Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
– Ой, да брось, – Чои громко втянул остатки коктейля через ярко-малинувую трубочку. – Они с Германном как два подростка скачут вокруг с ритуальными бубнами. Пусть уже решаться. Потом спасибо скажут.
Алекс положил ему на плечо свою огромную ладонь.
– Ты не вздумай обижать нашего маленького биолога, Тендо. Я ясно выражаюсь? – с серьезным видом спросил он. – Он слишком влюблен, но это не твое дело.
– Он прав, – подтвердила Саша. Тендо поморщился. Он правда хотел помочь.
– Прошу, я принес нам шоты, простите за задержку, тот молодой человек рассказывал, как к нему заигрывал, – Германн резко замер и прищурился. – Где Ньютон? Что он уже натворил?
– Он ничего, – со вздохом отозвалась Саша. – Пошел подышать свежим воздухом. Если поспешите, ещё догоните его, док, – она выразительно посторела на Германна.
Готтлиб молча схватил свою трость и захромал к выходу. Тендо Чои прижал ладонь ко лбу.
– Ну подростки, говорю вам.
Ньютон Гейзлер нашелся недалеко от бара, возле одного из немногочисленных окон, выходивших в сторону ангара. Там в тусклом освещении величественно возвышалась Эрика. Биолог злился на самого себя, но ничего не мог поделать. Германн так искренне улыбался тому парню… А на меня лишь кричит, шипит и обзывается. Зачем я ему сдался? Конченый идиот с целым возом психологических проблем.
Ньютон жалобно всхлипнул и от злости на самого себя начал агрессивно стирать с щек слезы. Лузер, вот кто я. Глупый, глупый идиот.
– Ньютон? – послышался за спиной голос Готтлиба. – Ньютон, это ты? Все хорошо? У тебя паническая атака?
Голос Германна звучал очень взволнованно, когда он вынырнул из полутьмы возле Гейзлера. Тот был не в состоянии спрятать слезы.
– Герм, – пробормотал он.
– Ньютон, боже, что такое? – Готтлиб испуганно замер напротив ксенобиолога.
– Ты не должен был быть сейчас с тем горячим барменом? Уверен задница у него что надо, не что у меня…
Германн от удивления аж дар речи потерял, но вовремя спохватился.
– Что, прости? Какой бармен, ты о чем?
– О том, ну том чуваке, – голос Гейзлера подпрыгнул на тон выше, когда он неопределенно махнул рукой в сторону бара. – Тот с бестолковой улыбкой и безупречным…
– Ньютон, – твердо произнес Германн.
– Супер мистер трахни меня прям на этой стойке прямо сейчас…
– Боже мой, Ньютон, – воскликнул Германн, стоя очень близко к Гейзлеру.
– Что? Оставь меня, я уже и так натерпелся издевок от Тендо.
Германн закрыл глаза на секунду. Он задушит растреклятого техника. Своими руками это сделает с помощью его же бабочки.
– Плевать я хотел на бармена, – попытался как можно спокойней произнести Германн, но Гейзлер лишь фыркнул.
Тогда рука Германна опустилась на поясницу, притягивая ученого к себе.
– Как ты вообще стал, доктором наук, meine Liebe, – выдохнул он в губы Гейзлеру, сжимая ягодицы мужчины, заложив ладони в задние карманы джинс. Ньютон подавился ощущениями и без сил застонал в рот Германну.
– Ты его правда не хочешь? – сквозь поцелуй бормотал он.
– Да на кой черт он мне сдался, Ньютон?!
Гейзлер нетерпеливо прижался всем корпусом к Германну, жадно и смазано целуя его шею. Он вставал на носочки раз за разом, дотягиваясь до губ математика. Тот подтолкнул его к стене, пока Ньютон не оказался прижатым лопатками к бетонной поверхности.
Когда Германн одним резким движением расстегнул ширинку на драных джинсах Гейзлера и хотел было опуститься на колени, Ньютон испуганно запротестовал.
– Нет, прошу, р-рукой, если можно, я х-хочу, чтобы ты целовал меня, – пролепетал он. – Я хочу видеть твои глаза так близко с моими. Ты такой красивый, – почти задыхался Ньютон. Он не хотел признаваться, что не выдержал бы зрелища Германна на коленях перед собой, и от этого кончил бы в штаны с позорной скоростью.
