Текст книги "В Берлине всегда солнечно (СИ)"
Автор книги: GrantaireandHisBottle
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– Не думаю, что моя семья сейчас хорошая тема. Хотя Ленни… Она очень толковая. – Отзывается математик и принимается раздевать Гейзлера, ведь тот увалился даже не удосужившись разуться. Германн тянет куртку, поддевает ботинки, носки, уносит в прихожую. Гейзлер очухивается, когда дело доходит до рубашки, что распахивается под ловкими тонкими пальцами.
– Неплохое начало… – игривая улыбка растекается по лицу мужчины. Сейчас он явно не против легких нежностей, а может и чего-нибудь потяжелее. – Смотри, Герм! – вздрагивает биолог, взглядом устремляясь в потолок и Готтлиб ведется, позволяя устроить подсечку и захватить в объятия. – Сколько можно быть таким наивным. – Довольно гудит Ньют в плечо сверху и игриво ерзает под другом. Германн лишь смущенно улыбается, стараясь скрыть усилившуюся боль в ноге. Подобные кульбиты, пусть и в удобной постели для него заказаны.
– В последнее время ты очень активный. Это приятно, но… – Слова подбираются не быстро. – Это как-то связано с тем случаем сегодня? – уточняет математик, но Ньютона так запросто не расколоть.
– А почему я просто не могу хотеть парня, в которого влюблен по уши?! Мне кажется это нормально. Или ты замечаешь в этом какую-то патологию? – щурится Гейзлер и тут же чмокает возлюбленного в нос. – И вообще, я тебе как доктор могу сказать, секс это очень полезно для здоровья. Вырабатываются иммуноглобулины А – это иммунитет, пролактин, кортизол, а это, знаешь ли восстанавливает клетки головного мозга, тебе это вообще как показание! А про работу сердечной мышцы…
– О, нет. Прекрати. – Перебивает математик, чтобы лечь рядом и успокоить это разбушевавшееся светило науки. В ласковых объятиях голос дока стихает, а глаза блаженно прикрываются. Чтобы Ньютон не говорил, он вымотался. – Ты не доктор медицины.
– Конечно. Я круче!
– Да-да… Но сейчас тебе лучше восстановить свои силы для новых потрясающих свершений. – Шепчет мужчина, осторожно стягивая очки с друга.
– Я не хочу спать. – Бормотание в ответ. – Опять будут те сны.
– Они тебя пугают?
– Мммм… Не содержанием. Реалистичностью. Иногда мне кажется, что они вот – вот вытолкнут меня из реальности и все остальное тоже. – Признается Гейзлер, удобней укладывая голову на плече Герма.
– Расскажи мне о них.
– Это сложно. В пространстве сна обычно все очень фантасмагорично, но тут события просто чередой мелькают и если раньше я видел и понимал того Ньютона, то теперь все стало сложнее и реалистичней. Я не понимаю где чьи мысли и эмоции. Мои переживания от сна, их эмоции и мысли, того Ньютона и твои, в смысле того Германна и… Недавно появилось что-то еще. После дрифта…
– Дрифта?
Ньютон слышит интерес в голосе друга. Профессиональный интерес. Он хочет рассказать, вложить в голову Герма все: от смутно увиденной технологии до собственных секретов и наоборот. Ньют готов показать этому человеку всего себя. Открыться и сдаться, лишь бы знать наверняка. Он готов увидеть любых скелетов в шкафу доктора Готтлиба, ведь больше всего Гейзлера бесит неизвестность. Незнание. Если бы они могли воспроизвести эту технологию и войти в дрифт…
– Ну, да. – Сонно продолжает биолог. – У них есть такая штука для единения сознаний. – Он утыкается носом в шею мокрую от его же дыхания и замирает.– Кстати, её придумал ты, Герм.
– Я?!
– Угу… – Голос ученого меняется, ведь в голове мысли вылезают из своих метафизических кроваток, скидывают пижамы, сменяя их белыми халатами, и принимаются заварить крепкий кофе. Очень крепкий кофе. – А я придумал, как использовать это с иными биологическими видами. Полное безумие! Согласись?
