Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
– Ньют, тебе не говорили, что пялиться – дурной тон? – прерывает тишину математик.
– Неа… У меня был неуд по этикету. – Гордо признается Гейзлер.
– Заметно, – бурчит Готтлиб, прежде чем споткнуться о развязавшийся шнурок. Ньют подрывается помочь, но получает резкий отказ. Германну неловко. Он усаживается на парапет, ворчит справляясь со злополучными завязками и больной ногой. Ньютон хочет спросить, зачем Герм вообще нацепил эти непривычные оксфорды и тут же догоняет. Не зачем, а для кого. Для него, чтобы не выглядеть таким очумелым стариком рядом с рок – звездой биологии в заляпанных невесть чем кедах и черной футболкой с выцветшим логотипом Роллинг Стоунс. Рядом со своим любимым.
– Ньют. Прости, что заставил ждать. Я тебе говорил, что с детства ненавидел… эти шнурки. – Голос математика весело звенит и в момент падает на пару октав, ведь его друга уже окружает толпа незнакомцев. Они шумят, задают вопросы, фотографируются с Гейзлером, смеются над его идиотскими шутками, понимая только половину из того, что он говорит, потому что не все знаю английский. Да ещё и такой быстрый, на котором тарахтит Ньютон.
Это не входило в планы Германна. Ни разу. Он пристально смотрит в развеселое лицо друга, в ожидании ответного взгляда. Завидев недовольную физиономию Готтлиба, биолог быстро сворачивает стихийный фан – клуб и откланивается под синхронные вздохи толпы.
– Я не буду комментировать этот поступок, доктор Гейзлер, но замечу, что это было, по меньшей мере, бессмысленно, – начинает прохладно мужчина торопливо шагая по дорожке прочь. Ньют, не ожидая подобной прыти, едва поспевает за Германном.
– Да расслабься, чувак, это всего лишь фанатики! Молодые ребята. Мы спасли их задницы и мы невероятно круты… И вообще, не ради этого ли мы столько учились, ошибались, искали ответы и корпели над нюансами?
– Ты – возможно. Я учился для своего удовлетворения, а точно не ради кучки безмозглых подростков, даже приблизительно не понимающих ценность твоих теоретических выкладок и экспериментов! – продолжает дуться математик.
– Ах ну да… как я мог забыть! – добродушно хихикает ученый. – Тебе по душе старческие пати. Кардиган вечеринки с нобелевским комитетом в Швейцарии. Или что там у вас? Оргия на минеральных источниках?!
– Смейся сколько хочешь, но они хоть в состоянии оценить твои заслуги…
Германн замолчал, задумавшись, что на самом деле, понимает, почему Ньютон обрадовался вниманию этих случайных людей, а не одобрения учёных с вагоном степеней. С ними Гейзлер сражался с подросткового возраста, доказывал им день за днём, раз за разом, что он тоже чего-то стоит, кричал, словно в вакууме, пока его не услышали и кое-как приняли. Но такое внимание было вымученным, почти как одолжение, так уж и быть, доктор Гейзлер, вы правы. Ему совсем не этого хотелось. А чтобы кто-то радостно вопил и хлопал в такт, когда он в темноте лаборатории прыгал в наушниках, играя на невидимых инструментах, в полнейшем восторге от того, что его озарила новая идея.
Германн со стыдом понял, что совсем не энтузиазм Ньютона его расстроил. Конечно, нет.
– А вообще, чего они лезут? Будто не понимают что у нас свидание! Мы что не похожи на влюбленную пару?! – Возмущается Германн, размахивая тростью.
– Боюсь, что нет, – признается Ньют, поправляя очки. – Чувак, ты даже не взял меня за руку.
– А надо?
– Ну, мне было бы приятно.
– На публике? На глазах у всех этих людей? Прямо здесь? – уточняет мужчина, взвешивая все за и против. Неловкость дня складывается моментально. Герм хочет коснуться Ньюта. Они оба жадные до прикосновений, но Германн настолько не привык к нормальному проявлению чувств, да и Ньют не мастер пикапа. Им сложно и хорошо вместе. Разные до генетического кода, но единые ментально, несмотря на бесконечные склоки.