Германн наклонился и прикусил нижнюю губу Ньютона, чуть потянув ее на себя, пока его правая рука легла на ткань белья, через которую ощущался возбуждённый член Гейзлера. Тот нетерпеливо потерся о ладонь, выгибаясь на встречу.
Германну нравилось кусать губы Ньютона, ощущать как они слегка пухнут под его напором. Гейзлер старательно пытался не застонать громко, когда пальцы Германна обхватили его член, а затем он медленно начал двигать рукой вдоль всей длины.
– Германн, д-дай сюда свою вторую руку, – дрожащим голосом прошептал он, когда ладонь начала двигаться быстрее, размазывая смазку.
Готтлиб не успел удивиться, как Ньютон схватил левую ладонь и положил себе на шею, а затем с силой надавил, закрыв глаза.
От вида Ньютона, вжавшегося спиной в стену, тяжело дышащего, отчаянно просящего сжать ему горло, пока Германн доводил его до неконтролируемых стонов одной лишь ладонью – это окончательно снесло все барьеры в сознании Германна. Он надавил пальцами на незащищённое горло ксенобиолога, а сам припал к губам, целуя и глотая стоны Гейзлера.
– Герм, боже Господи, твою мать, Германн, – хрипло шептал Ньютон, вбиваясь в ладонь Готтлиба. Он вцепился пальцами в его плечи. – Прошу, не останавливайся. Сожми ещё чуть-чуть сильнее, я… – он прохрипел что-то совсем неразборчивое, дрожа от прикосновения. Германн провел языком по кромке зубов Ньютона перед тем, как сплестись с ним языком.
Опухшие, раскрасневшиеся губы Ньютона, саднящие от укусов, красные следы от пальцев на его горле и заляпанная спермой рубашка – от одного вида такого Гейзлера, Германн почувствовал, что его самого сечас накроет оргазмом.
– Герм? – хриплый полустон Ньютона было самым прекрасным звуком, что он слышал за вечер.
– Meine Liebe.
Комментарий к Ich bin froh, dass du da bist
Тендо Чои мелкий засранец ™
А песня, в начале – Bosse – Frankfurt Oder. Она такая классная, я ее уже дня три напеваю.
Названия – я так рад, что ты здесь (нем)
========== Mein ==========
Первое, что почувствовал Германн проснувшись, это было жар от сопящего рядом тела. Увлекшись друг другом, Ньютон и сам Германн заснули на диване в гостиной Гейзлера, разбросав собственные вещи на полу. Каким-то чудом, засыпающий биолог умудрился выудить откуда-то покрывало, чтобы накрыть их.
Все тело у Германна адски затекло, нога ныла, но самому учёному было как никогда плевать. Он аккуратно повернул голову и скользнул взглядом по безмятежному выражению лица Ньютона. На коже, там, где яркая татуировка только начиналась у основании шеи, виднелись следы от губ Германна. Темно-бордовые, нетерпеливые, жадные.
Германн неотрывно рассматривал то, что сам натворил вчера с Гейзлером и почувствовал, как внутри все подпрыгнуло и начало раздуваться, перехватив дыхание. Кошки, которые обычно меланхолично точили когти о душу Готтлиба, сейчас же довольно урчали, подбивая мужчину на то, чтобы снова коснуться своими губами губ Ньютона.
Это было ново, ощущения, которые будоражили сознание Германна. Ньютон был, как идеальная в своей неправильной многогранности головоломка. Его хотелось себе, полностью, до охрипшего крика «Герм!», до дрожащего от желания тела под подушечками пальцев, до потемневших от поцелуев губ.
До самых невероятных идей, рассказанных в спешке, потому что язык не поспевает за ходом мыслей. До бестолковых смс, которые начинали панически приходить по 12 штук в минуту, если Ньютона казалось, что он обидел Германна, сказав, что-то не то.
Германну Готтлибу хотелось Ньютона Гейзлера себе насовсем.
Эта очень собственническая мысль хлестнула четким осознанием по лицу физика, от чего тот окончательно проснулся. Ньютон беззаботно кутался в покрывало, ровно дыша во сне.