– Н-да… Рискованное предприятие… – тянет математик, попутно прикидывая что-то в уме. – Ты бы хотел чтобы я сделал это?
– Ты вроде минуту назад не хотел секса?
– Да я про дрифт! Ты хочешь, чтобы я это сделал реальным? – Теперь интонация выдает Германна с головой. Этот тон известен любому ученому или тому, кто рядом обитает. Запал, страсть, любопытство, одержимость сметающие на своем пути усталость и сомнения. Ньютон кивает. – А это может быть интересно, Meine Liebe. – Признается Герм и Ньютон ловит тот взгляд, что видел не одну сотню раз во сне.
Комментарий к Was ist mein, werde mein sein
Was ist mein, werde mein sein (нем.) – что мое, моим и будет.
========== Wir erforschen, weil wir Menschen sind. Und wir mochten wissen. ==========
Разбирать личную почту, стоя у окна и созерцая океан сквозь кристально чистые стекла гостиничного номера оказывается странно и непривычно. Вы скажете: ну и что в этом такого? Действительно, вот только доктору Готтлибу проще представить себя запертым на атомной подводной лодке, начиненной несколькими сотнями килотонн взрывчатки, в окружении сдвинутых русских, что запивают спирт кумысом. Или несущимся в космическом шаттле с парнями из НАСА, наперебой споря о их подходе к разработкам варп-движков и периодически срываясь на немецкий. Германн может представить себя в таких местах и компаниях, о которых большинство землян могут лишь прочесть или увидеть фильм и сказать: «Офигенно!». Но шутка в том, что Германн хочет обнаружить себя в Берлине, сидящим в самом заурядном кафе, рядом Ньютоном Гейзлером и не помнить себя. Обнаружить, хотя бы чисто гипотетически. Но как только глаза закрываются, перед ним вновь и вновь возникает пустая, грязная лаборатория, разделенная желтой линией. Линией, за которой осталось десять лет его жизни, тысячи слов, миллионы символов и одна робкая надежда. Сейчас эта надежда, кажется, может стать реальностью, но чем ближе доктор Готтлиб приближается к ней, тем больше сомнений. Эти сомнения рождены настоящим, что столько лет ускользало от ученого. Все что угодно в прошлом и будущем. В том чего нет еще либо уже нельзя усомниться. Актуальная реальность немного сложнее и многообразней и, пока он не освоит ее правила, Германн Готтлиб в ней гость.
Проблема ещё и в том, что последнее время те потрясающие сны, что преследовали математика последние пару лет, становятся все реже. Разум мужчины кое-как, смутно схватывает образы и Герм почти не помнит, что ему снилось. Этот факт печалит его, ведь если их с Ньютом пути разойдутся, док окажется в полном вакууме. В мире без войны, без Ньютона, с отвратительным пониманием того, как все устроено, но без малейшего желание что-то с этим делать.
Именно поэтому Готтлиб медленно моргает, переводит дыхание и вновь смотрит на темную гладь за окном. Он не должен забывать, где он.
Бумага мягким шелестом отзывается в руках. Письма родственников, старых приятелей, короткое поздравление от Ванессы, предложения о работе. Их, пожалуй, слишком много. Да. Так и бывает, а всего-то стоило спасти Землю и вуаля, ты резко всем нужен! Прелесть, да и только.
Ньютона тоже завалили предложениями о сотрудничестве. Его стол напротив вновь напоминает свалку, но Германн не может злиться. Он рад одному желанию Гейзлера находиться рядом до сих пор. Пока.
Биологу также пишут все уцелевшие университеты и исследовательские институты. Пишут даже те, кто теперь не обладает такой превосходной технической базой, но старается возродиться. Вот уж и верно: стремление к познанию не остановить, в этом суть человека.
Математик коротко усмехается мыслям, открывая конверт за конвертом. Большинство сообщений он прочтет просто из вежливости, но это…
Мужчина не замечает другого имени на конверте и лишь содержание письма заставляет взгляд замереть, а мысли предательски заметаться.
