Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
– Да. Мой психотерапевт тоже так на меня смотрит.
Германн Готтлиб наблюдал за Ньютоном Гейзлером, когда тот вошёл в помещение, и в какой-то момент, физик ощутил странную лёгкость на сердце. Будто давно утерянная часть мозайки нашлась и идеально лягла на свое место в общей картине.
Комментарий к Ganz, ganz oben
Если вы мне не верите, что навигатор с голосом Ниссана – это волшебная и полезная вещь, то зачем вот это вот все.
Проблема Герма в том, что у него в голове тоже куча не своих воспоминаний, но если Ньютон их запоминал, пропускал через себя, а от того рефлектировал и мучался за двоих, Готтлиб блокировал поток информации, сам того не замечая. Он вообще всегда сильнее и стабильней Ньюта, поэтому создатели кайдзю захватили не его сознание, а Гейзлера.
И да. Глава маленькая и довольно бестолковая. Знаю.
Ganz, ganz oben (нем.) – на самой верхушке самой макушки.
========== Ich habe nichts, nur Dich. ==========
Шаттердом на Аляске – сплошной морозильник, металлическая коробка посередине богом забытого плато. Ветер воет настолько промозгло и заунывно, что его не в состоянии заглушить лязг из доков, в которых строят новую модель Егеря.
Егеря. Доктор Готтлиб сосредоточенно вписал очередную часть кода, кидая взгляд то на железную махину перед собой, то, чуть прищурившись, вычисляя уравнение, правильное решение которого, обеспечит машине нужную скорость движения железных мышц. Возле левой руки Германна стояла чашка с постоянно горячим, крепким кофе без молока. Будь математик чуть менее занят, он бы заметил, что кофе не магическими образом там появляется, а самым тривиальным. Один добросердечный коллега ему его туда подливал. И делал это молча, что для него вообще было сравни чуду.
Трехмерная модель Егеря на экранах Германна начала резво бегать и исполнять разные боевые приемы. Готтлиб глубоко вздохнул, зная, что несмотря на проделанную им и целой командой техников количество работы, до конечного результата было как до Марса пешком.
Чтобы сражаться с монстрами я создал ещё большего монстра. Потому что, либо стань большим, либо умри. Неужели Кембридж мог меня к такому подготовить… Что если эту технологию начнут использовать в целях локальных конфликтов? Это же идеальное оружие массового уничтожения…
Из мрачных размышлений Германна выдернул громкий звон, с которым что-то упало у него за спиной. Готтлиб вздрогнул и резко развернулся на стуле, от чего его затекшая спина запротестовала.
В углу небольшой комнатки командного управления, находившейся высоко над ангаром с Егерями, Германн провел целый день и успешно пропустил обед и ужин. Громкий звук оказался на деле жестяной чашкой, которую один биолог случайно упустил на пол. Готтлиб закатил глаза.
– Что, скажите на милость, вы здесь забыли, доктор Гейзлер, – устало, но явно раздражённо спросил он.
Ньютон, как нашкодивший ребенок, быстренько попытался вытереть разлитый по полу кофе подошвой своих ботинок.
– Что я здесь делаю? Я тут сижу уже часа два, к твоему сведению, – со смесью гордости и сомнения протянул в ответ Гейзлер. – Ты думаешь откуда у тебя в чашке теплый кофе, а?
Германн продолжал сверлить его угрюмым взглядом.
– У тебя в лаборатории образцы закончились? Или ты ее подорвал к чертовой матери пока меня там не было? – прошипел Германн.
Ньютон, который в этот момент вытирал руки о клочок салфетки, замер и с удивлением посмотрел на ученого.
– Я, кажется, ослышался, Герм, но «спасибо, дорогой Ньют за заботу» звучит немного не так. И уж точно, – он тыкнул в сторону Готтлиба пальцем, – не с таким выражением лица, будто я тебе туда слизи налил.
– А я кажется вообще тебя сюда не звал, – вспыхнул Германн. У него был долгий день, а завтра ещё больше работы и тестов первых дрифт протоколов. Он устал. И, на самом деле, Ньютон не причём.
Гейзлер спрятал ладони в карманы джинс и покачался с пятки на носок.