Германн как можно аккуратнее встал с дивана, поморщившись от боли в бедре и начал собирать свои, а заодно и вещи Гейзлера. Рубашка едва уловимо пахла одеколоном Ньюта и слегка смогом с улицы. Принт на футболке радостно показывал, что ее обладатель слушает группу, название которой большинство людей никогда не слышали.
Германн надеялся, что в этой квартире можно будет отыскать заварной чай.
Содержание полок в кухне Гейзлера было похоже на то, как если бы 12 летний ребенок дорвался до супермаркета и нагреб себе на собственное усмотрение запасы для ночёвки у друзей. Шоколадные хлопья, банановое и обычное молоко, печенье с орехами, какао, желейные медвежата, а ко всему прочему в раковине стояла пустая банка из-под нутеллы. Но вот в холодильнике, на удивление самого Германна, нашлись несколько видов свежего салата и баварские сосиски на пару с сыром и соком. Что ж, с голоду Ньютон не умер бы, но кариес заработал точно.
Германн достал молоко и тихо прикрыл дверцу холодильника, на котором уже было куча всего приклеено. Разноцветные стикеры с почерком Ньютона. Когда он присмотрелся, то понял, что в записях есть система: это был распорядок приема лекарств, каждый цвет отвечал за следующий медикамент. Розовые, зелёные и немного голубых листочков.
Готтлиб отпрянул от дверцы, на котором почти жизнерадостно гласилось, что Ньютон Гейзлер жменями ест таблетки.
– Ох, Ньютон, – совсем тихо пробормотал он.
Гейзлер проснулся от перепада температуры, когда резко почувствовал отсутствие теплоты тела Германна, к которому во сне он тянулся. Пару секунд он растерянно моргал, а затем осознание того, что он проснулся сам, накатилось на него внезапной ледяной волной. Сны разъяренный роем ос, жужащие в его сознании, а с моментом пробуждения, атаковавшие мозг не своими воспоминаниями, мало чем помогали в данной ситуации.
Гейзлер чуть не рухнул с дивана, запутавшись в покрывале, испуганно глотнув воздуха полной грудью, но с кухни послышались аккуратные шаги и едва слышное горестное вздыхание Германна. Ньютон тут же просиял от мысли, что наверное, Гермс наткнулся на его запасы нутеллы в шкафчике.
Германн был на его кухне, готовя себе завтрак. А может и им обоим. Ньютон почувствовал, что глупо заулыбался, понимая, что это ему не приснилось, что Германн на его кухне – это его собственная реальность.
Но перед глазами мелькнуло мрачное выражение лица того другого, не его Германна, от чего Ньютону перехватило дыхание. Тот доктор Готтлиб стоял, замерев с мелом в руке, неотрывно смотря на огромную доску, исписанную его вычислениями. Расчеты не смогли скрасить осознания математически просчитанного конца. Со временем кайдзю начнут выходить из моря в парах. Потом по четыре монстра на раз. А затем они все умрут. Тот Германн с силой сжал мел, не чувствуя как он раскрошился у него в пальцах. Математик не злился, лишь чувствовал бесконечную усталость. Неравная битва, в которой он мог только в теории рассматривать варианты отсрочки апокалипсиса. А затем бессильно наблюдать, как мир, как все, что когда-либо было важно ему и всем остальным будет погребено под огромными лапами существ.
Насколько Ньютон понял, совсем недавно погибло сразу несколько пилотов, не говоря уже об утрате егерей, которых не успевали строить, чтобы пополнять ряды боеспособных машин. Германн Готтлиб винил себя, он изо всех сил работал, но все равно этого было мало.
Ньютон встрепенулся, силой выталкивая себя на поверхность не своих воспоминаний. Они душили того Германна и цеплялись липкими лапами за горло Гейзлера, здесь, в Берлине.
Он встал с дивана, пошатнувшись от ужаса, сковавшего его через сон. Ньютон побрел к собственному столу, стараясь как можно тише найти там среди завалов свой диктофон. Как оказалось, другой Ньютон тоже пользовался похожим. От этого становилось жутко.
