Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
========== Der Flug LH2201 BOS-SFX ==========
– Meine liebe Damen und Herren, ich bitte Sie um sich anzuschnallen. In drei Minuten werden wir landen.*
Бодрый голос молодой стюардессы прозвучал по всему салону огромного аэробуса Люфтганзы А380, который заканчивал свой межконтинентальный рейс из Бостона в Берлин. Сидя на борту самолёта, глядя в один из крохотных иллюминаторов Ньютон Гейзлер почувствовал странную ностальгию и даже грусть по другой немецкой авиалинии, которой он в детстве летал с отцом. Эйр Берлин обанкротился несколько десятилетий назад, но Ньютон все равно помнил особую атмосферу в тех самолётах, слегка теплую колу и различные желейные мишки Харибо. Первый полет всегда запоминается, скорее всего ничего общего с авиалинией не было, но Гейзлер все равно тяжело вздохнул, застегивая на поясе ремень безопасности.
Под крыльями самолёта раскинулся вечно оживленный, битком набитый аэропорт Шенефельд, с такой высоты все автобусы, машины техобслуги и остальные самолёты выглядели яркими, реалистичными модельками из редкой коллекции.
13 часов полета порядком вымотали Гейзлера. Он не мог заснуть, по большей мере из-за странного волнения, которое плескалось на поверхности его сознания. Несколько порций эспрессо и один стакан виски лишь усугубили эффект джетлага, от чего Ньютон приуныл ещё больше. За океаном осталась Америка и Массачусетский технологический институт, покидать их было почти не жаль. Мужчина пытался не думать о своем поступке, как о бегстве. Его мотивы были обоснованы. По большей мере.
Три дня назад у доктора Ньютона Гейзлера состоялся последний визит к его психотерапевту доктору Карен Джилан. Ньют доверял ей и опасался одновременно, так как она очень напоминала ему агента Скалли из старого сериала Секретные Материалы. Но Гейзлер, будучи нердом, так же знал, что она играла в другом сериале – в Ганнибале, и именно поэтому она вызывала в нем противоречивые чувства.
– Ньютон, – чуть улыбнулась она, открывая дверь в свой кабинет. – Вы рано. Хорошо, что в это время никто другой не записан, иначе вам бы пришлось ждать.
Ньютон закивал и нервно улыбнулся. Очутившись в знакомом кабинете, он глубоко вздохнул, чтобы набраться сил для объяснений. Доктор Джилан мягко прикрыла дверь и вернулась к своему столу с целью долить в высокую, прозрачную вазу с лилиями воды.
– Как дела, Ньют? – спокойно спросила она, краем глаза отмечая, насколько взволнованным был учёный. Его очки криво сидели на кончике носа, наровясь соскользнуть, но мужчина не обращал внимания. Он как-то виновато окинул взглядом комнату, вспомнив, как во время приступа паники разбил несколько стаканов.
– Я…Эмм, все хорошо. Я ушел из МИТа. И переезжаю в Европу, – выпалил он.
Карен подняла на Гейзлера изучающий взгляд.
Впервые доктор естественных наук, работавший в отделе биологии и биоинженерии Массачусетского технологического института, Ньютон Гейзлер обратился за помощью три года назад. За все это время Карен Джилан не могла сказать, был ли в поведении ученого прогресс. Он не искал помощи, но остро нуждался в слушателе. У Ньютона было биполярное расстройство, о котором он сам рассказал во время первого сеанса с Джилан. Гейзлер регулярно принимал таблетки, не смешивал их с алкоголем, и вообще заботился о себе по мере возможности. Хотя это и было трудно, учитывая сколько он работал над разными проектами, часто уезжая на побережье Тихого океана, забывая про сон.
Ньютон Гейзлер – дружелюбный мужчина 36 лет, от шеи до копчика разрисованный яркими татуировками. Он отдал все ради своей любви к науке. Его притягивали морские глубины и все, что могло откусить голову. Когда выпадала свободная минутка, Ньют шел с доской для серфинга, напевая себе под нос мотив популярной на тот момент песни. В нем было слишком много энергии и идей, не каждый мог его вынести. По сути, почти никто. Коллеги общались с ним, но не особо спешили пригласить его в пятничный вечер на пиво, или на выходных на барбекю.