– Ну ты и зараза, Герм, – с явной обидой в голосе ответил он. А потом фыркнул и плюхнулся на ближайшее кресло и схватил листок с расчетами. Он пробежался глазами по множеству сносок и описаний, а затем поднял взгляд на Германна. – Это то, что я думаю?
Готтлиб перестал тереть глаза ладонями и подъехал на кресле к Ньютону, чтобы поближе изучить, что там уже выхватил горе-биолог. Он надел очки и через мгновение вздохнул.
– Если ты думаешь, что это пробный тест на дрифт совместимость, то ты прав.
Ньютон просиял и схватил вторую часть теста, с воодушевлением читая.
– Ух, сколько непереводимой математической ереси, угу, ясно… Ага, – Гейзлер очень похоже передразнил математика, на что тот лишь опять закатил глаза, но промолчал. – А ты собираешься его проходить? – вдруг спросил Ньютон.
Германн несколько раз удивлённо моргнул.
– Я? С какого стати?
Гейзлер постучал пальцем по истолкованной шкале Харлоу Шихан-Паркера, с помощью которой можно рассчитать дрифт совместимость разных людей, даже незнакомцев.
– Тут написано, – биолог с энтузиазмом взмахнул рукой и чуть было не снёс со стола стаканчик с маркерами, – что существуют люди с очень высоким индексом этой шкалы. Значит они могут быстро приспосабливаться к стилю мышления партнера и адаптироваться к их опыту. Это же круто, можно столько всего достичь, работая с такими личностями! Кто уже проходил тест? – на одном дыхании спросил Гейзлер.
– Ньютон, людей с таким высоким индексом крайне мало, – хмуро заметил математик. – На это влияет прошлое, среда, в которой вырос индивид, а также заключение военного психолога.
– И чё? – спокойно ответил Ньютон. – Пока не попробуешь, вся эта математика лишь набор символов. Мы же говорим о слиянии разумов, мистер Спок! А этот индекс, – он схватил несколько других листков и потряс их перед лицом Германна. – тот, который показывает смогут ли люди устойчиво и долго удерживать дрифт…
– Ньютон, – предупреждающе начал было Готтлиб.
– Это же как родственные души, – осознание этого открытия поразило Гейзлера и он с искрой в глазах наклонился к Германну. – Ты что не хочешь знать, кто твоя родственная душа? Это же сокровенные области психологии и нейро…
– Ньютон. Мы не пилоты. И никогда ими не сможем стать по ряду объективных причин, – тихо, но очень уверенно произнес Готтлиб. – Послушай меня, – перебил он зарождавшейся в голове Ньюта спор. – Есть и третий индекс. Эмоциональная стабильность пилотов. Которая обеспечит им безопасность в дрифте, когда их мысли, воспоминания и ощущения, будут едины с вон тем чудовищем, – он кивнул в сторону окна, за стеклом которого виднелся недостроенный силуэт Егеря. – Если уровень этого показателя низкий, дрифтующих пилотов разорвет на части. И они сойдут с ума, а машина свалится на жилой город тонной, и не одной, металла.
– Смелость как раз эти города берет, Герм, – с нажимом не отступал Ньютон. – Ты не можешь утверждать, что не являешься дрифт совместимым, не попробовав пройти тест.
Готтлиб неожиданно ударил тростью по металлическому столу, за которым они сидели.
– Болван! Ты думаешь кто-то додумается создать Егеря с этим, – он отшвырнул от себя свою трость. – Ты настолько наивен, доктор Гейзлер, или издеваешься надо мной?!
Германн почти кричал, и его голос чуть хрипел, от чего Ньютон испуганно отпрянул от него.
– Я не… Герм, ты чего, я не думал издеваться, – залепетал он.
– И даже не вздумай пробовать пройти этот дурацкий тест, Гейзлер. Ты погубишь любого, кто рискнёт с тобой вступить в дрифт, если такой идиот найдется, – голос математика был холодный и колючий. – Биполярное расстройство раздавит любое сознание. И последствия, а вместе с этим и травмы ко-пилота будут на твоей совести.
В комнатке воцарилась звенящая тишина, только далеко внизу ангара гудели машины.