В его руках по ошибке оказывается предложение для доктора Ньютона Гейзлера от компании Шао Индастриз и Герм соврет, если скажет что это не блестящее предложение. Письмо подписано лично мисс Шао, никаких факсимиле. Большая честь, учитывая репутацию данной особы и абсолютно спорный проект. Как раз в стиле Гейзлера. Слишком.
Математик осторожно выпускает лист из рук, придвигает кресло, устраивается удобнее. Германн знает, что по правилам, по чести, он должен сию секунду запаковать письмо обратно и положить на стол коллеги и возможно обратить его внимание на данное предложение, но Герм не спешит это делать. Мгновенная мысль, пресловутое сомнение и страх овладевают сознание ученого и все, кто семь лет к ряду дразнил его «роботом» могут забрать свои слова. Конечно, походка и жесты дока осталась все такими же дерганными, словно внутри выдохлась парочка пневмобаллонов. А вот его мысли далеки от примитивного алгоритма и не только профессионального содержания. Да. Германн Готтлиб не нарушает правил, действует по протоколу, точнее действовал… До дружбы с доктором Гейзлером. Конечно ему не чуждо человеческое, пусть и старательно скрытое от посторонних, но пойти на поводу прихоти… Так заманчиво, но непоправимо эгоистично.
– Что за олух. – Шипит мужчина и рывком выскакивает из-за стола. Бросает открытый конверт из плотной бумаги с листком поверх остальной корреспонденции и возвращается на место.
За окном шумел город, как-то беззаботно даже, возвращаясь к жизни. Совсем как когда-то, когда мир не знал, что такое «кайдзю».
Наверное, странно будет оставлять этот город, после всего, что мы тут пережили и сумели сделать, размышлял Ньютон, шагая по вечно битком набитым людьми улочками. И все же мегаполисы – самые удивительные места на земле, только там, в огромной толпе можно почувствовать себя почти в душевной атмосфере, где можно поговорить, зная, что всем все равно, делай что душе захочется.
Но порой эти города давили своими небоскрёбами, полуразрушенными подземками, разваленными мостами. Каждая улица кричала, мы пережили апокалипсис, мы выжили, но какой ценой?! Ньютон сморгнул несколько раз, вспомнив, как бесстрашно и спокойно смотрела в его глаза Мако. Их маленькая, дорогая девочка.
Люди никогда не сдаются. Кто-то опускает руки, но их отталкивают, и новые безумцы рвутся вперёд навстречу надежде. Или гибели.
На стене одной из многочисленных забегаловок был нарисовано совсем новое граффити, краска из баллончика все ещё ярко блестела, бросаясь в глаза своим ядовитым оттенком. На кирпичной стене красовался кайдзю с широко раскрытой пастью, по неоново-синему языку тяжёлые капли Блу стекали чудищу под ноги. Перед ним – маленькая фигура человека, спокойно показывающего средний палец. Гейзлер затормозил возле стены и засмотрелся, а затем выудил из кармана телефон и щёлкнул фотографию.
В этом вся квинтэссенция человечества, выработанный за годы войны пофигизм, огрубевшие реализм, который въелся под кожу и выжег остатки теплоты. Возможно, будущее можно избавить от токсичности последствий, начать радоваться мелочам, без опаски купаться в море, серфить, о Ньютон бы с удовольствием поехал в Калифорнию, прихватив свою ярко-желтую доску.
Доктор Гейзлер тряхнул волосами и заспешил в отель, где остался Германн, сказав, что ему не хочется видеть никого из коллег. Наверное, ему не терпится отсюда уехать и начать новую жизнь. Его понять можно. Хотя по Тендо Ньют будет скучать. И Германн тоже, просто не признает вслух. Пока что, по крайней мере, ему нужно время и принять собственные мысли и ощущения. Будет так многого не хватать в новой жизни: акцента Кайдавских, четких, но вселяющих надежду в будущее решений маршала, мягкого смеха Мако, даже пончиков будет не хватать, которые мистер Чои иногда таскал им в лабораторию. А жёлтая линия из скотча на полу теперь кажется почти умилительной. Они ведь и правда умудрились так жить последние десять лет. Жили, боролись за каждый день, и были при этом по своему счастливыми.