Он был, выражаясь словами самого Ньютона, фриком. И это его не особо заботило. По крайней мере, он так говорил Джилан. И исправно продолжал ходить к ней на терапию, рассказывая о панических атаках и других злоключениях, быстро тараторя, жестикулируя и время от времени неуверенно смеясь.
Последним временем Гейзлер стал более скрытным. Он выглядел замученным, похудевшим и полностью выжатым. Он попросил Скайп сессии, когда был на западном побережье, на что Карен согласилась, потому что Ньютон нуждался в этих разговорах. Обычно биолог рассказывал с присущим ему воодушевлением, а порой и маниакальностью, о своих исследованиях и результатах, о том как его достали отчёты и как сильно бьет по нему джетлаг. Сейчас же Гейзлер лишь вскользь вспоминал свою работу и последний проект, говоря что он изучает аномалию на дне Тихого океана.
Джилан могла сказать одно: у доктора Гейзлера затянулась одна из фаз биполярного расстройства – депрессия. Так долго она у него ещё не держалась.
– Вы уезжаете в Европу? – переспросила женщина.
Ньютон кивнул, неуверенно потирая правой ладонью левое предплечье.
– В Германию, – отозвался он. – А точнее в Берлин.
Несколько секунд Гейзлер смотрел куда угодно, только не на своего психотерапевта. Карен не торопила его, зная, что биолог сам все расскажет.
Ньютон открыл рот, но потом лишь покачал головой и рассеянно взлохматил волосы. Он без сил опустился на одно из кресел, снял очки и потёр глаза костяшками пальцев.
– Буду скучать по хреновой американской еде, по океану и по МИТу. Очень, – тихо добавил он. – У меня там была огромная лаборатория. Но Берлин. Там тоже круто. Очень, – Гейзлер криво усмехнулся. Он скрывал что-то необычно важное, но не был готов признать вслух.
– Я могу подыскать вам специалиста в Берлине, – предложила Карен, чуть склонив голову.
Она терпеливо ждала, когда всплывёт одно имя. Доктор Германн Готтлиб. О нем Ньют говорил так же часто, как и своих акулах и глубоководных рыбах. Мужчина так безответно был в него влюблен, что Джилан было его даже жаль. Потому что сам Гейзлер лишь удивлённо моргнул, когда она намекнула ему на это. Он рассмеялся и покачал головой, бормоча что-то похожее на «он наверняка гетеро».
– Я буду преподавать в Берлинском Технологическом. Там отличные студенты, все умницы и открыты на новые идеи и неортодоксальный подход, – Ньют откинулся на спинку кресла, прикрыв веки. – Нет, он не помогал мне с должностью, если вам так интересно знать, – Карен лишь хмыкнула в ответ, слушая ученого. – Я сам подал свое резюме и разговаривал с ректором Пентекостом. Он сказал, что мне там будут рады, – Гейзлер странно фыркнул, словно сам сомневался в своих словах. – Германн же будет на другой кафедре. Больше никакой разницы во времени, полуночных разговоров, он будет в том же городе, а Берлин, он же небольшой, так ведь? Там всего 10 линий метро и 173 станции, это все равно меньше чем в Нью Йорке, – Гейзлер резко открыл глаза и подался вперед, смотря на Карен. Женщина хорошо знала этот взгляд и впервые была ему рада. Фаза депрессии медленно проходила. – У меня будет велосипед, это веселее чем ездить на метро или автобусом, потому что я не доверяю общественному транспорту. Через пять дней я увижу его впервые в живую и все испоганю, потому что я же не могу иначе, Герм меня возненавидит. А потом окажется, что у него семья и двое детей, а я его… – Ньютон вскочил на ноги и начал шагать вдоль комнаты. – А я брежу странными снами, в которых мы с ним – военные учёные и… Что я наделал? – Гейзлер замер с широко раскрытыми глазами. Он в ужасе закрыл себе ладонью рот. – Я уволился из МИТа, доктор Джилан, что я натворил?