– Бери меня за руку, – осторожно начинает биолог, придвигаясь вплотную.
– Но… – ученый громко сглатывает слюну. Температура вокруг резко поднимается на десяток градусов. – Я не уверен что это необходимо…
– Бери, я сказал! – буквально рычит Гейзлер, вцепляясь в кисть Германна. Пристально смотрит и тот лишь сжимает пальцы Ньюта в ответ.
Аминь. Рубикон пройден. Нормальная жизнь, они идут к тебе. А если не идут, то ковыляют, прикидывает в голове Ньютон и блаженно прикрывает глаза. Ощущения? Полный восторг. Он почти парит в воздухе. Рука Герма непривычно горячая, ладонь немного взмокла. Странно, ведь Герм становится теплым только в постели. В жизни его кисти холодные и сухие от мела. Длинные изящные пальцы, созданные скорее на виртуозной игре на инструменте, чем для скучных вычислений. Хотя, и в вычислениях он виртуоз. Перфекционист до мозга костей. Как вообще случилось, что они сошлись? Серьезный, воспитанный, настоящий ученый в хрен знает каком поколении, и парень в очках, который нахватал степеней в приступе биполярной эйфории! Их связал случай, что происходит раз в истории цивилизации, и они выжили! Победили! Смогли сделать победу реальной. Два нерда в маленькой лаборатории. Два подхода. Теория и практика. Высокая поэзия чисел и вонь вскрытых кишок. Ну что Ньютон может сделать, если ему не хватает холодильных камер! Он уже руки в кровь стер строчить запросы, но война глуха и не разговорчива, а наука это не парк развлечений.
Теперь все иначе. Отныне. В обозримом будущем. Они научились жить в состоянии обороны и войны. Теперь им предстоит научиться жить заново. Вспомнить? О чем вы! Они никогда не жили как нормальные люди. Не успели.
Сны Герма. Личные, потаенные, непроизвольные. Что это? Скрытые стремления или защитная реакция уставшего разума? В этих видениях все совсем иначе. Нормальная жизнь. Словно голограмма с их фото, но лучше. Уверенней. Во снах они вместе. Связаны по собственной воле. Без холодной лаборатории, подписанного контракта для тихоокеанского корпуса, без угрозы уничтожения. Обыкновенная жизнь, словно сошедшая со страниц Чапека. О таком не слагают Саги и легенды, но Ньютон все равно завидует тем людям в Берлине. Завидует и боится, что Герм не захочет для них «долго и счастливо». Да. Ньютон не верит в чудеса и сказки, но он так хочет, чтоб его разубедили. Чтобы это был именно Герм.
– Ты уверен, что мы правильно все делаем? – повторяет в десятый раз математик, ловя недвусмысленные улыбки прохожих.
– Нууу… В мои шесть научных степеней не входил курс по организации идеальных свиданий, думаю в твое образование тоже, но ты можешь погуглить на всякий случай… – шутит ученый и почти давится словами, заметив телефон в руках друга. – Эй, это же была шутка! – взгляд падает на схемы потенциального развития свиданий при различных обстоятельствах и биолог заливается краской, прежде чем Германн переводит на него многозначительный взгляд. Математику явно по душе подобное продолжение.
***
Теплое солнце Гонконга проникает под кожу, но еще нет той истошной духоты вперемешку с запахом лежалых даров моря.
Ньют слизывает верхушку десерта и довольно мурчит. Сладость прохладой тает во рту. Биолог откидывается на парапет в тень высоких деревьев за спиной. Он чувствует себя счастливым. Ну, почти. Гайзлер придвигается к другу и блаженно прикрывает глаза, приоткрывает рот.
– Что? – Герм подозрительно щурится, созерцая лицо друга. – У тебя все в порядке. К моему удивлению ты ничем не испачкан… – констатирует ученый, продолжая поглощать мороженное.
– Коми меня им, – Попытки намекнуть мягко не венчаются успехом, и мужчина высовывает язык и почти прикусывает его от ответа.
– Зачем? У тебя есть свое.
– Герм… Ты на свидании или где?! – негодует биолог. Он конечно не Дон Жуан, но даже он готов забить себе лицо фейспалмом от степени отмороженности Готтлиба. Удивительно как они сексом то умудрились заняться!