– Вау, Германн, молодец. Ковыряться в чужом медицинском заключении, круто, – голос Гейзлера дрожал. – Ты это сделал, чтобы иметь на меня компромат и шантажировать, когда хочешь доказать свою правоту? Хей, посмотрите на меня, я доктор серебряная ложка в заднице Готтлиб, я никогда не ошибаюсь. А ты, доктор Гейзлер, – он сделал акцент на своей фамилии, – неуравновешенный псих, склонный к саморазрушению, инфантильный придурок, – мужчина рывком встал со стула. – Вау. А я тебя лучшим другом считал, чувак.
Германн зажмурился на мгновение.
– Я сделал предварительную проверку в симуляторе дрифт совместимостей. Вписал твои параметры и данные первого лучшего пилота кандидата.
Ньютон стоял спиной к Готтлибу, поэтому математик не видел, как дрожала нижняя губа ученого.
– Ничем хорошим это не кончилось, – совсем тихо сказал Германн.
Ньютон закусил щеку изнутри, часто моргая, прогоняя совсем неуместные слезы, которые подкатили к нему очень не вовремя.
– Да что ты? – высоким тоном спросил он.
– При дрифте ты бы умер, а твой напарник, до конца жизни ходил бы с последствиями пост-дрифта.
– Спасибо, что предупредил, – бросил он и хлопнул за собой дверью.
Германн резко сдёрнул с себя очки и закрыл лицо руками. Упертый, гениальный идиот, который во что бы то не стало полезет в дрифт хоть с банкой огурцов. Готтлиб едва слышно зарычал, а затем выудил из внутреннего кармана пиджака сложенный в четверо листок с другим тестом дрифт совместимости и уставился на него нечитаемым взглядом.
Доктор Ньютон Гейзлер и доктор Германн Готтлиб по предварительным тестам имели самую высокую совместимость. И неугомонный биолог никогда об этом не узнает, потому что Германн не позволит подвергать Ньютона риску и боли, которой тот неминуемо почувствует из-за инвалидности самого Готтлиба. Он не заслужил такого.
*
Вернувшись к себе в комнату, Гейзлер понял, что он не в состоянии работать тем вечером. Он протянул руку к ноутбуку, чтобы наконец-то позвонить отцу, но решил, что с таким настроением, явно ляпнет что-то резкое, чего Гейзлер старший не заслужил.
Ньютон без сил рухнул на узкую кровать и уставился в потолок, безразлично рассматривая серую поверхность над головой. Через два месяца Рождество, не в тему подумал он. Очередное, которое будет проведено в этой морозилке, а не дома, где тебе хоть кто-то рад.
Ньют не заметил, как слезы опять стали в глазах. Он устал, он не видел дядю и отца почти целый год. Управление медленно, но уверенно урезало финансирование. Что если в один момент его выкинут из шаттердома, потому что он недостаточно хорош для этого? Что тогда останется делать? Кроме кайдзю у меня ничего нет.
Кроме кайдзю и Германна.
Вспомнив математика, он со стоном перевернулся на бок и почти со злостью сгреб в охапку край одеяла.
Он заснул довольно быстро, так и оставшись лежать в темноте, даже не разувшись.
Спустя полтора часа в дверь его комнаты аккуратно постучали.
– Ньютон? – позвал его Германн. – Ньютон, открой, пожалуйста.
Пару мгновений не было ничего слышно, от чего Готтлиб засомневался, есть ли там вообще кто-нибудь. Он опять аккуратно постучал краем трости.
– Доктор Гейзлер? – потом с долей сомнения он потянул на себя ручку двери и с удивлением заметил, что комната не заперта. – Нью…
Он осекся и замолчал, заметив, что Гейзлер спал, скрутившись почти вдвое. Германн покачал головой, когда взгляд упал на обутые ноги биолога прямо на покрывале.
Готтлиб как можно тише подошёл к кровати и не до конца понимая, может ли он вообще здесь находиться. Менее рациональная часть сознания, та, которая иногда тихо смеётся с бестолковых шуток Ньютона или самую малость восхищается тем, как он играет на гитаре, уговорила Германна остаться. Он присел на краешек кровати.