Карен медленно поднялась со своего места и подошла к Ньютону Гейзлеру. Он был ниже ее, с вечно взъерошенными волосами и широко раскрытыми глазами.
– Ньютон. Напомните мне, какой ваш любимый фильм, – спокойно спросила Карен. В моменты панических атаках Ньюта нужно было отвлечь, заставляя говорить о чем-то абсолютно другом.
– Годзилла. Вы смотрели? – неуверенно произнес Гейзлер. – А ещё Чужой. И Парк Юрского периода. У меня когда-то пижама была с принтом раптора.
Ньютон тяжело дышал и с оцепенением смотрел на своего психотерапевта. Вот уже несколько дней он пытался себя убедить, что решение уйти из института и уехать из Штатов в целом не было поспешным или спонтанным, побочным эффектом его недосыпа.
Он честно пытался спать хотя бы по пять часов, даже попросил выписать ему снотворное. От очередных таблеток голова работала словно в замедлении, а сны становились только ярче.
Сны пугали Ньютона до холодного пота вниз позвоночнику. Они были больно реалистичны, слишком разрушительна вселенная являлась ему ночью.
Он не заметил, в какой момент разругался с руководством МИТа. Гейзлер не требовал ассистентов себе в команду, лишь время, чтобы закончить один проект. Это стало проблемой – изучение морского дна близ Сан-Франциско не было обосновано. Никаких ярко-выраженных аномалий там не зафиксировано, несколько миль вглубь океана от прибрежной зоны были загрязненные портом, но ничего большего. Раздосадованный Ньютон объявил, что он, в таком случае, возьмёт неоплачиваемый отпуск и отправится вместе с оборудованием и костюмом для скубадайвинга в Сан-Франциско и сам сделает все необходимые ему исследования.
Мистический разлом, который должен был быть там не давал Гейзлеру покое. Месяц назад биолог стоял на песке, по щиколотку в теплой воде. Он неотрывно смотрел вдаль, пока глаза не начало щипать. Что-то должно было произойти, он нутром чувствовал. Но в реальности волны лениво накатывались на берег, облизывая голени Ньюта, шумя прибоем.
Мужчине стало тошно, ему казалось, что он слышит шум волн везде, в центральной Америке, в аудиториях и особенно у себя в голове
– Нет там никаких монстров, Ньют, упертый ты баран. Соберись, – прошипел Гейзлер самому себе. Он устал и очень хотел выспаться. Но во снах появлялись странные чудища, у них была флуорисцентно-голубая кровь, которая могла прожечь металл.
Гейзлер часто публиковался в разных научных журналах. Ему не составляло труда перевести свои статьи на родной немецкий, чтобы быть напечатанным и в Европе тоже. По большей мере это была ностальгия по стране, в которой он вырос.
По воле случая, одну из таких статей прочитал астрофизик, доктор Германн Готтлиб. Тема статьи затрагивала клонирование, Гейзлер писал о том, что можно было бы воссоздать вымершие виды животных, чтобы изучить эволюцию. Готтлиб читал рассуждения, удивлённо подняв брови. Закончив, он отложил журнал и пододвинул к себе ноутбук. Вписав фамилию Гейзлера, он наткнулся на подкаст, в котором Ньютон самозабвенно пытался объяснить почему в американских школах нельзя выбрасывать из программы теорию эволюцию, где в нее верят лишь 39 процентов населения. По словам биолога религия и наука доказывали одно и тоже, только разными путями. Тогда ведущий программы поинтересовался, почему Ньютон работает над идеей клонирования живого организма, словно он сам являлся богом.
– Наука изучает божественное вмешательство, чувак. Мы не доказываем что такого вмешательства не было, лишь хотим осмыслить его и понять, как оно работает.
Германн чуть покачал головой. Выражения, который подбирал Гейзлер для высказывания своих мыслей, были не то чтобы радикальные, но верующих американцев оскорбили. В Европе к таким заявлениям относились спокойно, но в Штатах следовало быть мягче.