Когда-то давно его психотерапевт Карен Джилан предложила записывать в любой форме те мысли, которые заставляли его слишком глубоко уходить в размышления. Она попросила Гейзлера представить себя ловцом ураганов, который специальной машиной ловит круговорот мыслей за их юркий хвост. Давая мыслям форму слов или записей, урон уменьшается, определить, значит ограничить.
Записывать на бумаге что-либо Ньют никогда не любил, слишком уж медленно работали руки, не поспевая за головой. Поэтому записи на диктофон оказались самым удобным вариантом. Доктор Джилан ожидала, что Гейзлер будет записывать то, что вызывало в нем беспокойство и навязчивые мысли во время дня. Но ледяной страх приходил ночью из снов.
Ньютон, сжав в руке устройство, прокрался в ванную и прикрыл за собой дверь.
– Запись номер…я уже не помню, да какая разница, 7 октября 2024 года. Германн, если ты слышишь меня, может быть тебе тоже снятся эти сны, может я схожу с ума, но это важно. Не то, что я сумасшедший, а то, что я хочу тебе передать. Ты не должен сам пытаться спасти мир, в одиночку это не выйдет, ты же построил Егерь, знаешь, как он работает, – Ньютон быстро шептал, поднеся диктофон близко к губам, опершись спиной о дверь. – Один человек не способен вынести такую нагрузку. Герм, у тебя есть я. Попробуй работать вместе со мной, выслушай мои бредовые идеи на счёт кайдзю… Я отчаянно нуждаюсь в твоей поддержке, как ты в моей. Чувак, не загоняй себя. Я не верю, что вы проиграете им… По отдельности, возможно… Пожалуйста.
Гейзлер замолчал, не зная, что добавить. Сердце колотилось так быстро, словно хотело к чертям проломить грудную клетку, спасаясь. Он щёлкнул кнопкой и остановил запись.
С зеркала на стене напротив смотрел бледный и перепуганный Ньютон.
Возможно, никаких монстров не существует. Гейзлер отвернулся от зеркала и побрел обратно в комнату. Конечно, не существует, так ведь? Есть слишком яркие сны, скорее всего от эмоциональной нагрузки и эмпатии самого Ньютона. Он впитывает в себя переживания и его подсознание реагирует на стресс такими картинками.
Монстров не существует, Ньют. Они меня не достанут. Они не заберут у меня Германна.
За окном противно начинал накрапывать дождь, опуская Берлин в медленно набухающий туман. С такой погодой было почти преступлением выходить на улицу.
Германн поискал две чашки, найдя обе в раковине с разводами от кофе, и заварил черный чай, добавив себе немного молока, предварительно попробовав его, не скисло ли.
Из коридора послышался громкое зевание Ньютона и звук его тапочек, шлепающих по полу. Через секунду в небольшой кухне появился сам Гейзлер, закутанный в покрывало, лохматый ещё больше обычного.
– Доброе утро, Гермс, – сонно потерев глаза, сказал он.
Германн чуть удивлённо смотрел на то, как заспанный доктор с шестью научными степенями Гейзлер растерянно почесал правой ступней свою левую икру, все ещё кутаясь в одеяло. Он выглядел слишком домашним, словно они так просыпались не один год. Вместе, всегда.
– Земля майору Тому, ты что спишь ещё? – с подозрением спросил Ньют.
Германн вздрогнул и улыбнулся ему:
– Доброе, Ньютон. Я воспользовался твоей кухней и сделал нам чай.
– В такую рань нужен кофеин и в огромных количествах, – отозвался Ньютон, задержавшись возле холодильника. Если бы Германн был чуть внимательней, он заметил, как резко, одним движением Гейзлер забрал стикеры с дверцы, кинув их куда-то в угол за холодильник.
– Юным, не обремененным рутиной, кофе ни к чему, – спокойно произнес Германн.
– Герм, мне 38. И у меня работа почти от девяти до пяти. Твое замечание не имеет смысла, – покачав головой, ответил Гейзлер. – Так что… Сваришь кофе? Ну, пожалуйста, – совсем жалобно попросил он, попутно выбравшись из своего кокона.
