалится на кровати в подобии морской звезды, этой ночью почти не двигался, сжимая в своих ладонях руку Германна.
Математик несколько раз моргнул, смотря как Гейзлер спит, чуть нахмурившись во сне. Впервые Германну захотелось им двоим того мира в Берлине, спокойного, беззаботного, где закаты алеют в небе над городом.
При таком освещении татуировки Ньюта выглядели темными пятнами, расползавшимися по его коже, охватывая запястья, змеились вверх к плечам, а дальше к шее. Германн никогда не спрашивал Гейзлера, когда тот решил сделать свою первую. Было ли это после Дня К? Или после того, как он начал свои первые исследования с целью поиска способа нейтрализации Блу?
Германн проследил, как чернильные кайдзю прятались под рукавом футболки, потому что рубашку Ньютон с себя стащил и бросил где-то на полу. Все эти яркие, скалящие зубы монстры – это прочный щит доктора Гейзлера против мира, который рушится.
Германн провел пальцами по коже чуть выше локтя. Возможно это напоминание Ньютона самому себе, его борьба с жутким страхом перед кайдзю, но также и перед людьми, которые его не понимают и не принимают. Кричать очень громко о том, чего боишься, первым начать это делать, чтобы никто другой не успел упрекнуть.
Люди любят кого-то, несмотря на их хрупкость – тела или сознания, в котором уместился целый ураган. Они любят несмотря на это, а как раз именно поэтому. Они не были сами собой, не будь у них своих пределов и недостатков. С самого юного возраста все, а вместе с ними и маленький Ньют, были уязвимыми. Коленки разбивались с завидной регулярностью, зрение ухудшалось очень быстро, тут уже гены Гейзлера старшего виноваты, а необъятная любовь Ньютона к чтению в люблю пору дня и ночи, никак не помогала делу. В школе у него не было друзей, одноклассники – да, но Ньют не приводил их к себе домой и не рассказывал о них отцу или дяде с таким же восторгом, как о ящерицах и саламандрах.
Семья Ньютона не избавила его от ощущения уязвленности. Они научили его быть стойким, что куда важнее. Мир – полон несправедливостей и тех, кто ставит себя выше других, Ньют. А значит наше задание – не доказать миру, что он не прав. А сделать его лучше.
Когда их реальность, за которую они несли ответственность начала проваливаться в разлом, Гейзлер аккуратно забрал раскрошеный мел из холодных пальцев Германна, стоявшего с закрытыми глазами, тяжело дыша. Обречённость от того, что они не смогут ничего сделать въелась им обоим глубоко под кожу.
Германн зажмурился, крепко прижимая к себе Ньютона.
– Нам не справится, Liebling, моя работа – просчитывать шансы и искать возможности спасения. То, что я вижу нельзя назвать шансом. А уж тем более надеждой, – чуть слышно произнес он, уткнувшись носом в макушку биолога.
Ньютон гладил ладонями по спине Германна, положив голову на плечо.
Он вложил часть своей души в дизайн татуировок, как вкладывал во все, за что лихорадочно хватался, потому что не мог удержать в руках реальность, которая ускользала и терялась в токсичной синеве.
Германн несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул. Время – его у них не было последние десять лет, реальность во всех шаттердомах скакала неравными интервалами, от одной атаки к другой. Они со всех ног бежали, чтобы остаться на месте, когда часы показывали, что у них ещё есть шанс успеть починить Егерь, подлатать пилотов.
Времени на сон никогда не было за все эти десять лет. Время на врачей? Только на обезболивающее.
Поэтому Германн аккуратно дотронулся на щеки Ньютона, перевел вверх к волосам и слегка поворошил их.
– Ньютон? Проснись, Ньютон. Вставай.
Германн сел на кровати, а затем чуть потряс доктора Гейзлера за плечо. Тот внезапно резко дернулся всем телом и распахнул глаза, вцепившись пальцами в одеяло.
– Ньютон, – пробормотал Германн.
Тот заморгал, с каждым разом его взгляд становился более осознанным, но страх ещё стоял в зрачках. Он втянул воздух носом, а потом разжал ладони, выпуская край покрывала из рук.
– Гермс, – хрипло спросонья произнес он. – Я у тебя в кровати. Ох. Счастливчик доктор Гейзлер.