Так или иначе доктор Гейзлер заинтересовал Германна, поэтому тем же вечером астрофизик написал ему имейл на адрес, который был на университетской странице Ньютона. На удивление Готтлиба ответ, который он получил, был развернут, и язык, использованный биологом слишком отличался от того, как тот разговаривал во время записи подкаста. Словно существовало два разных человека по имени Ньютон Гейзлер.
Ньют был гением в своей области и экспертом во многих других. Готтлиб нехотя признал себе, что ждёт очередного электронного письма от слегка сумбурного доктора с шестью степенями. Они часто спорили, после чего Германн ходил, погрузившись в свои мысли, не замечая, как выкуривал очередную сигарету.
Их переписка продолжалась два года. Когда Ньютон уезжал в очередную экспедицию в океан, он высылал Германну фотографии закатов, дельфинов, горы разного оборудования. Готтлибу было приятно рассматривать снимки и читать комментарии биолога. Но за все это время он не удосужился вписать имя Ньютона на сайт Массачусетского технологического института, чтобы посмотреть, как выглядит Гейзлер.
Ньютон же первым делом это и сделал и умилился со стрижки Германна, потому что она была старомодной, но от того придавала мужчине шарма. Через два месяца спустя их первого обмена имейлами, Гейзлер понял, что безответно влюбился и ничего не смог с этим поделать. Поэтому мысль о том, как хорошо было бы встретиться с Германном, так и осталась идеей, жившей на задворках его сознания. Медленно развивалась и не исчезала. Одна из немногих констант в его жизни.
Когда сны стали слишком токсичными, Гейзлер решил убраться как можно дальше от океана, закрыть себя в шумном городе и заняться чем-то другим. Выбор страны был очевиден, деятельность – не совсем, потому что он не знал, что может делать кроме биоинженерии. Поразмыслив, он решил, что преподавание может отвлечь его от кошмаров, мучавших каждую ночь.
Он не сказал Германну, что решил переехать в Берлин. Ньютон не написал, что его приняли в университет, где работал Готтлиб. И уж тем более он не думал рассказывать о снах, в которых и он, и Германн работали на организацию, которая защищала мир от чудовищ. Объяснить собственное поведение у него не вышло.
– Скорее всего, вы боитесь быть отвергнутым, Ньютон, – заметила как-то Карен.
– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – пожал плечами Гейзлер. – Может быть Герм не сразу заметит, что я псих, – биолог на автомате провел ладонью вверх по руке, покрытой татуировками и едва ощутимыми шрамами.
Последний визит к доктору Джилан прошел сумбурно и эмоционально. Ньют зажмурился, когда оплаченные полтора часа закончились.
– Вы можете звонить мне, Ньютон. Если нужна будет помощь, – заметила женщина. – И я помогу найти вам специалиста в Берлине.
Гейзлер закивал, однако, было видно, что мыслями он уже далеко.
– Спасибо. За все. И за скидки, – усмехнулся биолог.
– Все ради любимого, сталого клиента, – рассмеялась Карен.
– Sehr geehrte Damen und Herren, schauen Sie bitte links. Hier können Sie einen Berliner Flughafen sehen. Herzlich Willkommen und vielen Dank für fliegen mit uns. **
Ньютон Гейзлер приземлился в Берлин после 13 часов в самолёте. Он падал от усталости и волнения. У него на плечах рюкзак и электрогитара в чехле, а в руках – два чемодана.
Ньют улыбнулся, когда вокруг зазвучал родной язык, он и не подозревал, как соскучился по нему.
Комментарий к Der Flug LH2201 BOS-SFX
* Мои дорогие дамы и господа, прошу пристегнуть ремни безопасности. Через три минуты мы начнем снижаться.
** Уважаемые дамы и господа, посмотрите на лево. Там вы увидите берлинский аеропорт. Добро пожаловать и спасибо, что выбрали нас.