Готтлиб хотел было уже отдать чашку с чаем Ньютону, но тут он заметил голые плечи и торс мужчины, который беззаботно начал открывать пачку Орео, сидя за столом.
– Ты что, не оделся? – подозрительно глухо спросил он.
– Ась? – Гейзлер с искренним любопытством отодвинул край покрывала и осмотрел самого себя. – Нет. А надо было? Боишься, что не сдержишь себя, Германн? И мы больше не сможем завтракать за этим столом после того, что вытворяли на нем, – с искрами веселья в глазах и ужасным флиртом в голосе поинтересовался биолог.
Германн в ответ заявил, что он боится, как бы голая задница Гейзлера на холодном стуле не заработала геморрой.
Ньютон обиженно фыркнул и принялся уплетать свои Орео, с воодушевлением начав их макать в чай.
Германн задумался над фразой «никогда больше не сможем завтракать». Конечно, Гейзлер дурачился, но его не смущала идея того, что они могут в будущем опять завтракать вместе. Сердце физика пропустило один короткий удар, а потом забилось учащенно, взволнованно.
Германн Готтлиб никогда не влюблялся так быстро и так сильно, как это происходило сейчас. Но ведь он знал его больше двух лет. Заочно, по голосу в подкастах, по его идеях, но знал, по отчаянно нуждающихся в друг друге письмах. Знал давно и был влюблен ещё дольше. Что совершенно не свойственно прагматичному доктору Готтлибу.
Ньютон в этот момент отчаянно завопил, уронив печенюшку в чай, тут же полез пальцами в чашку, пытаясь выловить ее. Германн улыбнулся, ощущая тепло в груди. Возможно, у них будет шанс.
– Гермс, дай ложку, живо! – взвизгнул Ньютон, а потом подавился воздухом, когда Германн наклонился, запрокидывая тому голову вверх, целуя, слизывая сладость крема с губ. Гейзлер издал несколько странных хныкающих звуков, а потом и вовсе разомлел в руках Германна. – О боже, мы действительно это делаем на кухне!
Германн задумчиво хмыкнул, отпрянув от него.
– Сначала позавтракай, а потом посмотрим.
Ньютон прищурился, с подозрением рассматривая физика.
– Вот же ж обломщик. Сидеть со стояком не удобно к твоему сведению, – между прочим заметил он.
Германн тихо рассмеялся и принялся готовить завтрак на не своей кухне, пока Гейзлер беззаботно что-то рассказывал о хамелеоне, который у него был в детстве, болтая ногами над полом.
У них ведь может все получится. Почему должно было не получится? Голодные кошки в душе Германна шептали ему, что Ньютона Гейзлера нужно держать как можно ближе, согреваться его теплом, слушать его истории, его шепот, крики, его сердце.
Ньютон беззаботно фыркнул от смеха с собственной шутки, при этом подавившись чаем, пролив его на себя.
*
Каждый преподаватель в любом университете мира обладает своим стилем или манерой, особенностью, с которой ведёт лекции, или же полным отсутствием выше перечисленного. Студенты подмечают мелкие детали, то, как их профессор рассказывает материал, добавляет ли он личный взгляд на проблемы, обсуждаемые на занятиях, можно ли с этими людьми договориться, одним словом – студенты ищут слабину, чтобы в нужный момент надавить на нее что есть силы.
Научный состав факультетов Берлинского Технологического был колоритным собранием светил и профессионалов в своем деле, от чего часть студентов искренне радовалась такой чести, а вторая с опаской косилась, не зная, чего от них ожидать. Обе были правы в равной степени.
Когда в университет перевелся доктор Ньютон Гейзлер, коллеги по факультету естественных наук очень удивились. Гейзлер был исследователем океана, глубоководных рыб, изучал особенности их ДНК, которые позволяли миниатюрным морским монстрам жить и адаптироваться к трудным условиям.
У Гейзлера было хобби, снимать на камеру все, что он видел во время своих погружений с аквалангом. МИТ предложил ему многое, потому что лишиться такого ученого, как Ньютон, абсолютно не желали. Ученый, который добровольно опускался на почти непозволительно опасную глубину, чтобы изучать, что же там на дне, где солнце никогда не достигает.