Ньютон дёрнулся во сне и тихо засопел. Математик попытался вспомнить, как его мать читала ему что-то перед сном, когда он болел. Казалось, это было в другой жизни.
Очень неуверенно Германн протянул руку и замер над макушкой Ньютона. Потом почти невесомо пригладил ладонью его вечно торчащие во все стороны волосы. Подушечками пальцев скользнул по щеке, провел по скулам. Гейзлер хотя бы снял очки, перед тем как рухнуть спать, иначе выколол бы себе глаза, подумал Германн.
Волосы Гейзлера были мягкими на ощупь, в них хотелось зарыться пальцами. Ему однозначно больше шло, когда в волосах не было тонны геля. Я же рок звезда, Герм, много ты знаешь! Готтлиб перебирал пальцами пряди, аккуратно заправил их за ухо и еда заметно улыбнулся.
Конечно же, они были дрифт совместимы. Самые разные люди из всех ныне живущих. Как могло быть иначе.
Ньютон заерзался во сне и неожиданно перевернулся на спину, от чего пальцы Германна оказались над его губами.
Готтлиб вздрогнул и отдернул руку, но Ньютон продолжал себе мирно посапывать. Сердце колотилось где-то очень высоко, почти в горле, и Германн успел сам себя отругать тысячу раз, решив что прийти к биологу в комнату была хорошей идеей. Но уходить ему не особо хотелось. Он действительно твердо решил извиниться перед Ньютоном, в конце концов, заключение психолога действительно сугубо конфиденциальная информация. К которой он имел доступ, создавая эти тесты.
Германн не мог поверить, что можно столько проблем таскать в голове, как этим с переменным успехом занимался Гейзлер всю свою жизнь. Он был самым жизнерадостным человеком, которого встречал когда-либо Готтлиб, но тем не менее, в файле с указаниями психолога было написано: склонность к саморазрушению. И список лекарств, которые Гейзлер глотал горстями.
Математик чуть покачал головой и потянулся к Ньютону, опять вороша ему волосы.
А потом внезапно Ньют открыл глаза и сонно заморгал.
– Герм? – сонно прохрипел он. – Что ты здесь делаешь?
Готтлиб залился краской до кончиков ушей и тут же отдернул руку.
– Ты меня во сне убить хотел? – с наигранным подозрением спросил ксенобиолог, зевая во весь рот.
– Я пришел извиниться, – обреченно признал Готтлиб.
– Ась? – с недоверием переспросил Ньютон. – Изви-что сделать? Доктор Готтлиб знает слово “извиниться” и умеет им пользоваться? Какая интересная шутка.
Германн понуро опустил плечи и уставился себе под ноги, понимая, как нелепа была вся ситуация. Спустя минуту, Ньют молча тыкнул пальцев в плечо Готтлиба.
– Хей. Хе-ей, Герм? Я знаю, что ты так заботу проявляешь. Выходит, конечно, кривовато. И я тут всю душу выплакал в эту вот подушку, – беззаботно говорил Гейзлер. – Но я знаю, что ты это во благо сделал. Так что можешь не произносить это вслух, я понял.
Германн тихо хмыкнул и посмотрел в глаза Ньютону. В тусклом свете настольной лампочки тени под глазами Гейзлера были темно-фиолетовыми.
– Герм, чувак, что ты делаешь? – озадаченно начал было Ньют, когда Германн аккуратно взял того за запястье и перевернул тыльной стороной вверх. – Герм, – он подавился воздухом и испуганно замолчал.
Германн поднес запястье к губам и очень бережно и мягко коснулся нежной кожи там, где пульс очень легко прощупывался. Он медленно провел кончиком языка линию поперек узора яркой татуировки. Ошалевшее и абсолютно сбитое с толку сердце Ньютона погнало кровь с бешеной скоростью. Германн поцеловал участок кожи чуть выше, но в кои-то веки, рукава рубашки биолога были застегнуты, а не подкатанными, видимо, потому что в ангаре, где они раньше сидели было довольно холодно.
Сухие губы Германна начали опускаться вниз по ладони к пальцам, целуя каждые несколько сантиметров. Ладони Гейзлера пахнет кофе и совсем чуть-чуть его латексными перчатками, запах настолько въелся ему в кожу, что никакое мыло это не выведет. Германну нравилось.