До того как Air Berlin обанкротился в прошлом году, Люфтганза не летала в Берлин, только в Мюнхен и Франкфурт, если это межконтинентальные рейсы. SFX – код Берлинского аеропорта. Ну и BOS, соответсенно Бостона. Да, никто не просил этой информации, но она уже в фике, а я в этом эксперт, так что ничего не поделать.
========== Haribo und Kinder Uberraschung ==========
Несмотря на то, что после перелета через Атлантику, Ньютона Гейзлера шатало от усталости, спать он себе запретил. Завалиться на кровать в небольшой съемной квартире очень хотелось, но после резкой смены часовых поясов не рекомендовалось. Ньют хотел дотянуть хотя бы до девяти вечера, а потом отключиться и, скорее всего, проспать целые выходные. Казалось бы, после стольких перелетов с одного побережья на другое его организм должен был выработать иммунитет.
Новенький телефон биолога показывал только шесть часов вечера, поэтому Гейзлер оставил чемоданы и гитару в прихожей двухкомнатной квартиры и решил отправиться в университет. Встретить там ректора Пентекоста он не надеялся, вечер пятницы, что ему там делать, апокалипсис ведь не намечался. Но Ньютону хотелось прогуляться по зданию, в котором он вскоре поселится на большую часть дня, по крайней мере так было в МИТе. Вряд ли это изменится здесь.
Конечно, амбитность и масштабность Массачусетского технологического института в разы превосходила Берлинский университет, но в чем-то они все равно были схожи. Стеклянными конструкциями, огромными размерами в соотношении с городом и общей атмосферой. Wir haben die Ideen für die Zukunft – у нас есть идеи для будущего, гласил лозунг на всех баннерах университета. МИТ не выкрикивал этого вслух, а молча инвестировал в смелые проекты молодых учёных.
Энтузиазм Ньютона МИТ поощрал, разрешая ему уходить со своими разработками и идеями все дальше в океанские глубины, пока Гейзлер испуганно не вынырнул на поверхность, заикаясь и дрожа с головы до ног. Биолог засел в своей лаборатории, начав расчеты морского дна. Ему нужен был математический взгляд на проблему.
Попросить Германна Готтлиба рассмотреть его идею Ньют не решался. Слишком она была безумная и попахивала окончательным помешательством Гейзлера.
Но будь он трижды дураком, если окажется не прав. Во сне мозг не может создать абсолютно новые лица или места. Это всегда знакомые люди из прошлого или настоящего, все улицы – это давно забытая дорога в маленький парк или любимый паб. Ньютон мог списать все на то, что он слишком много работал и смотрел фантастику поп культуры, фанатея от огромных монстров. Это было возможно, но вычисления разлома в самой глубокой части океана – они были точными, и они приснились Гейзлеру. Точно так же как и образцы органов, которые он изучал в той реальности. Ведь когда произошло вторжение первый раз, тогда тоже никто не мог предвидеть, все было нормально, обычный день обычной жизни.
Мужчина начал думать об уходе, его страшил таинственный разлом на дне Тихого океана.
Он боялся думать о том, что сходит с ума и его сознание медленно заполняется ярко-голубой субстанцией, будто кровь инопланетных тварей.
Когда он летел над Атлантикой, биолог ощущал пустоту. Ему хотелось рассказать о возможной опасности, которая таилась глубоко внизу. Откуда в голове столько знаний о… Гейзлер дёрнул головой. Нельзя произносить их название вслух, словно это могло магическим образом накликать чудищ на Европу, на Берлин, на Германна.
Гейзлер давно перестал воспринимать свои сны как обычные реалистичные кошмары. Он верил в теорию мультивселенной, а будучи фанатом Стар Трека с мрачными снами в собственной голове, которые кишели монстрами, идея зеркальной реальности не выглядела уже такой абсурдной. Ньют не хотел признаваться самому себе в том, что завидовал тому Гейзлеру: он изучал поистине невозможные существа и делал это не один. Доктор Готтлиб, конечно, ворчал, но был готов пойти на риск ради Ньютона. Вместе с ним. Почти каждое утро биолог подскакивал с кровати, тяжело дыша, не понимая, почему ему так грустно, что аж выть охота. Тот Ньютон мог похлопать Германна по плечу, рассказать о своем новом открытии, пока стоял по локти в препарированных органах чудовищ. Этой ночью тот Гейзлер устало поплелся обратно в лабораторию из столовой в огромном военном здании в Гонконге. В руках он держал два стаканчика с какао. Когда он ногой отпихнул дверь и вошёл в научный отдел, Готтлиб неподвижно сидел перед голографической моделью того самого разлома на дне океана.