Ньютон сонно потёр глаза и забавно тряхнул головой, совсем как собака, когда с нее стекает вода после купания.
– Нам нужно вернуться к работе, – Германн протянул ему очки, которые Ньют тут же нацепил на себя, закивав.
– Да, помню-помню. Пентекост, который прийдёт сегодня к нам, – мужчина уселся по турецки на кровати, прислонившись спиной к холодной стене. – Ты докажешь ему, почему разлом можно закрыть именно во время двойного явления…
Германн кивнул, слушая его, пока почти на автомате разминал себе ногу.
– А я… – голос осекся. Несколько мгновений тишины красноречивей любых слов. – Я как всегда! – бодро добавил Ньютон, не смотря в сторону Готтлиба.
Германн не злился, даже не начал доказывать Ньютону, что это рискованная, безрассудная идея.
Он лишь почувствовал, как призрачная надежда, что они смогут пережить безумие войны вместе, рассыпалась в оглушающей тишине комнаты.
Германн поднялся с кровати и кивнул. Ньютону и самому себе.
– Выходит на то, что у нас много работы сегодня, – пустым голосом заметил он.
Ньютон с болью смотрел на Германна, который не поворачивался к нему лицом, на его напряжённую фигуру, слишком острую в сером свете утра.
Математик закрыл на мгновение глаза, а затем принялся расстёгивать пуговицы на пижаме, перескакивая с одной на следующую, ниже. Когда темно-синяя ткань безвольно повисла на плечах, он одним движением снял ее, сразу же ощутив перепад температуры.
Ньютон почувствовал, как у него внутри все подпрыгнуло, а потом резко утратило опору, зависнув в невесомости.
На правом боку, вдоль одного из ребер виднелось темная надпись. Аккуратная формула выведенная чернилами на бледной коже Германна.
Эту формулу Ньютон неоднократно видел в аккуратных записях Германна.
– Принцип неопределенности, – негромко произнес Гейзлер, когда учёный медленно обернулся к нему лицом. Ньютон проследил взглядом по каждой линии, вбитой чернилом. – Тебе было больно?
Германн отрицательно покачал головой.
– Не так, как от осознания того, почему именно Гейзенберга следует выбрать. Чем точнее измеряется одна характеристика частицы, тем менее точно можно измерить вторую.
– Что в твоём случае означало, чем точнее твои расчеты, когда будет следующее явление, тем меньше ты видишь то, как решить, как остановить надвигающийся апокалипсис, – задумчиво спросил Гейзлер, чуть склонив голову к плечу.
– Это неважно. Мы до сих пор не в состоянии задать правильный вопрос, Ньютон. Что нам теперь делать, когда кайдзю уже тут? Какая разница, кто их создал, если то, что мы имеем сейчас, по сути постоянное изменение, их трансформация, адаптация, – Германн обхватил себя за плечи, почувствовав холод комнаты. – Мы строим Егерей, а они усовершенствуют самих себя, приспосабливаясь, развиваясь, от категории к категории.
– Поняв, кто их создал, Гермс, мы поймём, что делать дальше. Потому что будем знать, куда же нам идти, – взгляд Ньютона ещё раз прошелся по татуировке Германна.
– Каждое направление верное, Schatz, мое задание оценить, при каком из них нас уничтожат наименее быстро.
Ньютон опустил ноги на пол и встал рядом с Германном. Он нерешительно протянул руку и замер возле торса Готтлиба.
– Это видел кто-то? – не удержавшись, спросил он.
– Ты. И озадаченный тату мастер, – ответил Германн с едва заметной улыбкой.
– Тебя пугает конец войны также сильно, как и меня. С концом войны будут ответы. С ответом – тишина. С тишиной, – пальцы Ньюта невесомо коснулись формулы, – отсутвие поиска, ограничение. И точка? Твоя неопределенность исчезнет и это заставляет тебя работать…
– Точно так же самоотверженно. Чем больше познаем, тем больше область непознанного.
А непознанное – это не тишина, это самый громкий звук во вселенной.
– Я люблю тебя, – тихо сказал Ньютон. – И от этого мне не страшно оглохнуть после войны, Герм.
*
Наверное, не стоило было ехать велосипедом по асфальту, все ещё мокрому после ночного дождя. Распластавшись на скользкой велодорожке, совсем близко к проезжей части, доктор Гейзлер с запозданием почувствовал, как где-то сбоку заболела левая нога, а вдалеке или может совсем над ним, кто-то громко что-то кричал.