– Герм, – почти жалобно прошептал Ньютон, судорожно хватаясь свободной рукой за покрывало.
Когда Готтлиб чуть прихватил зубами основание указательного пальца Ньютона, тот зажмурился и пробормотал что-то неразборчивое. Что, однако, Германн интерпретировал, как разрешение и продолжать. Язык неспешно чертил линии поперек пальца, пока губы не поцеловали верхнюю фалангу. В этот момент Германн поднял взгляд на Ньютона, который выглядел как оленёнок, выскочивший перед машиной.
– П-продолжай, пожалуйста, – еле выдохнул он, завороженно наблюдая за действиями Германна.
Тот слегка улыбнулся и повел головой вбок, отчего влажный палец Ньютона скользнул по нижней губе Готтлиба, будто очерчивая контур. Ньютон судорожно вздохнул, будто забыл о том, что мозгу нужен кислород.
Без предупреждения Германн взял в рот два пальца, облизывая их почти до половины, проскальзывая языком между ними. При таком освещении глаза Германна были слишком темные, а каждое движение очень ярко отражалось на реакциях Гейзлера. Он аккуратно, но все равно смазано двинул вперед ладонь, стараясь впитать в себя как можно больше ощущений.
Германн посасывал и прикусывал кожу на пальцах Ньютона, пока резко не отпрянул назад. Гейзлер тяжело дышал и почти не моргал.
– Герм, – на одном выдохе позвал он.
Готтлиб не мог объяснить себе, что его толкнуло на этот шаг, когда он уверенно пересёк их невидимую границу, которая действовала эффективней чем жёлтая полоска их скотча в лаборатории. Возможно, мысль о том, что он мог потерять Ньюта в дрифте, испугала его до дрожи в коленях.
Германн плавно, одним широким движением притянул к себе взлохмаченного после сна Гейзлера. У него до сих пор были помятые следы от подушки на щеке.
Целовать этого невозможного мужчину было…правильно.
Все внутри Германна обрадовалось и заластилось. Губы биолога обкусанные, а с правого бока ощущался маленький шрамик. Скорее всего, по молодости, Ньют ходил с пирсингом.
Германн прикусил губу Ньютона, все ещё держа ладонь на его запястье, будто считал как сильно изменился пульс. Гейзлер плавился в его руках, совсем как пластилин, цеплялся пальцами за плечо и тихо стонал прямо в губы. ГерманнГермГерм…
Когда язык Готтлиба коснулся кромки зубов Ньютона, учёный застонал громче и выразительней.
– Твою мать, Гермс, где же ты раньше был, – задыхаясь, прошептал он. – Я был уверен, что ты меня ненавидишь.
– Помолчи, Ньютон, ты как всегда ошибался, – выдохнул Германн, потянув Гейзлера за волосы на затылке, открывая себе доступ до его шеи.
Ньютон задрожал и жалобно заскулил, вырываясь.
– Щекотно, щекотно, Герм, не надо, просто, целуй где угодно, только не там!
Готтлиб хмыкнул, думая, что надо будет во чтобы то ни стало добраться до незащищённой шеи дорого Ньютона.
– Твою мать! – доктор Гейзлер испуганно дернулся, подпрыгивая на стуле в своем кабинете, смежным с новой лабораторией, которую ему предоставили. Он повертел головой, пытаясь понять, где находится. Берлин. Берлин, не Аляска. Он никогда не был на Аляске. Ньютон закрыл себе лицо ладонями, все ещё тяжело дыша. – Господи боже, я схожу с ума. Тронулся окончательно, – он отчаянно пихнул ногой коробку со своими книгами. – Мне надо выпить. Да. Отличная идея, – кивнул сам себе Гейзлер. – Сегодня вечером с Тендо Чои.
Комментарий к Ich habe nichts, nur Dich.
Есть статья о дрифт совместимости, которую я очень люблю и у меня есть (!) линк. Почитайте, она интересная. http://confabulatrix.tumblr.com/post/96325194345/drift-science-and-compatibility
И да. Германн Готтлиб в любой реальности кинковый засранец.