– Чувак, – сипло произнес Ньют. – Оставь это до завтра, столько работать не то что вредно для твоих гениальных мозгов, это уже просто издевательство. Держи, вот, кружечку отличного горячего какао, – он протянул стаканчик.
Германн удивленно моргнул, словно его насильно разбудили из фазы лунатизма. И только после этого перевел взгляд на взъерошенного друга.
– Доктор Гейзлер, – пробормотал Германн, смотря на то, как Ньютон улыбался от чего-то очень искренне.
– Ага. Кто же ещё? К нам сюда люди опасаются заходить, – со смешком отозвался Гейзлер. – Сначала надо стать рок звездами, тогда уже и фанаты появятся и будут тут толпами ошиваться.
Он неуверенно хихикнул и сел на край стола Готтлиба. Тот аккуратно взял стаканчик и растерянно отпил глоток.
– Мне кажется, я заснул с открытыми глазами, – задумчиво произнес Германн. – Боже, ну и дрянь.
Ньютон покачал головой, болтая ногами над полом.
– Чашка горячего какао.
– Оно уже почти остыло, – заметил Германн, отпив ещё глоток.
– Чашка какао для тебя от меня, – беззаботно отозвался он.
– Я не уверен, что эта субстанция вообще является какао, Ньютон.
Гейзлер осуждающе посмотрел на Готтлиба.
– Чашка. И если ты скажешь, что это не чашка, а стаканчик, я закричу на весь шаттердом. Пойдем спать, Герм. А то опять облажаешься со знаком и начнёшь швыряться ни в чем не повинном мелом.
Германн недовольно покосился на биолога, но ничего не сказал – сам понимал, что выше головы не прыгнешь, а уставший организм то и дело выдавал ошибки, моля об отдыхе.
Гейзлер сидел очень близко к Германну, рассматривая, как у того трепетали ресницы, когда он прикрыл веки, устало попивая горячий напиток. Ньютон не тараторил как обычно, за что Готтлиб был благодарен. Минуты затишья в их совместной лаборатории были редко, но каждую из них Ньютон любил, потому что тогда Германн опускал свою безупречную, прочную броню, которая защищала его от окружающего хаоса. Готтлиб презирал самого себя, каждый день ставя себе планку все выше и выше, работая на износ, делая невозможное. Ньютон же чувствовал себя чуточку лучше, когда Германн устало выдыхал, когда расслаблял идеально прямую осанку, а сосредоточенный взгляд смягчался. В такие моменты Гейзлер хотел протянуть руку и поворошить идеальную прическу, провести тыльной стороной ладони по щеке.
Другой Ньют, настоящий, как он надеялся, глубоко вдохнул, проснувшись.
*
Доктор Германн Готтлиб закрыл вкладку с новостями CNN, в которой он читал новости о том, что недалеко от побережья Сан Франциско в море было обнаружено огромное количество раненых дельфинов, словно что-то большое небрежно поиграло с ними, как кошка с мышей, а потом бросило погибать.
Германн нахмурился, задумавшись, почему от доктора Гейзлера почти месяц не было электронных писем. Что если он как раз в этот момент на побережье Сан Франциско, и то что напало на дельфинов, может быть опасно и для самого Гейзлера.
Готтлиб был доктором астрофизики берлинского университета, но часто работал совместно с НАСА, разрабатывая им программное обеспечение марсоходов. Переезжать в Штаты ему однозначно не хотелось. Не то чтобы, как страна ему не нравилась. Он скорее ее не мог понять, она была слишком шумной, противоречивой и жила по заказу все и сразу, не оставляя времени взвесить все и обдумать. Решение там принимались сиюминутной, а последствия разгребали уже потом.