Возможно, велосипед на осенней улице Берлина был не причем. Локация могла быть любой. Причина не в этом.
А в том, что ксенобиолог доктор Гейзлер решил подключить свой мозг к части лобной доли мозга кайдзю, запустив дрифт.
Он не мог винить маршала Пентекоста или рейнджера Хансена, за то, что они оценили слияние разума человека и существа как слишком высокий риск. На кону стояло многое, и именно поэтому Ньютон решился. Подключая кабеля, которые он одолжил у техников, Гейзлер негромко комментировал свои действия, записывая их на диктофон. От волнения у него покалывали кончики пальцев, а идти не получалось, он все время подпрыгивал от нетерпения.
Ньютон не знал, хорошо ли это, что Германна срочно вызвал к себе Пентекост, заставив покинуть лабораторию. Оставшись один на один с медленно пульсирующим куском мозга в резервуаре, Гейзлер стиснул зубы, прогоняя подкатившие к горлу волнение.
– Научные исследования в сторону. Германн, если ты слушаешь это, не важно, что произойдет или произошло, у нас получится. И мы выиграем. В какой-то мере. Дрифт через три, два, раз…
Это было хорошее утро. Ньютон проснулся от того, что Германн водил подушечками пальцев по его лицу. Он сонно улыбнулся ему и потерся щекой о ладонь.
– Что ты делаешь, Гермс? – блаженно зажмурился Ньют, кутаясь в одеяло.
– Рисую тебя, – тихо ответил мужчина.
В тот день у доктора Готтлиба были пары с самого утра, поэтому он собирался очень быстро, провев в кровати больше времени, чем позволяли обстоятельства. Впервые перспектива опоздать в университет не заботила Германна. У Ньютона же пары были после обеда, вот он зевая, бродил по квартире за Германном, который сновал туда-сюда, ища свои вещи.
Они не жили у кого-то конкретно, возвращаясь то к Гейзлеру, то к самому Германну домой. Поэтому бардак развелся знатный. Привычка Ньюта оставлять одежду на всех спинках стульев была заразительной.
Пока Готтлиб чистил зубы, попутно заметив в зеркале, как отрешенно Ньютон пытался скомплектовать свои футболки в одну кучу, он подумал, что бессмысленно переплачивать за две квартиры… Нет. Еще слишком рано!
Его выбил из размышлений мобильный, на который звонили с особой настойчивостью коллеги с кафедры. Нужно было оказаться в университете. Он стремительно собрался, на прощание напомнив биологу, что им не мешало бы купить чего-то на ужин.
Ньютон лежал на мокром асфальте и его крупно трясло, а затем вывернуло на изнанку кому-то под ноги. Лакированные туфли еле успели отскочить, а их тело отчаянно затараторило что-то по мобильному телефону.
Вокруг все очень быстро вращалось и опасно неслось в холодно-голубую воронку. Дядя Иллиа показывал яркую ящерицу под огромным листом лопуха на заднем дворе их дома… У Ньютона тоже есть дядя? И у отца такая же щербинка между зубами. Первые годы в МИТе, где на Гейзлера обычно смотрели либо с удивлением, либо с жалостью…
– Was ist los? Mein Gott! Hallo? Hallo, können Sie mir hören?
У того Гейзлера похожие воспоминания. Или наоборот, Ньютон не был в состоянии сказать. Кто-то из них задыхался. Обое.
Первая татуировка, болела она у них одинаково, но неприятные ощущения смазывались гордостью от того, что на коже собственный дизайн.
Огромные зубы с силой клацнули. Клыки и когти, раздирающие синеву пространства. Под ними кипит процесс, они творят и воспроизводят. Их язык похож на громогласный вой преисподней.
Ньютон хотел было рассмеяться, откуда ему знать, как там внизу что звучит…это же просто вой спешащих машин. Ох, наверное, какому-то бедолаге стало плохо, когда он заметил, что опоздал на работу. Или, возможно, на собеседование, и это вопрос жизни и смерти. Этот вой похож на сирену скорой помощи. Или на звук, оповещающий очередное явление кайдзю. Оглушающий, безнадёжный.
Гейзлер попытался отползти подальше от дороги, но перед ним все ходило ходуном и сильно качалось.