Ньютон опустил взгляд на картонную коробочку с лапшой, которую он ел по дороге. Дурацкая привычка есть на ходу, которая прочно прицепились к нему в Гонконге.
Ньютон облизался, пропуская перед собой группу детей, которые громко пререкались с единственным взрослым среди них.
Мы всегда определяли себя по умению двигаться дальше, через не могу, сквозь невозможное. Взгляд Ньютона задержался на маленьком мальчике, который с опаской покосился на граффити, то самое с огромным кайдзю. Мы считаем эти моменты трудностей и наших побед, когда мы решились нацелиться выше, сягнуть в глубины неизведанного. И Германн, и я считаем это нашими главными заслугами. Но что теперь делать дальше? Что может вызывать такое любопытство и одновременно заставлять со всех ног бежать вперёд? Мы – первооткрыватели, я всегда думал, что наша судьба лежит где-то там, очень близко, но все ещё не дотянуться рукой.
– Грр! Глупый кайдзю, я тебя не боюсь, ящерица! – галдели дети, пока ждали зелёного света на перекрестке.
Возможно, этого достаточно. Возможно, мы добежали свой марафон и теперь есть минутка валяться в кровати, смотреть дурацкие старые фильмы, целовать Германна за ухом и греть его вечно холодные ладони? Разве это не достижение? Я, мать его, доктор Ньютон Гейзлер, урвал себе самого лучшего ученого. Даже исследования Блу не могут тягаться с Гермом по уровню крутости этого достижения, думал Ньютон, облизав губы, испачканные острым соусом. За все это время в Гонконге его уровень к восприятию специй очень изменился, а желудок явно стал закалённым на много лет вперёд.
Рядом кто-то внезапно издал неопределенный вопль, от которого Гейзлер аж подпрыгнул. По правую сторону от него материализовался мужчина, от волнения он аж подпрыгивал.
– Ньют! Доктор Гейзлер, Ньют! – он размахивал руками и наконец-то затормозил возле Гейзлера, тяжело дыша, упершись ладонями в колени.
Ньютон почти испуганно уставился на него.
– Я ээм могу вам помочь?
В ответ мужчина внезапно задрал свою футболку вверх, оголяя почти идеально круглый живот.
– Чува-а-ак, что за… – Гейзлер аж наклонился вперёд рассматривая татуировку собственного лица на телесах незнакомца.
– Скажите круто? Позавчера набил, я и не ожидал, что встречу вас, о боже! Вам нравится? Какого это было дрифтануть с кайдзю? Вы планируете их клонировать? Ради науки, конечно.
Ньютон мысленно завопил, взывая Германна на помощь.
Он нервно сглотнул и засмеялся, лапоча что-то в ответ на беспрерывный поток слов и вопросов в его сторону. Дрожащей рукой расписался на какой-то купюре, потому что бумаги у них не нашлось, а автограф мужчине очень агрессивно хотелось. После этого Ньют сбежал, спотыкаясь о собственные ноги.
– Какого черта, – бормотал он, влетая в холл отеля, находящегося в едва уцелевшем бизнес центре Гонконга. Зашвырнув пустую коробочку из-под лапши в мусорник, он заспешил к лифту.
Пора забирать отсюда Германна и сваливать в цивилизацию, однозначно.
Ньютон возвращается быстрее, чем планировалось. Гейзлер резко вваливается в номер, без приветствий плюхается на стул и выдыхает.
– Что там творится! Чувак, не думал, что буду убегать от желающих получить мой автограф. Один мужик сделал тату с моим лицом на животе. И черт, он в десять раз полней меня и когда он бежит мое лицо колышется… Ооо что за пакость! И вообще, с каких пор нерды стали так популярны в мире или может это чисто азиатская тема? Короче там ад, да еще жара и воняет! И если ты вдруг захочешь несколько баозы или лапши лянпи, то говори сейчас, пока я горяченький. – Выдает как на духу Ньют и замолкает лишь под осуждающим взглядом друга. – Эээ… Ты, похоже, занят?