Германн жил в просторной квартире на партере, чтобы лишний раз не напрягать свою ногу, в случае, если вдруг испортится лифт. Германн старается делать все, чтобы избежать непредвиденных ситуаций, потому что все можно рассчитать и предусмотреть. Потому что это не поэзия, которая соврет, а практический подход к жизни. Астрофизик много пьет кофе, который уже перестал на него действовать, принося лишь слабое удовольствие в виде горчинки послевкусия на языке. Готтлиб курит, зная что пора бы бросить и перейти на никотиновые пластыри. Не делает он этого потому, что тогда вообще исчезнет надобность выходить на свежий воздух.
У доктора Германна Готтлиба не бывает первокурсников. Он думает, что оно и к лучшему, ведь на первом курсе они все ещё дети, которые хотят потусить, да погулять, толку с них мало. Германн не держит на них зла, привык уже, что рано или поздно они успокоятся и поймут, что из Берлинского Технологического можно со свистом вылететь. К Готтлибу на пары они попадают уже в магистратуре, когда научный интерес бурлит в их головах.
Есть два типа студентов: одни опасаются Германна, потому что не могут его раскусить как человека, а потому испытывают холодное отчуждение, а другие радуются, узнав, что их научный руководитель сам доктор астрофизики и математики Германн Готтлиб. Тендо Чои – профессор информатики и наноинженерии без злобы смеётся, глядя на кучку верных Германну студентов, называя их юными падаванами. Кто это сам Готтлиб не знал, но подозревал, что очередная отсылка на культовый фильм, которые так любит Тендо. У него был контракт на пять лет с университетом, три из которых уже истекли. Чои скучал по закатам Лос Анджелеса, по теплой погоде и своей машине. Его немецкий был ужасный, калифорнийский акцент ни капли не уменьшился после нескольких лет работы в Германии. Тендо ходил в подтяжках и с бабочками на шее, пил кофе ещё в больших количествах чем Германн, признавая, что в Европе он лучше чем в Штатах и всегда улыбался, беззаботно почти панибратски общаясь со студентами. Его любили и часто обращались за помощью.
Ньютон Гейзлер часто высылал фотографии с побережья Сан Франциско, они были такими яркими, словно их сделали полароидом, передавая всю теплоту атмосферы, далёкий шум прибоя и смех отдыхающих на пляже. Германн подолгу их рассматривал, сохранив себе на телефон. Одна фотография ему особенно понравилась, что спустя какое-то время, словно математик договорился сам с собой, тот снимок стал заставкой на его Айфоне.
Доктор Гейзлер сделал ее почти восемь месяцев назад, когда в очередной раз уехал на западное побережье. В том электронном письме Ньютон рассказывал как он любит кататься на своей доске для серфинга, какое неописуемое чувство восторга и опьяняющий свободы кипит под кожей, в самой крови, в лёгких, а главное – в сердце, когда ты на гребне волны. Хотя, Гейзлер признавал, что очень часто он оказывается под водой, потом долго отплевывается, почти захлебнувшись, но все равно безумно довольный.
На снимке Ньютон поставил перед собой доску – ярко-желтую с пальмами, на заднем фоне виднелся лилово-розовый закат, которые медленно сливались с глубоким синим цветом успокоившегося за день океаном. В кадр попала левая рука Гейзлера, которой он придерживал доску.
Германн, когда получил сообщение с прикрепленным файлом, удивлённо поднял брови, рассматривая руку своего коллеги по переписке. От запястья до самого плеча, хотя сказать было сложно, на фотографии не было видно выше предплечья, кожу покрывали яркие узоры чудовищ, которые скалили зубы. Цвета, самые разные, зелёные, малиновые, синие и жёлтые, все они смешивались и пестрели на руке Ньютона. Это зрелище впечатляло. Хотя спустя пару минут Готтлиба покачал головой, представив такого преподавателя, разрисованного с головы до ног, тут, в Берлине, давая лекции по биоинженерии.