Существа слишком умные, они это уже делали раньше, но тогда было рано, атмосфера не та, в итоге лишь динозавры вымерли, а сейчас глобальное потепление и озоновые дыры, планета просто идеально подготовлена для них самими людьми…
Их тысячи глаз одновременно повернулись в сторону Ньютона. Заметят, обязательно заметят и ворвутся прямо сюда, где их не существует, где должно было быть безопасно…
Красивая женщина пела оперным голосом, но потом холодно смотрела на маленького мальчика, погладив его по волосам.
Первое письмо на пять страниц, исписанные аккуратным почерком, а вместе с листами несколько распечатанных статей от Германна… Доктор Гейзлер, я доктор Германн Готтлиб, приятно, наконец-то встретится с вами лично. Зови меня Ньют, чувак!
Глаза чудовищ нашли Ньютона. Кайдзю оскалились и громогласно засычали. Клоны! Я был прав, это клоны!
Только не сюда, здесь безопасностно, здесь живёт… Германн!
Улицы Берлина, по которым сновали туристы, щёлкая фотоаппаратом, возвращающиеся из университета доктор Готтлиб вместе с доктором Гейзлером, который неуверенно, словно случайно хотел было дотронуться до пальцев Германна, затянутых в черные кожаные перчатки.
Это, скорее всего и есть белый кролик дрифта, таких воспоминаний у Ньютона не было. Он не видел мирного Берлина вместе с Германном. Никогда не работал в Технологическом Университете, это не его моменты прошлого. Такого ещё не случилось.
Кайдзю опасно оскалились, клацая зубами. Их лапы потянулись вперёд, к Гейзлеру.
– Сэр? Вы меня слышите?
Напротив Ньютона Гейзлера на корточках сидел перепуганный водитель машины, которая не успела полностью притормозить, когда велосипед биолога съехал с дорожки прямо на проезжую часть.
Парень был бледный и сам дрожал от испуга, потому что взгляд Ньютона не хотел фокусироваться. С носа текла кровь, а левый глаз покраснел, вокруг радужки появился мутный ободок.
У него не было такого прошлого, кайдзю никогда не появлялись. Появятся?
В бесконечной спирали обрывков памяти не одной, и даже не двух жизней, на мгновение все замирает, как в самом глазу урагана. Взгляды встречаются, будто через тонкое стекло, помутневшее синим туманом.
Реальность замирает и надламливается с оглушительным треском. Нет! Со смертельным воплем морского чудовища! Бытие сворачивается до первоточки и шепчет тысячей голосов, больных и непонятных. Время? Реальность? Это лишь привычные слова на онемевших губах. Потерянные, они несутся навстречу, словно неуправляемые корабли без капитанов. Координаты: абсолютный ноль в бесконечности. Маневр: полный фордевинд! Соприкосновение может быть незначительным, но их кинетическая энергия настолько сильна, что в случае столкновения, катастрофа неминуема. Жертвы, тела и синяя вязкая кровь до горизонта, сквозь которую невозможно вздохнуть.
Ньютон попятится назад, интуитивно потянувшись рукой к шлему. На него смотрит пара идентичных зелёных испуганных глаз. Он боялся, но не может заставить свое сознание сделать хоть что-нибудь.
– Сэр, о боже, я вызову скорую, – пролепетал он.
Воронка воспоминаний, застывшая ненадолго, со всей скорости вырвалась из-под парадокса, с устрашающей силой вышвырнув Ньютона обратно в Берлин. Они прошли мимо, лишь слегка зацепившись сознаниями.
– Германн! – словно впервые в жизни, Гейзлер отчаянно вдохнул глоток воздуха.
– Германн? – тут да переспросил молодой мужчина. – Позвонить Германну?
– У него не получилось… Германн, – чуть слышно бормотал Гейзлер.
Если бы этот инцидент произошел на более оживленной улице, возле них уже оказалась бы полиция. Но Ньют не успел выехать из их спального района ближе к центру.
Парень неловко пошарил по карманах Ньютона, пытаясь найти мобильный телефон.
– Боже, мне так жаль, я вас совсем не видел, ради всего святого, вам надо в больницу!
Мобильный был заблокирован и у парня от испуга дрожали руки.
– Помогите мне, сэр, нам нужно позвонить…
Ньютон моргнул несколько раз, прогоняя с задворков сознания мысль о том, что ему опять хочется вывернуть наизнанку свой желудок.