========== Mit Kase, ohne Fleisch ==========
– Числа не врут. Политика, поэзия, обещания – все это в большей или меньшей степени враньё. Слишком много интерпретаций, а от того искажений истины, – доктор Готтлиб продолжал говорить, дописывая уравнение маркером на огромной белой доске. – О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Поэтому цифры, – он постучал пальцем по пластиковой поверхности, – молчаливо красноречивы. Числа – это самое близкое, что мы можем узнать и изучать при попытке понять Бога.
Германн обвел взглядом притихшую аудиторию, где все разом замолчали. Многие задумались, почему они раньше не пытались связать математику с религией. Обычно такие союзы присущи искусству.
Но все же большая часть студентов задалась вопросом, будут ли подобные абстрактные обсуждения на сессии, или же доктор, как и всегда даст сложные, но интересные кейсы и задачи, построенные на практичных проблемах современности. Совсем несколько молодых людей тихо хмыкнули себе под нос, мысленно соглашаясь с тем фактом, что Готтлиб всегда был романтиком, просто в последнее время это стало ярче выражаться.
– Доктор Готтлиб, сэр?
Германн повернулся влево и вопросительно поднял брови, смотря на заговорившего студента, Кристофер Майнц, если память ему не изменяла. Парень сидел довольно далеко и выглядывал из-за своего ноутбука, но все равно было видно только макушку и квадратные очки.
– То есть вы верите в Бога? – спросил он, чуть прикрыв крышку ноутбука ладонью. Его голос выдавал разочарование, словно наука должна априори презирать бога.
Германн обошел свой стол, спрятал синий маркер в карман, а затем оперся на столешницу.
– Я воспитывался в религиозной семье, – уклонно ответил он.
– Да, но значит ли это, что вы верующий?
Физик чуть склонил голову, рассматривая своих студентов, которые все как один с интересом на него покосились. Они редко затрагивали темы, на которые Германн должен был давать свое сугубо персональное мнение на не касающиеся семинара вопросы. Но в этом случае он сам был виноват.
– Чем для вас является вера, херр Майнц? Чудо воскресенья? Рождество? Костёлы? Надежда на спасение бессмертной души? Законы и заповеди?
Кристиан удивлённо моргнул.
– Надежда и бессмертная душа.
– Видите ли в чем загвоздка, херр Майнц, – Германн упёрся ладонями в край столешницы. – Универсальной правды не существует. Есть что-то, что вы предпочтете считать бессмертной душой, субстанция, которая покинет ваше тело через много лет и обретёт покой. Есть и чья-то другая правда, которая гласит, что за наши грехи и поступки мы переродимся в виде бестолковой ящерицы. Но любая религия базируется на первородном страхе человечества – страх неизведанного, страх от того, что мы не знаем, понятия не имеем, что же будет дальше.
Готтлиб замолчал, аккуратно подбирая слова.
– Это нормально искать надежду, но я, – он оттолкнулся от стола и, чуть прихрамывая подошёл ближе к студентам, – не думаю, что Бог выглядит как бородатый, добрый, пожилой мужчина в небе. Он уж точно не сидит на туче и не смотрит на нас оттуда. Ему всё равно на наши войны, катастрофы и конфликты.
Несколько человек с подозрением смотрели на Германна, отложив ручки.
– Религии описывают бога с помощью метафор и аллегорий, так было всегда, начиная от древнего Египта, заканчивая воскресными школами здесь, в Германии, – Готтлиб заложил руки за спину, спокойно наблюдая за толпой молодых людей, которые слушали его со смесью интереса и недоверия. – Эти метафоры помогают нам принять непостижимые логическому мозгу истины.
– Профессор, – подняла руку девушка с веснушками на лице, сидевшая где-то справа. – Если вы не верите в Бога-создателя, то какая теория для вас является ключевой? – она неловко замолчала, словно пожалела о том, что спросила.
– Нет, мисс Эйр, как раз в Создателя я верю, – охотно отозвался Германн. – Наша вселенная появилась чуть ли не волшебным образом из полного хаоса. Это как если, – он достал из кармана две ручки и маркер, положенный туда ранее, – из кучи разбросанных камней, после очень сильного дуновения ветра, появился дом. С крышей, дверями и даже калиткой у входа. На деле, если мы принимаем космологическую теорию Большого Взрыва как начало нашей Вселенной, то это выглядело бы так, – Германн неожиданно подбросил ручки и фломастер вверх, от чего они подлетев на полметра, тут же попадали вокруг него. – Хаос.