Но изображение он сохранил, а потом установил на основной экран, и постарался лишний раз не думать зачем так сделал.
Монстры на коже Ньютона что-то напоминали. Что-то ускользало из памяти, каждый раз, когда Готтлиб пытался обдумать или вспомнить.
Гейзлер не писал целый месяц, и Германн все же не выдержал и первый нарушил молчание.
Von: Dr. Hermann Gottlieb
An: Dr. Newton Geiszler
Betreff: kein
Уважаемый доктор Гейзлер,
Приношу свои извинения, если мои сообщения показались вам навязчивыми, хотя у меня складывалось впечатление что мы, цитируя вас «отлично ладим, чувак!». От вас не было никаких вестей больше четырех недель, что не могло не вызвать у меня волнения.
Ньютон, отпишите хотя бы в двух словах, что с вами все в порядке.
Др. Готтлиб
Когда Gmail радостно оповестил об отправке имейла, Германн почувствовал себя неуютно. Он определенно не скучал, но постоянные дискуссии с Гейзлером в каком-то роде стимулировали его, словно очередной шот эспрессо для сонного мозга. У такому привыкаешь, как он привык к сигаретам, их едкому дыму. Только Ньютон не был токсичным, а просто интересным.
Германн тяжело вздохнул и закрыл ноутбук. Он решил закончить отчёт для НАСА уже дома, потому что впервые пустой университет в вечер пятницы давил на него своей тишиной. Математик аккуратно закрыл сумку, подхватил одной рукой трость, второй ключи от автомобиля и зашагал к выходу.
Когда двери лифта бесшумно разъехались в стороны, Германн увидел в конце коридора возле автомата со снеками и напитками фигуру мужчины. Он сидел на корточках, по локоть запихнув руку в отсек, куда обычно выпадал купленный батончик или энергетик. Готтлиб прищурился, старась понять, что пытался сделать студент, потому что будь он профессором, Германн бы его узнал. Ответ был банальный: автомат не до конца выплюнул пачку желейных медвежат Харибо. Они застряли, зацепившись краем упаковки, свисая наполовину. Поэтому мужчина отчаянно пытался дотянуться до них рукой. Скорее всего это было дело принципа, а не из-за утраченного евро.
Германн вздохнул, этот автомат славился как раз тем, что беспардонно проглатывал деньги и не спешил выдавать еду.
Мужчина обиженно фыркнул и что-то пробормотал себе под нос, затем поднялся, потёр затекшую руку и с боевой готовностью окинул взглядом автомат. Видимо, он решил взять его штурмом. Германн сомневался, что эта идея увенчается успехом, так как сам студент был низковатого роста и в целом выглядел лёгким.
– Ну и ладно, – довольно громко произнес он, пристраиваясь плечом к стенке автомата. Со странным рыком он отчаянно толкнул машину.
За первым разом ничего не произошло, но это мужчину не остановило. Он бесстрашно кинулся на злосчастный автомат второй и третий раз. На четвертый он чуть качнулся, но упаковка желейных сладостей так и осталась висеть.
– Да чтоб тебя, – процедил он сквозь зубы. – Ладно, отчаянные времена требуют отчаянных мер.
С этими словами он решительно закатал рукава своей кожанки до локтей и опёрся ладонями в стенку автомата.
В этот момент Готтлиб почти решил помочь незнакомцу, за которым наблюдал со смесью жалости и удивления. Но когда в тусклом освещении коридора мелькнули ужасно знакомые татуировки, Германн замер, изумлённо затаив дыхание.
Этот взъерошенный, низковатый человек, в жутко обтягивающих ноги джинсах и есть…
– Доктор Гейзлер? – негромко позвал он.
Ньютон, прикладывавший в этот момент титанические усилия, чтобы расшатать треклятый автомат, испуганно подпрыгнул от неожиданности, а потом втянул шею в плечи, словно нашкодивший ребенок.
– Ээмм, да? – он посмотрел в сторону Готтлиба, близоруко прищурившись. – Прошу заметить, я заплатил за это, а не просто вандализмом занима-а-а… Герм?!