– Вот смотри, – Гейзлер выуживает телефон друга, демонстрируя изображения влюбленных парочек, любезно предоставленные социальными сетями. Оба понимают, что происходящее полный абсурд, но им нужны подсказки, настолько эти двое далеки от реальности. – Либо ты меня кормишь мороженным либо я сажусь к тебе на колени.
– Думаю мы обойдемся мороженым. – быстро кивает математик и вновь замирает на полу-действии. – Ты уверен?
– Лучше дайте мне этот проклятый сливочный рожок, доктор Готтлиб, иначе я за себя не ручаюсь.
– Я взял шоколадный…
– Не важно!
Где-то справа от них подозрительно что-то щелкнуло. Германн и Ньютон тут же замолчали и повернулись на звук. Сначала оба не заметили ничего подозрительного, мимо них спешили по своим делам люди, часть из которых уткнулись в телефон. Этого не изменит даже чертов апокалипсис.
– Так-так, и кого я там вижу, – прищурившись и приложив ладонь козырьком, довольно громко произнес Гейзлер. – Мистер Чои, а вас не учили, что подсматривать за друзьями не вежливо? – Ньютон не заметил, как мороженное в его руках начало таять, медленно стекая по вафельке. Германн на автомате подставил палец, а потом быстро облизал его, хмуро наблюдая за Тендо, который вприпрыжку к ним несся.
Подняв солнцезащитные очки себе на макушку, он довольно просиял, по очереди посмотрев на Германна, а затем Ньютона.
– Вы только что помогли мне выиграть очень много денег, мои хорошие, – самодовольство на его лице очень опасно растянуло губы в ухмылке.
– А фоткать зачем? – спросил Ньютон, опять открывая рот, ожидая от Германна мороженного. Тот вздохнул и протянул рожок к губам биолога. На секунду ему захотелось ткнуть им Ньюту в нос. Но он сдержался.
– Скорее всего фотография нужна мистеру Чои в качестве вещдока. В споре, – скучающим тоном отозвался Германн, скрывая под своим безразличием смущение.
Тендо щёлкнул пальцами и тыкнул ими в сторону Готтлиба.
– Абсолютно верно! Знаете сколько народу поставило на то, что у вас страстный секс у той доски, покрытой вычислениями? Но я сумел убедить, что вы просто коллеги, а из-за того, что немцы, ведёте себя немного специфически, – объяснил он.
– Что за расизм, – беззлобно проворчал Ньютон, облизавшись. – А на что ты ставил и… Откуда ты знаешь про тот случай у доски? – биолог подозрительно смерил взглядом коллегу, перевел взгляд на Германна.
Ньютон помнит тот случай. Года полтора назад им с Гермом ничего не стоило начать орать друг на друга и уже через четверть часа сливаться в бешенных поцелуях на любой поверхности, оказавшейся рядом. В тот день они зашли несколько дальше. Ньют это помнит потому что не слабо тогда приложился головой о доску, попутно размазывая трясущимися руками логарифмы и пси функции. Руки он вытер, а вот… – Я так ходил весь день и никто не сказал мне? Герм?! Чои?
Чои рылся в телефоне в поисках чего-то, но после вопроса Гейзлера, разразился дебильной улыбкой, вспоминая случай.
– Корень из 73 так живописно красовался на твоем лице, брат… К тому же я и так знал, что вы без друг друга не можете. Да это же и без теста на дрифтсовместимость видно, – махнул рукой техник.
– Тест на что? – Ньютон широко раскрыл глаза, уставившись на Тендо. – Мы не проходили его. Да? Я не проходил, – он вновь повернулся к Германну, вопросительно смотря в лицо. Тот молниеносно бросил убийственный взгляд на Тендо, а потом пожал плечами.
– Не знаю о чем вы, мистер Чои. В любом случае, сколько выиграли?
Тендо Чои наконец-то нашел фотографию доски, где маркером записывались ставки на то, состоят ли доктор Гейзлер и доктор Готтлиб в отношениях. Под доской стояло две жестяные банки из-под кофе до верха набиты самыми разными купюрами, а так же часами, кольцом и каким-то ключами.