В одном из таких видео, он рассуждал о том, как ему приходится снимать очки и заменять их на контактные линзы, потому что ещё никто не придумал акваланг, для людей с паршивым зрением.
Но Гейзлер сбежал из Штатов и его камера с рассуждениями на всевозможные темы валялась забытой в одном из чемоданов. В Берлине хотелось писать статьи и обсуждать их с Германном. Делать это в живую, смотря в глаза, до хрипоты спорить, соглашаться, смотреть на проблемы под новым углом, избавившись наконец-то от океана между ними двумя.
Поэтому когда такой «полевой» человек, как доктор Гейзлер, объявился в Берлинском Технологическом университете, люди удивились и обрадовалась, а уровень престижности университета поднялась вверх на одного доктора. Хотя они довольно быстро поняли, что на них обрушился ураган 5 степени по кличке Ньют.
Тендо Чои являлся главой информационной безопасности и начальником техобслуги университета, а ещё давним другом самого Ньюта. Это он один из первых побывал в новой лаборатории Гейзлера. По сути, Чои ее оборудовал современными игрушками для Ньютона и его будущих студентов. Биолог прибыл в университет уже после начала учебного года, поэтому ему пришлось наверстывать всю документацию в виде учебных планов и программ для разных курсов от третьего и выше, в ускоренном темпе, что привело к тому, что Ньютон не вылазил из своего отдела, даже когда пар у него не было. В МИТе он мог позволить себе включать на полную громкость музыку в колонках, самозабвенно согнувшись над микроскопом. Тут же Гейзлер со вздохом, скрепя сердце натянул наушники и прибавил громкости, отчаянно сражаясь с бумажной волокитой. Каждый раз он испуганно подпрыгивал, наражаясь на сердечный приступ, потому что в упор не слышал, как к нему пытались обратиться коллеги, в итоге вынужденные легонько тронуть его за плечо. Германн решил эту проблему тем, что щёлкал выключателем пару раз, стоя на пороге кабинета, от чего Ньютон просто озадаченно вертел по сторонам головой, пока не замечал Готтлиба. А потом улыбался ему слишком открыто и счастливо.
Когда первая группа третьекурсников заглянула в лабораторию, там был Тендо, который сидел за столом и что-то доделывал с одним из компьютеров, держа ручку в зубах. На стуле по его правую сторону висел пиджак из нагрудного кармана которого торчали несколько USB проводов. Всем своим видом он никак не напоминал человека из Калифорнии. Рубашки и пиджаки, подходящие друг другу в тон и узорчик, яркие носки и бабочки на шее, в дополнение к ретро подтяжкам – его можно было спокойно принять за берлинского завсегдателя арт-кафе, рассказывающего о новой выставке в музее, которую он курирует. Единственное, что выдавало в нем американца – акцент, который он даже не пытался скрыть.
– Мистер Чои? – окликнул его один из молодых парней, стоявшие ближе всего к двери.
Тендо выглянул из-за монитора, продолжая что-то печатать скорее на автомате.
– Да?
Студент с удивлением осмотрел взглядом новую лабораторию, а затем покрепче вцепился в свой ноутбук, словно это придавало ему уверенности в новой обстановке, ведь на жёстком диске этого компьютера его знания, а выученные факты – это стабильность.
– Вы не в курсе, тут будет лекция доктора Гейзлера? Похоже это его первая в нашем университете.
Тендо Чои хитро усмехнулся с легким прищуром. Его улыбка подкупала, словно он знал шутку, с которой можно поделиться с ближним другом, только он ее поймет, и этим другом является собеседник напротив. Индивидуальная улыбка для целой толпы. Обычно такие у музыкальных исполнителей или актеров.
– Доктор Гейзлер? Да, это его новая лаборатория. Просто конфетка, посмотрите, сколько здесь всего интересного, – он с гордостью окинул взглядом помещение, а потом опять посмотрел на студентов. – Наш университет, по всей видимости, нашел отличных спонсоров, – Тендо обошел стол и помахал рукой, зазывая всех внутрь, чтобы те не толпились в дверях. – Проходите, тихо-тихо, не орите вы там, спокойно. Рассаживайтесь.
В лабораторию гурьбой ввалились приличная толпа, быстро занимая места. Большинство были со своими ноутбуками, тут же подключая их к розеткам.