– Да. Я разбираю почту. – Подает голос математик. – Советую тебе заняться тем же. – Не отвлекаясь от бумаг, бормочет Герм, и Ньютон с неохотой принимается за дело.
– Бред! Бред! Ерунда! – Ворчит он, листая бумажки на столе. – А эти как посмели? Они же осмеяли и в пух раскритиковали меня в 2019!!! Что за любители лизать задницы! Ты это видел? – возмущается биолог, бегло листая предложения. Некоторые он даже не удосуживается открыть. – Нет! Нет! И еще раз нет! – Сгребает в охапку корреспонденцию и толкает в потрепанный шредер – лучшего гостиница не смогла им предоставить. – Короче, безработица и тоска. – Кисло заключает он, подпирая лицо кулаками. – Может у тебя завалялось что-то стоящее? Давай, чувак, удиви меня.
Для доктора Гейзлера в данный момент не происходит ничего запредельного. Очередной день после закрытия разлома, беготня с сохранением и подготовкой для транспортировки образцов, приятная кутерьма возле его персоны со стороны общественности и легкая тревога, как состояние сознания. Последнее это последствие отдаляющегося дрифта. Ньют не может разобрать, кому принадлежит это чувство. Он солжет, если скажет, что абсолютно спокоен, ведь теперь его жизнь еще в более неопределенном состоянии, чем во время войны. Война это плохо, но во все времена, любой побывавшей за линией скажет одно: там все просто. Есть враг и свой, победитель и побежденный, а будущее четче, чем когда-либо, ведь количество исходов не так велико. Жизнь или смерть. Естественный результат, без «но», «Может быть» и «Посмотрим».
Чтобы сохранить равновесие, Гейзлер дробит происходящее на крошечные моменты реальности. Вторник, третья неделя от закрытия разлома, номер в отеле, с Готтлибом на двоих, гул работающей оргтехники, которую они специально заказали себе в номер.
Германн сидит напротив в молчании. Обычно четкий, сосредоточенный взгляд ученого рассеяно бродит по комнате. Это отвлекающий манёвр. Дурной и наивный до безобразия, но это все, что сейчас может предпринять Герм, чтобы не выдать себя и сейчас дело не страхе потерять Ньюта. Ему стыдно за свою человеческую слабость, за свое малодушие.
Он хочет признаться, сказать слишком много. Схватить Гейзлера за шиворот и вытолкнуть в новый мир с десятком самых лучших перспектив, что запечатлены на этих жалких листах. Крикнуть: «Давай! Вперед! К новым открытиям!» Но слова встают в горле и тают горьким осадком на языке, ведь есть едва различимое «Останься».
Герм знает, что последствия дрифта еще в силе. Он чувствует, как накладывается тревога Ньютона на его собственную и создает абсолютный хаос в голове.
Он не имеет права лишать биолога выбора, не может привязать к себе, словно любимую вещь. Германн не может предать доверие Ньютона Гейзлера и себя вместе с ним.
Это понимание возникает весьма кстати. Герм смаргивает навязчивые сомнения и внимательно смотрит на изящную подпись мисс Шао, что исчезает в жерле измельчателя. Взгляд биолога небрежно падает на убегающую кромку документа. Мгновение и это уже белые конфетти, но Ньютон не спешит комментировать произошедшее. Он надеется, что математик без слов поймет значение этого жеста. Он должен понять и прочесть его посыл, потому что Ньютон его отлично слышит.
– Герм. – Голос, теперь вполне реальный, привычный, наполненный игривыми интонациями. – Ну что там в твоих закромах?! Есть работа для двух отчаянных и одаренных?
– У меня? Эм… – оживает мужчина, принимаясь судорожно перебирать бумажки. Привычные короткие, нервные жесты, словно ничего не бывало. – Такая же ситуация. Все хотят получить нас, словно мы последние ученые оставшиеся на этой земле! – Слегка усмехается математик, расслабляясь в кресле. – Но, есть одно местечко, где нас хотели бы видеть вместе. Берлинский технологический. Слышал?