Ньютон присвистнул, пока Готтлиб фыркнул, пробормотав что-то типа «Kindergarten».
– Мако здесь нет, – заметил Гейзлер.
– Да, – согласился Тендо. – Но она знала о вас все, вот и молчала. И вообще была против этого всего. А зря. Могла бы столько заработать. Спасибо вам, голубки, – хихикнул Чои.
– Проваливай, – рассмеялся Ньютон. – Мы тут вообще-то заняты. Друг другом.
– Да, здесь я соглашусь с доктором Гейзлером. Проваливайте, – почти дружелюбным тоном сказал Германн, доедая свой рожок.
– Понял-понял, – Чои примирительно поднял ладони.
– А нам, кстати, причитаются проценты? – крикнул ему вдогонку Ньютон, но в ответ получил лишь очаровательный жест рукой.
***
Остаток вечера проходит привычно за спорами и обсуждением научных проблем. Ох уж эти ученые… Но они так старались: мороженное, катания на колесе обозрения с видом на тихую гладь океана, объятия и прогулка за руки. Они сделали почти все и доктор Готтлиб довольно гудит, глядя на схему развития свиданий и тут же осекается.
– Ньют, мы идиоты! – математик буквально столбенеет посреди пути, судорожно пялясь в экран.
– Что? В чем проблема?
– Эти инструкции. Свидания. Они ведь для… эм не таких пар. Ну как мы. – начинает паниковать Герм, а Ньютон лишь смеется в ответ. Он не в состоянии ни злиться, ни удивляться. В Этом весь Герм и Ньют без ума от него. Как бы сложно не было.
– Это было лучшее свидание. – Гейзлер целует Герма перед дверями своей каюты. Приподнимается на носочки и целомудренно касается тонких плотно сложенных губ. Отстраняется и лишь его короткое «доброй ночи» заставляет Гермнна очнуться. Мужчина несколько мгновений обдумывает произошедшее, оглядывается и торопливо стучит в тяжёлую дверь, за которой так ловко скрылась любовь всей его жизни. Готтлиб не хочет спать отдельно от Ньютона, он не привык, не может, да и вообще это их общая каюта.
– Эй, Meine Liebe! Что черт возь…
– Я пошутил, – Из-за двери высовывается веселая физиономия. Мужчина явно рад своей уловке. – Это традиция такая! Не знал? Первое свидание, поцелуй у дверей и все. – Хитро улыбается биолог, дергая мужчину за полы пиджака, подтягивая ближе. – Вообще, чтобы получить больше приходится подождать, доктор Готтлиб, но…
– Да я 7 лет ждал! – Герм по свойски заталкивает любимого в комнату, захлопывая за собой дверь.
– Вы ужасно нетерпеливы, доктор.
– Да. Я такой. Привыкай. Это надолго. Возможно, навсегда.
Комментарий к Ich will alles, ich will es jetzt
Ich will alles, ich will es jetzt (нем.) – я хочу все, я хочу это сейчас. Как и в большинстве случаев – это строчка из песни, которая играла в момент поиска названия.
Глава написана моим дорогим соавтором, без которого Берлин совсем бы загнулся. Спасибо огромное, в который раз повторюсь.
Тендо все ещё засранец.
========== Was ist mein, werde mein sein ==========
– Возможно навсегда. – Слышит Ньютон голос Германна во сне и резко размыкает глаза. Это все сон. Вновь. Долгий далекий сон. Он в Берлине, в своей, их постели. Этому миру не угрожает апокалипсис и последствия заражения кайдзю блу, как в прочем и хоть какая-то победа.
Гейзлер шумно выдыхает, на ощупь находит очки. За окном простирается серое вымытое небо Берлина. Самолеты, стальными тушами, тащатся подальше от Земли. На кухне раздается привычный шум и тихая ругань на немецком. Это доктор Готтлиб сражается с превратностями быта.
Ох, Геманн. Он всегда встает раньше. Засыпает чуть позже. Работает и успевает больше, несмотря на улиточный темперамент. Не отвлекается, не ведется, контролирует себя, а заодно и все что оказывается в паре метров вокруг. Германн всегда знает. И зачем, скажите на милость, он такой достался Ньютону Гейзлеру?! Человеку, который не может утром выбрать между шоколадным и банановым молоком!