– Я сам это сделаю, чувак… Они уже там, их два, а план… Вы чего, ещё и по карманах моих лазили? А вы вообще кто? Я… в Берлине, да? В Германии?
Гейзлер тяжело дышал и не мог понять как он может здесь быть сейчас. В пару метрах от того места, где он сидел, валялся его погнутый велосипед.
– Какого дьявола…
– Была авария, сэр, – попытался объяснить водитель.
Ньютон перевел взгляд с мужчины на телефон у себя в руках. На секунду ему показалось, что по экрану расползается токсичная кровь кайдзю…
– Германн! – опять испуганно выпалил он.
– Да, вы хотели ему позвонить.
У Гермса занятия, его совсем не желательно отвлекать, но что-то случилось, что-то ужасное. С ними…с нами.
Он не заметил, как накричал на водителя машины, прогнав его. Он не отложил в памяти, как тот самый человек довел его до лавочки, усадил, а потом дотащил поломанный велосипед. А затем быстро уехал, потому что от взгляда Ньютона разило безумием.
Гейзлер замер, смотря на номер Германна. Ему было так страшно, что этот ужас ледяной хваткой сжал ему горло. У него не получилось выдавить из себя и слова.
Поэтому он все ещё трясущимися руками написал сообщение состоящее из трёх слов.
Герм, пожалуйста, помоги.
У Германна Готтлиба занятия с четвертым курсом на третьем этаже главного корпуса университета. Он стоял возле огромной пластиковой доски, замерев с черным и зелёным маркером в руках, слушая вопрос одного из студентов.
Он не заметил начало того момента, когда произошло нечто настолько масштабное, от чего повисла абсолютная пустота. Ощущение, не похожее на ничего, что когда-либо происходило с Германном. Звуки исчезли, мягко смазавшись в отдаленный звон, где-то за пределами бытия ученого, параллельно ему. А свобода, наполнявшая его сознание, должна была быть подобна той, что наступила в начале творения.
– Доктор Готтлиб? – чей-то голос доносится постепенно, как товарный поезд, который слышно издалека, но с каждой секундой все громче. – Сэр?
Германн несколько раз моргнул, почти изумлённо замечая перед собой очертания аудитории.
– Да?
– Ваш телефон, – неуверенно указала девушка в сторону стола.
Готтлиб отложил маркеры в сторону и в два шага оказался возле рабочего стола, на котором стоял его личный ноутбук, несколько листов и мобильный телефон.
16:24 Eingehende Nachricht von Newt
Герм, пожалуйста, помоги.
Он перечитал сообщения трижды перед тем, как понял, что вышел из аудитории, успев лишь захлопнуть ноутбук.
Помоги.
Германн всегда здраво и со спокойным расчетом подходил к ситуациям. Была вероятность, что с Ньютоном ничего и не случилось, он просто что-то натворил, как обычно делал…
На подсознательном уровне все кричало, срывая голос, с Ньютом случилось нечто ужасное, почти невозможное.
Пожалуйста, Герм.
– Бери трубку, давай, ну же…
Германн как можно быстрее шагал по коридору, направляясь к лифтам. С каждым гудком в телефоне у него холодело на сердце.
– Г…германн?
Готтлиб на секунду зажмурился, услышав голос биолога.
– Ньютон?! Что произошло, где ты находишься? – Германн мысленно выругался, боясь, что потеряет связь, спустившись на подземную парковку.
– Гер-германн, авария, я… Мне кажется, что была… Случилась авария, да, мой велосипед, я не смогу на нем никуда доехать. А там… Приедь пожалуйста, – он неразборчиво всхлипнул.
У Готтлиба потемнело в глазах, от чего он еле удержался на ногах.
– Ньютон. Все будет хорошо, но ты должен сказать, где мне тебя найти. Сделай глубокий вдох и посмотри что вокруг тебя. Давай, mein Schatz, что ты видишь?
Гул улицы из телефона отвлекал Германна от звука поверхностного дыхания Ньютона.
– Германн… Ничего не получится.
Готтлиб заметил как у него дрожат руки, а костяшки побелели, вцепившись в руль.
– Конечно, получится, просто говори, все что ты видишь. Ты близко моей квартиры? – он завел машину, аккуратно выезжая с парковки.