– Ты же учился там? – Без грамма энтузиазма вспоминает Гейзлер.
– Да. Несколько лет. До Кембриджа. И что?
– И… тебе не кажется, что пройдя через все это, ты возвращаешься к тому с чего начал? – интонация голоса Ньютона подымается вверх под конец вопроса.
– Нет.
– Нет?! – голос совсем сорвался на визг.
– Нет. Потому что теперь со мной ты, Ньютон Гейзлер. А у меня за плечами десять лет революционных исследований…
– О нет! Только не начинай свою шарманку! – Смеется биолог, услышав до боли знакомую фразу, но через мгновение смотрит на Германна взглядом, в котором плескалось слишком много эмоций, вызванные разговором. Он и не пытался их скрыть. Гейзлер всегда открытый, бери да читай. Все равно ничерта не поймёте, кода у вас нет.
– Мы могли бы. Если тебя это устроит? – подытоживает Готтлиб и замолкает.
Ему не нужен ответ сейчас. Сейчас весь мир готов ждать этих несносных зазнаек не один месяц, но Герм судорожно кусает тонкие губы в предвкушении, а Гейзлер молчит дольше обычного.
– Да. Я понимаю. – Не выдерживает мужчина и решает обогнать болезненный отказ. – Берлинский тех это полнейшая скука по сравнению с МИТом. Да и я – не самая веселая компания…
– Эй, Герми, притормози. – Очухивается биолог, часто моргая. – Кто сказал, что мне нужен парк развлечений? Если ты не заметил за эти годы, я – серьезный ученый. Да… я конечно рок – звезда, но… Знаешь, последнее время я так наприключался, что не против высокопарной монотонности. – С очаровательно искренней улыбкой парирует Ньютон, но не сдерживается. – Хотя, возможно это просто последствия секса с таким занудой, как ты? – Он смеется в голос, пока не получает снарядом из смятого отчета.
– Доктор Ньютон Гейзлер!!!
– Что?! Я рассуждаю исключительно как биолог… – вновь озорной смех и блеск зеленых глаз. Германн замечает, что в дневном освещении они в десятки раз ярче. Сопротивляться такому взгляду сложно, но он не подаст виду. Хотя бы попытается. – Что я вижу? Ты покраснел. Ха-ха, что в вашей голове, доктор Готтлиб? – Продолжает подначивать Ньют. – Ооо, Герми, я всегда знал, что ты мой маленький грязный извращенец, но я ждал, когда ты предложишь и я готов. Ну что, Берлинский технологический, держись, мы едем!
– Ну, нас никто не торопит… – мягко замечает Германн в ответ на громогласное заявление друга. – Возможно, стоит подождать пару недель, пока все успокоится…
– Герм, тебя тошнит от китайской еды?
– Ну, последнее время я испытываю некоторый дискомфорт…
– А меня тошнит! Так что мы едем. Готовьте свои штрудели, почтенные фрау, Ньютон Гейзлер возвращается в Европу!
– Вообще-то штрудель это традиционное австрийское блюдо.
– Тогда гермкнёдль!
– Это баваро-австрийское блюдо.
– А что баварцы это не немцы? Или есть какая-то разница?
– Это сложный вопрос, доктор Гейзлер. – Многозначительно начинает математик.
– Плевать, мы едем! И я готов есть все, только больше никакой соевой лапши! – предупреждает Ньютон и Германн салютует в ответ.
Комментарий к Wir erforschen, weil wir Menschen sind. Und wir mochten wissen.
Wir erforschen, weil wir Menschen sind. Und wir möchten wissen (нем.) – мы исследуем, потому что мы люди. И хотим знать. (с)
========== Auf Wiedersehen Berlin ==========
Герм открывает глаза как всегда раньше положенного. Даже в воскресенье. Это одна из многих маленьких безвредных привычек доктора Готтлиба, что составляют его угловатую личность, в которую так влюблен доктор Гейзлер. Кстати до сих пор безмятежно посапывающий рядом.