– – Meine Liеbe, хватит витать в облаках, тебе пора собираться. Уже четверть восьмого и ты выбиваешься из графика. Собирайся. У тебя 40 минут… – по-родительски выдает Герм, собирая разбросанные по полу вещи Гейзлера.
– Эй! Куда? Моя одежда! – Ньют пытается протестовать из вороха одеял. – Я думал это одеть сейчас, или… – Начинает объяснения биолог и тут же затихает под строгим взглядом. Похоже, сегодня одеть это ему не позволят.
– Нет. – Вторит мыслям Германн и пропадает в полумраке жилища. Ньютон вслед его беззвучно кривляется, но потом громко зевает и потягивается.
Сборы и дорога до университета не выделяются ничем, кроме разве что непривычного молчания Ньютона. Он бы и рад развлечь Германна непринужденным утренним трепом, но Ньют знает, что ему это ни к чему, да и мысли о минувшем сне вновь и вновь утаскивают внутрь.
– Возможно навсегда… – бьет набатом в голове.
Приятные слова, пусть и от Герма находящегося в миллиарде измерений отсюда. Что это? Фантазии Ньюта или лишь очередная шалость его нестабильного разума? Откуда это в его голове? Или он сходит с ума и его мозг создает идеальное убежище заманивая хозяина все глубже в лабиринты сознания или Гейзлер обсмотрелся дрянных ситкомов?
– Возможно навсегда… – одними губами произносит биолог и беззвучно улыбается.
Еще бы! А могло быть иначе? Этих двоих в Гонконге слишком многое связывает. Переписка. Годы работы рука об руку в общей лаборатории. Разногласия и споры, жесткая притирка. Столкновение темпераментов, согласие сквозь зубы и дикая потребность друг в друге, угроза смерти и мир в дерьме, из которого они вытягивают его буквально за уши. Почти впритык, но уж простите, что может пара сдвинутых ученых с урезанным финансированием?! А еще эта штука? Дрифт.
Потрясающая и пугающая своей тотальной откровенностью. Это вам не исповедь и не детектор лжи. Тут никогда не знаешь, что увидит твой партнер. Обрывки воспоминаний или всю подноготную, что пытаешься скрыть даже от себя, не говоря уж о посторонних. Жестко.
Чисто физиологически в этом нет ничего запредельного. Коллективное бессознательное ведь существует? Мы понимает друг друга, когда говорим прямо, формально, минуя метафоры. А вот технически? Это уже сложнее.
– Это уже сложнее. – Проговаривает вслух мужчина, поправляя очки, а день идущий своим чередом требует внимания. Ничего запредельного. Лекции, практика, студенты – начинающие ученые, готовые схватиться за любую идею неповторимого доктора Ньютона Гейзлера – рок звезды биологии.
Ему льстит подобное внимание. Ньютон многое сделал, дабы купаться в нем, и яркие татуировки в этом ничуть не менее значимы, чем интеллект в вечно взъерошенной голове биолога. Отныне в его жизни все отлично. Хорошо. Ну ладно, в кои-то веки его ожидания совпадают с реальностью!
Всего пару дней назад они проводили отца, проведя несколько потрясающих дней шныряя по городу и предаваясь веселому безделью.
Ньютон очень хотел показать отцу Берлин: бесподобный, динамичный, бегущий впереди планеты всей, с восторженным взглядом вечного ребенка, что рождается вновь и вновь в сердцах его обитателей. Вот только Гейзлер младший не ожидал, что для его отца город навсегда занесен пылью ушедшей молодости и каждый шаг по улицам этого города теребит зарубцованные раны, воскрешает несказанные слова и оставленные надежды.
Берлин оказывается слишком сложен и несовместим для них обоих, поэтому Германн ведет их. Он свободен от ностальгии, и уж тем более от эмоциональной субъективности Гейзлера. Доктор Готтлиб умеет быть сдержанным, но увлекательным и страстным в своем изложении и в этом его очарование и талант лектора. Никаких посмотрите налево, посмотрите направо. Герм умеет заметить что-то между делом, едва взгляд спутников цепляется за реальность. Он умеет просто наслаждаться действительностью вокруг. Молча. И надеется научить этому несколько излишне шумную чету Гейзлеров. Математик не делает замечаний, он лишь время от времени поглядывает на разбушевавшегося возлюбленного, мягко улыбается и Ньют притихает на пару мгновений.