– То есть, это Бог, сложил все необходимое в момент сингулярности, взболтал, подорвал и после этого родилась на свет кварк-глюонная плазма. Ну, а потом уже протоны там всякие и нейтроны? – с самого последнего ряда послышался голос, с прыгающим темпом речи, меняя октавы при вопросительных предложениях.
Германн прищурился, пытаясь рассмотреть, кто это спросил. Студент сидел слишком высоко, ещё и нацепил солнцезащитные очки прямо в помещении.
– Что ж…да, где-то так я и думаю, – согласился Готтлиб. – Очень сомнительно, что Бог – это бородатый дедок, который трудился шесть дней, чтобы создать, – он обвел рукой аудиторию, – Старбакс, Нетфликс и Эпл. Но очень возможно, что наша Вселенная взяла свое начало при помощи божественной частички. Божественного вмешательства. Так что Бог – это космос, физика, если вам угодно. А значит гармония из хаоса – это почерк Бога. Разнообразие идеальных снежинок – его хобби.
Студенты задумчиво переглянулись, а кто-то и вовсе с удивлением уставился на Готтлиба.
– Эм-м, док, у меня ещё вопрос, – опять послышался довольно самоуверенный голос с последнего ряда. – В теорию эволюции, я, как понимаю, вы не особо верите? Типа это Бог апгрейтнул своих персонажей в большой настольной игре?
Германн помедлил секунду, а потом вздохнул и очень постарался, чтобы не выдать улыбку у себя на лице.
– Дамы и господа – доктор Ньютон Гейзлер, любезно завернувший к нам на лекцию, – Германн смотрел, как Ньют сдёрнул с себя очки и приветливо помахал студентам рукой. Несколько из них возбуждённо загалдели, поворачиваясь к учёному, рассматривая его во все глаза.
– Ага. Это я промо тур делаю. И зазываю вас к себе на занятия. Где, ну вы знаете. Настоящая наука.
Германн закатил глаза и пошел обратно к столу, собирать вещи, пока студенты, хихикая, потянулись к выходу.
– Хей, Герм. Божественного кофе из Старбакса? – послышалось над ухом Готтлиба.
Ньютону Гейзлеру очень шло вот так вот улыбаться, когда он появился рядом с кафедрой. Черные Рейбаны сидели у него на макушке, а сам биолог был одет в рубашку, черный пиджак, а сверху кожанка. В дополнение к рваным джинсам и темно-желтым Тимберландам на ногах.
– Я принял вас за студента, – честно признался Готтлиб.
– О, спасибо за комплимент, – Ньютон шутливо прижал к груди ладони, чуть поклонившись.
– Это не был комплимент, – заметил Германн, застегнув свою сумку. А потом беззвучно рассмеялся, когда Гейзлер громко охнул.
Берлин привыкал к Ньютону Гейзлеру, а тот в свою очередь впитывал в себя атмосферу нового университета, осваивался с тем, что и куда можно разбросать в лаборатории, с кем подружиться.
За то время, что Ньютон провел в Берлинском Технологическом, он дважды налетел на парочку русских, Алекса и Сашу Кайдановских. Налетел в прямом смысле, потому что шел по коридору, уткнувшись носом в свой Твиттер. В результате он впечатался в широкую спину Алекса. Тот сначала что-то проворчал на русском, а потом его жена Саша, узнала в Ньютоне, нового доктора с кафедры биоинженерии, и дружелюбно хлопнула его по плечу. От этого Ньютон растерянно потёр ушибленное место, но через пару минут уже вовсю болтал с преподавателями по информатике и компьютерному моделированию.
От них Ньютон узнал, что у Германна есть несколько верных студентов, которые пишут научные работы с ним от момента магистратуры. Доктор Готтлиб хоть и выглядит грозно и внушает им всем страх и ужас, на самом деле конструктивно критикует и отлично помогает. Хотя панибратства не выносит и никогда не даёт свой рабочий телефон. Только имейл.