Тендо закончил обновлять компьютер за преподавательским столом, а затем опять обратился к молодым людям перед собой.
– Значит у вас будет вести, доктор Гейзлер.
Ему не синхронно «агакнули» и «угукнули». Чои усмехнулся и сел на край столешницы.
– Что ж, могу сказать, что мне вас очень жаль, – весьма реалистичной тоской в голосе заявил он.
В дверь быстро забежало ещё четверо, один из которых мужчина в черной кожаной куртке. Он подозрительно посмотрел по сторонам, а затем заметил Тендо и расплылся в улыбке.
– Мистер Чои! – на высоких нотах позвал он Тендо. Тот подмигнул ему и опять обратился к студентам.
– Я знал доктора Гейзлера с МИТа. Чтобы сдать у него… Да я вообще не помню, чтобы в него сдавал хоть кто-то. Ты помнишь? – обратился он к мужчине в очках, который уселся в первом ряду.
– У Гейзлера? Чтобы сдать у него, студентам приходилось переступать пороги собственного страха, открывая границы сознания, для поиска новой истины. К тому же он швырялся в них пробирками, – покачал головой он, попутно роясь, в своем рюкзаке.
Несколько студентов озадаченно переводили взгляд с Тендо Чои на человека, беззаботно доставшего термо кружку.
– Да, был случай, когда парень пятый раз подходил к экзамену, – он сделал глоток кофе и облизался, – приходит, садится, преступает с теории. Только начинает рассказывать что-то дальше чем объяснение термина, а тот его пинком под зад из кабинета выгоняет со словами, вы не понимаете сути проблемы и актуальности вопроса!
Тендо пырснул смехом, старательно прикрыв это приступом кашлем. Так хорошо сымитировать фанатический вопль доктора Гейзлера мог только сам доктор Гейзлер.
Ньютон же вальяжно сидел на стуле, продолжая.
– А ещё, мне рассказывали, что он трепается ни о чем большую часть лекции.
– О, само собой разумеется, – закивал Чои. – А потом как прикрикнет на студентов, с наездом, что они не следят за ходом его мыслей.
Гейзлер уже во всю смеялся, соглашаясь с другом.
– И помните, – спокойно добавил Чои. – Не пейте возле него кофе, а то его либо сердечный приступ ударит, либо он силой у вас заберёт стаканчик.
– Мистер Чои, сэр? – в полной растерянности спросила девушка, сидящая ближе всего к столу, за которым тихо хохотал Ньют. Она почти беззвучно пробормотала «какого хрена». На ее ноутбуке был открыта страница факультета естественных наук, где красовалась недавно добавленная фотография др. Ньютона Гейзлера.
– Ладно, – беззаботно пожал плечами, сказал техник. – Я пошел, мое дело здесь сделано. Идёшь? – он кивнул Ньютону. Тот подскочил на стуле, забрал сумку, и поспешил к выходу, опять начав что-то со смехом рассказывать Тендо.
За парочкой закрылась дверь и в аудитории повисла тишина.
– Можно нам идти домой, как думаете? – задумчиво протянул кто-то из дальнего угла.
Через несколько минут, в аудиторию вернулся доктор Гейзлер с очень серьезным выражения лица. Он снял с себя кожанку и небрежно закатил рукава рубашки, обнажая яркие татуировки, тянувшиеся от запястья вверх к предплечьям. Ньютон ничего не мог поделать – производить первое впечатление он любил, как и выставлять на показ свои чернильные узоры на коже. Он отчаянно пытался доказать, что наука может быть классной, что это не всемирная нудятина. Доктор Гейзлер был рок звездой и не упускал шанса доказать окружающим, насколько они ошибаются на счёт биологии.
Люди быстро подмечают искреннею любовь к своему делу. Это заразительно, совсем как отвага и решительность. И Германн Готтлиб, и Ньютон Гейзлер были примерами всецелой верности собственным исследованиям и убеждениям. Они, возможно, и выражали это по разному, но на студентов действовали одинаково.