– Позволь городу самому рассказать тебе свою историю, Meine Liebe. – Напоминает Германн и Джейкоб Гейзлеру лишь остается удивляться, как жизнь свела столь терпеливого и мудрого человека с его гиперактивным сыном.
Ньютон в эти дни ничему не удивляется. Он просто не способен анализировать происходящее, ведь он слишком счастлив для этого. Рядом с ним два самых важных человека в его жизни. Они ладят, над головой светит солнце и все вроде бы настраивается, разве что… Нет. Это все лишь дурное воображение Гейзлера, он не посмеет все испортить, только не сейчас.
– Эй, динозаврик, что с тобой? – начинает Джейкоб, вот уже полминуты наблюдая, как Ньют дергает заусеницу, оставляет, часто моргает и вновь царапает ранку. Слишком привычный жест. Это сомнение.
– Нет-нет. Я в норме. – Ньют быстро прячет руки под стол и по-детски шумно втягивает латте даже не поднимая чашки. – Все отлично. Мы классно проводим время и я чертовски рад тебя видеть здесь и что Германн… ну… Что ты нормально воспринял все это и… Знаешь, его семья совсем иная. Думаю, они будут не в восторге…
– Ньют. – прерывает Гейзлер старший. – Не ври мне. Забыл? Никогда не ври мне, у тебя отвратительно получается. – С наигранной строгостью напоминает отец. – Ты волнуешься не о мнении семьи доктора Готтлиба. Думаю это связано с ним, но тебя на данный момент тревожит что-то иное. – Заключает мужчина внимательно глядя на силуэт математика с другой стороны стекла. Германн продолжает что-то увлеченно обсуждать по телефону, наматывая круги по тротуару вдоль кофейни.
– Вот это. – Выдыхает Ньютон, бросая взгляд на Готтлиба снаружи.
– Это рабочий звонок. – Напоминает Джейкоб. – И он извинился. Манеры у этого мужчины заставляют меня чувствовать себя неловко. В хорошем смысле.
– Это не в его стиле! Весь Берлинский технологический знает, что доктору Готтлибу вне работы можно звонить лишь в случае конца света! Ты видишь приближение Армагеддона?! Я нет. Зато за последнюю неделю он отвлекался на сообщения двадцать семь раз и ответил на восемь… Девять звонков вне работы!
– Динозаврик? Мой мальчик ревнует кого-то?
– Пап, я на идиота похож? – вспыхивает биолог и тут же замолкает. – Это другое… Он слишком хорош для меня. Мне так кажется.
– Ты ревнуешь и я тебя поздравляю, сын. – Ухмыляется Гейзлер старший, отпивая кофе. Похоже, ему нравится обнаружить новую реакцию сына. Значит все хорошо, значит разум малыша Ньюта не полностью скрылся за дверью с надписью «Наука» в надежде спрятаться от непонятного мира. Значит у него есть шанс на нормальность, пусть и весьма относительную.
– Прошу прощения, герр Гейзлер, Ньютон. Иногда наука не ждет. – Напротив раздается голос Германна с характерным аккуратным британским озвончением и Джейкоб отвлекается от мыслей. Мужчина меряет взглядом спутника сына уже сотый раз за эти дни, но так и не может понять, что свело этих двоих. Тут явно есть какой-то замысел, дело не может быть в простом влечении. Слишком сложные составляющие для такого элементарного решения. Этим двоим явно уготовано что-то потрясающее.
– Пааап! – Тянет Ньют, изображая тон капризного ребенка.
– Держитесь друг друга, ребята. – Между делом выдает мужчина и возвращается к изучению меню.
Ньютон лишь пожимает плечами в ответ на немой вопрос Готтлиба и тут же прячет взгляд в чашке с остывающим кофе. Телефон Германна оповещает о новом сообщении и Ньютон думает почему жизнь это всегда так сложно.