– Ньют, – произнес Алекс со все ещё ощутимым акцентом. – Мы знать дока уже давно. Он обычно никогда не краснеть, когда рассказывает о ком-то.
– Это правда, – закивала Саша. – Вы же давно переписывались с ним. Он часто вспоминал вас, рассказывал об исследованиях ваших, – она подмигнула биологу. – Попробуйте заметить, что у него на заставке стоит, дорогой доктор Гейзлер.
Кайдановские беззлобно рассмеялась, сидя в университетской столовой вместе с Ньютоном. Они очень твердо произносили букву «р», выглядели одинаково с покрашенными волосами и темными глазами. Студенты с серьезным видом подтверждали, что эта парочка – самые лютые хакеры, которым пришлось эмигрировать из своей страны, а Германия дала им политическое убежище.
Ньютону они напоминали полярных медведей с макияжем. Они ему понравились. Как и другому Ньютону Гейзлеру.
Несколько раз Ньютон думал, не стоит ли ему позвонить своему психотерапевту, но потом он отвлекался на сообщения от Германна, или на его ретвиты, которые Гейзлер ту же комментировал, и мысль о его враче отходила на второй план.
*
В какой-то момент после четвертой кружки кофе и шестой сигаретой, Германн закрывает глаза и просто очень тяжело вздыхает. Чашка стоит перед ним, явно рассчитанная на чай или может сок, но никак не на кофе, гуща которого причудливыми разводами растекалась по стенках. Словно готовое предсказание, бери и гадай. Германн шарит в кармане, ища зажигалку, и чуть прищурившись, рассматривает темную гущу. Из чашки на него смотрела расплывчатая морда тираннозавра.
Готтлиб чуть слышно фыркнул и встал со стула. С кафедры давно все разошлись, громко обсуждая планы на выходные. По пятницам его коллеги были совсем как студенты – довольные, что можно и нужно идти домой и их, по идее, никто не должен задерживать. Германн оставил трость у своего стола, потому что руки были заняты чашкой с кофе и сигаретой.
Несколько раз он пробовал перейти на растворимый и никотиновые пластыри. Сам вид стеклянной банки с надписью, на которой красовалось «три в одном – эспрессо, молоко и сироп» вызвал у Германна рвотный рефлекс, который пришлось подавить сигаретой. Пластырь бы тут не помог.
Что ж. Он попытался.
Физик аккуратно поставил кружку на парапет балкона и пару раз щёлкнул зажигалкой, почти с блаженством вдыхая дым, который сизой дымкой поднялся вверх в осеннее небо.
Пить кофе, когда болит голова – однозначно не самая умная идея, посетившая светлую голову доктора Готтлиба. Но у каждого свой выбор вредных привычек, которые их доконают, так что мужчина лишь лениво поднес чашку к губам и сделал глоток.
У него за спиной, в кабинете, хлопнула дверь, а через пару секунд в проёме на балкон появился Ньютон Гейзлер.
– Доктор Гейзлер, – тихо поздоровался он, стоя к нему полу боком.
Ньютон работал в Берлинском университете уже месяц, успев основательно завалить свою лабораторию катастрофическим количеством хлама, побывать в барах с Тендо Чои, проехаться несколько раз по коридорам на самокате и восемь раз принести Германну кофе. Американо без молока с сахаром.
Не то чтобы Германн считал, но ему это было интересно. Сам факт, что кто-то проявлял к нему в своем роде заботу, вызывало у него разную гамму ощущений, которые смешивались и плескались в сознании очень ярко. Реальный Гейзлер немного отличался от того, с кем он переписывался в течении долгого времени. Хотя бы тем, что теперь он его видит и замечает повадки, предпочтения, вкусы.
А ещё то, как он беззаботно улыбается студентам, какой он тактильный, когда встречает коллег – каждого надо хлопнуть по плечу, приобнять, встав на носочки, рассмеяться шутке… Германн отворачивался в такие моменты, возможно, даже грубил Ньютону. Потому что это несправедливо. Он хотел сказать Гейзлеру слишком много, спросить, почему он больше не делится своими переживаниями и мыслями… Тот Ньютон из переписки был более открытый и честный, а этому… Он другой. И Германн не был до конца уверен в чем причина.