Лекции доктора Готтлиба проходили в такой атмосферой, что студенты, находясь в аудитории, забывали, что там, за стенами университета, целый мир, приземленный, с пробками на дорогах и оплатами за квартиру. Тут же перед ними на доске разрастались черные дыры космоса, затягивающие с собой все идеи и рассуждения. Только Германн мог вывести их обратно к гармонии, проведя через хаос вычислений. Но он, совсем как Ньютон, был зависим от того, чем занимался и посвятил свою жизнь. Слишком медленные мысли студентов, их огрехи и погрешности в мгновение выводили из себя Готтлиба. В космосе, в физике нет права на ошибку. Поэтому энтузиазм Германна заражал, но его резкое отношение к не точным формулировкам, к неправильному пониманию пути от частного к общему – больно жалило студентов. Одни ворчали на него, называя таким же фанатиком, как и разрисованный с головы до ног биолог, другие – жадно впитывали каждый килобайт информации, отчаянно пытаясь урвать себе место в его аспирантуре.
Тендо Чои искренне любил наблюдать за медленно закипающим Германном Готтлибом, потому что это явление не очень уж и редкое, но всегда прекрасное в своей дикой энергии. Одним словом, Тендо злорадствовал, но по-дружески.
Как-то раз, он шел по коридору со своими подчинёнными, неся новое оборудование на кафедру прикладной математики. Оторвавшись взглядом от планшета у себя в руках, где он по дороге выполнял дистанционные настройки, Тендо увидел Мако Мори. Доктор Мори, одна из самых юных докторов на факультете международных отношений. Молодая женщина стояла напротив открытой двери в аудиторию и с неподдельным удивлением наблюдала за происходящим.
– Мако, сестрёнка, как оно? – беззаботно помахал ей рукой Чои, материализуясь рядом.
Мори молча кивнула в сторону дверного проема. Тендо проследил за ее взглядом и тут же расплылся в ухмылке.
– Ба, неужто доктор Готтлиб, друг наш уважаемый, опять с утра пораньше, решил обрушить гнев божественного начала на светлые умы детишек?
Мако неуверенно моргнула и заправила прядь волос за ухо. А потом тихо произнесла:
– Доктор Готтлиб ошибся аудиторией. С самого утра нам поменяли их. Я была в другой, там сидит его группа, ждёт, а это…
Она замолчала и почти жалостливо прищурилась, когда Германн зарычал на несчастных студентов юристов, которые в математике разбирались на уровне, как открыть Эксель и сделать сумму таблички.
Тендо Чои весело присвистнул, когда Готтлиб отчаянно стукнул своей тростью по полу, громко доказывая что-то при гробовой тишине в аудитории.
– Мне надо их спасать, – пробормотала Мако и заспешила ко входу. – Хорошего дня, мистер Чои, – добавила она, не оборачиваясь.
Тендо же покачал головой, в который раз думая, что Ньютон и Германн абсолютно одинаковые.
Берлинский Технологический быстро привык к странному тандему в лице Готтлиба-Гейзлера. У Германна появилась новая группа аспирантов, которые писали ему почти академические имейлы с вопросами на счёт своих работ, на кафедре они ходили с таким важным видом, словно познали все тайны вселенной и открыли несколько законов физики перед ланчем. Сам Германн раньше не замечал, насколько забавно они выглядят, пока ему на это не указал Ньютон, сидевший в тот момент у него в кабинете. Доктор Гейзлер принес Германну смузи из банана, петрушки, шпината и яблока, со словами, ты такое американцам за баснословные деньги в глотку не вольешь, а тут, в Берлине, на каждом шагу продается, чёртовы веганы-миллениалы.
Ньютон громко втянул остатки своего смузи через трубочку, наблюдая, как по кафедре стайками носятся молодые учёные и покачал головой.
– Ты их выдрессировал так, словно они военные, а не студенты, Гермс.
Готтлиб в ответ только фыркнул, попивая свою смесь фруктовых витаминов, вчитываясь в статью на экране ноутбука, которую надо было выслать НАСА. Свою работу на ведомство Германн не афишировал, но и не прятал. Ньютон же не уставал спрашивать, если у него одежда с логотипом НАСА или хотя бы скафандр. Чувак, это же потрясно, ты в качестве хобби строишь им марсоходы!