После отъезда Гейзлера старшего каникулы завершаются и дни идут один за другим, развиваясь по привычной экспоненте. Находятся в состоянии устойчивого равновесия – в уме прикидывает биолог, бодро шагая в сторону кафедры математики и теоретической физики. Они прожили всего пару месяцев под одной крышей, а Ньют уже думает категориями Герма. Гейзлер кивает знакомым коллегам, обгоняет шайки студентов увлеченно обсуждающих все что угодно помимо учебы и замирает посреди коридора. Сказать что он удивлен, раздражен или возмущен было невозможно. Доктор Гейзлер буквально вспыхнул и сгорел в долю минуты, а виной всему была особь женского пола вьющаяся возле доктора Готтлиба. Просьба заметить, возле его доктора Готтлиба!
Это странное ощущение, нужно прочувствовать на своей коже, чтобы быть в состоянии его описать. В один момент все замедляется, будто падает в свободном полете, а затем ускоряется, и становится жарко, да так, что щеки показывает. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки и охота рычать.
Ньют уже не впервой видит эту дамочку с очаровательной улыбкой и тягой к междисциплинарным познаниям. Почти месяц она докучает своей компанией и никакие невербальные сигналы Ньютона не приносят результата. Он пишет Герму в два раза больше, занимая любую его свободную минуту информацией от интересной до самой тривиальной. Берет возлюбленного за руку. Демонстративно ждет у дверей кабинета в конце дня, задерживается, если приходится задержаться Готтлибу. Короче охраняет, прямо заявляет право на собственность, хорошо хоть территорию не метит.
За пределами университета Ньютон тоже настороже. Он соглашается там, где ранее бы взбунтовал, старается сохранять порядок, по мере сил, хоть это и сводится к складыванию вещей в подозрительные кучки по углам квартиры. Ньют даже вознамерился стать секс идолом для Герма, ввести того в такую зависимость, чтобы математик знал – лучший доктор Гейзлер не только в клонировании и экспериментальной биологии!
Все почти удается, но вновь возникает она. Кто она? Очаровательная любознательная аспирантка? Новая коллега или просто знакомая? Она не привлекла бы внимание Ньюта даже пробегись нагишом через весь университет, но её подозрительная топографическая близость и желание общаться с Германном это совсем иное. Это уже опасно.
Первое что хотел сделать Гейзлер – вторгнуться в беседу. Разогнать этих двоих и махом объяснить всем вокруг и в особенности милой дамочке, что этот парень занят. Основательно и бесповоротно.
– Возможно навсегда… – повторяет который раз за день заветную фразу биолог, и вопреки порыву остается на месте.
Он не дурак, хоть и бесконечно наивен. Доктор Готтлиб ничего не обещал ему, но Ньютон хочет услышать заветное «Навсегда» не только во сне. Он рассчитывает, пусть и молчит, стараясь не вспугнуть напором и быть благодарным за то, что ему пока предложили.
Он верит Германну. Если бы он был ему безразличен, то Герм не терпел бы треп, рассеянность, странноватые пристрастия Ньютона, не сжимал бы его в объятиях и не готовил завтраки. Гейзлер все понимает, но как паршивая собака ничего не может сделать с собой. Он даже не ревнует. Он боится потерять, оказаться смещенным со своего места естественным отбором.
Конечно, взгляните на них. Высокие, уверенные, отстраненные, с хорошо развитыми лобными долями и союзными костями. Они смеются. Эти двое явно понимают, о чем говорят. Они оба в норме. Она даже слишком. Хорошая осанка, красивые волосы, мягкий выговор. Эта особа явно лучше подходит доктору Готтлибу, нежели придурковатый татуированный коротышка.
Биолог тяжело вздыхает, пытаясь ретироваться, но волна негодования и сомнений вовремя сублимируется в волшебное «Какого хрена?!!!» и доктор Гейзлер идет в бой. Идет так целеустремленно, что почти опрокидывает мистера Чои неосторожно выскочившего из – за угла с кофе наперевес.
Сложно сказать, как повлиял этот напиток на ход мировой истории. Конечно кофе играло важную культурно – религиозную роль в жизни южноамериканских индейцев, было разменной монетой в слиянии двух культур, для европейцев стал неплохим антидепрессантом и спасением от цинги, наряду с табаком кофе быстро построило свою империю, дав миллионам людей работу, силы и немного дополнительного времени. Но сейчас падая с метровой высоты и выливаясь на пол, под ноги бесподобного в своем гневе доктора Гейзлера, он лишал мир, пожалуй одного из лучших научных тандемов, что могли существовать в этой реальности.
– Твою мать! – выкрикивает Ньютон, поскальзываясь на мокром полу и шлепаясь настолько феерично, что в момент замолкают все присутствующие вокруг, ну почти…
Германн просто не в состоянии сдержаться. От столь неуклюжего па и возгласа Ньютона его буквально распирает смех, и никакие правила хорошего тона не могут заставить его успокоиться.
– Очень смешно, доктор Готтлиб! – пыхтит Ньютон, вскакивая обратно уже с удвоенным пылом. – А вы чего молчите? Не смешно вам?! – бросает он в сторону девушки.
– Простите? – она очаровательно улыбается и от этой улыбки Ньют вскипает за долю секунды.
– Ты тут не прикидывайся, малышка. Я вроде намекал тебе. Что проблемы с восприятием? Невнимательная? Чего прилипла к нему? – напирает Ньют и скорость его разгона в сотни крат обгоняет мысли. Сейчас он не отражает что перед ним юная девушка, возможно студентка, а он взрослый мужчина, почтенный док с кучей наград. – Так вот, дорогуша, если не доходит, то слушай, если не слышишь, то читай по губам. Германн Готтлиб мой. Да. Да. Этот худой чувак в дедушкином жилете, с постной миной занят. Тебе придется поискать другого шизанутого ученого. Понятно? Verstehen? Understand? Sokka? Мевин? Что молчишь?! – не выдерживает и почти взвизгивает Гейзлер и теперь очередь девушки хихикать, ведь математик побледнев стоит в состоянии близком к анабиозу и не находит слов, чтобы прервать друга.
– Герм, – Пытаясь справится с приступом веселья, она тормошит окаменевшего Готтлиба. – Ох, он действительно бесподобен, как ты и говорил. Карла будет в восторге!
– Карла? Эй, откуда ты знаешь его сестру?!
– Я их кузина. – Поясняет девушка, пока Германн продолжает тихо умирать от стыда. – Ленни Готтлиб. Приятно познакомиться. – Она протягивает руку для приветствия, и теперь доктор Гейзлер немного подвисает. Пожимать ладонь все же не решается, его собственная перепачкана разлитым кофе. – Я пишу статью для журнала о глобализации в научном познании, а Герм… Эм… Доктор Готтлиб мне помогает. Мир без границ. Может, слышали? – Она выуживает экземпляр из сумочки, протягивая для автографа. Ньютон автоматически калякает пару закорючек. Журналистка удовлетворенно кивает мужчинам и с сочувственной ухмылкой ретируется, похлопав Готтлиба по плечу. Уж очень осязаемая тишина возникает меж этими двоими.
– Ты, наверно, хочешь поговорить об этом… – осторожно бурчит Германн, придвигаясь поближе к Гейзлеру.
– Чувак, я даже не знаю, кто из нас первым должен начать извиняться… – с напускной строгостью начинает биолог, но осторожно цепляется за предложенную руку. Немного краснеет, но не отпускает. И плевать, что на завтра весь Берлинский технологический будет гудеть об этом. Теперь он абсолютно счастлив и никаких «НО», «ХОТЯ» и «ПОДОЖДИТЕ»!
Поездка до дома так же проходит в молчании, но уже ином. Теперь в тишине нет напряжения, недосказанности, хотя их ждут еще тысячи незаданных вопросов. Покой теплым одеялом обволакивает обоих ученых, а мягкий нью-эйдж льющийся из динамиков, мелькающий пейзаж лишь усиливают ощущение комфорта. И возможно, подобные обстоятельства не значились в декорациях счастливой жизни Ньютона Гейзлера, но он принимает правила игры. Отнюдь, не сдается, но доверяется.
Оказавшись дома Ньют буквально валится на кровать. Он имеет право. Натерпелся.
– Чувак, хорош там бродить… Мы вроде как час назад были на грани, ты мог бы… ну не знаю… посидеть хоть со мной, рассказать про Ленни!