Просыпаться бок о бок с Ньютоном для Герма почти привычно, но каждый раз головокружительно и потрясающе. Мужчина никогда не признается в этом, но он обожает рассматривать спящего Ньюта. Его всклокоченные волосы, умиротворенное выражение лица, следы от подушки после глубокого сна. Нравятся математику и маленькие розовые отметины, что проступают на коже свободной от татуировок. Его маленькие шалости, что тешат самолюбие обоих и вызывают немало вопросов и присвистов в ближайшем окружении. Умиляет мужчину и поза спящего. Ньютон всегда засыпает тесно прижимаясь к другу, оплетая руками и ногами, словно Герм спасательный плот, константа, последняя инстанция. Глубокий сон дарит биологу чуть больше спокойствия и уверенности и к утру его тело напоминает позу супергероя, летящего навстречу приключениям, и Германн усмехается этому каждый раз, откидывая одеяло.
Сейчас он также улыбается глядя на любовь всей своей жизни, что растянулась рядом в абсолютно детских трусах и потрепанной футболке. Из-под кромки ткани ненавязчиво выглядывает цветная полоска живота, что Герм так любит поглаживать при любом удобном случае. Сейчас он также не откажет себе в удовольствии.
Ньютон мычит от прикосновения и довольно похрюкивает, предвкушая утренние ласки. Раскрывается, как бы сообщая: ваша судьба, доктор Готтлиб, ни в чем себе не отказывайте. Док и не собирается, но на это утро у него приготовлено кое-что поинтересней.
Математик мягко отстраняется, нащупывая коробочку в тумбе. Несложно догадаться, что внутри кольцо, но не стоит осыпать Германна подколами за излишнюю сентиментальность. Он не собирается делать предложение Ньютону Гейзлеру, во всяком случае, не сейчас. Этот подарок, конечно, символизирует их глубокую связь и привязанность, но скорее ментальную, нежели эмоциональную. Это кольцо, в единственном экземпляре, с гравировкой E=mc2 по внутренней окружности, – не предложение, а признание. В этой простой формуле суть всех процессов, жизнь и смерть, рецепт ядерной бомбы и история жизни звезд горящий над головой. В этих непогрешимых символах противоречий ровно столько же, сколько в человеке, что сопит сейчас, уткнувшись носом в бок Доктора Готтлиба. Что принадлежит ему и так. Без клятв, церемоний, официальных бумаг.
– Ньют. – Тихо, почти невесомо звучит математик и пытается найти момент для подарка. – Hasi…
– Ммм. – Не слишком романтично мычит биолог, перекатываясь и прячась от утреннего света в ворохе одеял.
Германн бормочет еще что-то очаровательное, надеясь мягко разбудить друга, но его обгоняет настойчивый звонок телефона.
– Геееерм! – Раздается обессиленный вой Гейзлера. – Тысячу раз говорил, в выходные отключай будильники, телефоны, часы, компы, голову!
– Scheiße! – Шипит док и хватает надрывающийся мобильник. – ДА! – он быстро поднимается, пряча кольцо в карман пижамных штанов и даже не замечает, как оно проскальзывает мимо, приземляясь в высокий ворс прикроватного коврика.
Это не первый звонок на этой неделе, ему предшествовали десятки писем, сообщений, официальных запросов в Берлинский тех и даже визит из посольства. Теперь еще в выходной дергают! Так и помогай осваивать космос на общественных началах… Трезвонят из НАСА, а точнее из Лаборатории реактивного движения. Опять внезапное изменение структуры у берегов Лос-Анджелеса. Германн уже язык стер, объяснять, что он не океанолог и даже не геодезист. Да что там… Его не интересует даже земная механика. Она осталась веселым экспериментом в детстве. Его вообще не интересует то, что можно потрогать или вообразить. Верно говорил Лев Ландау: теоретическая физика это болтовня о том, что невозможно себе представить, а тут Доктору Готтлибу про изменение структуры океанского дна заливают! В десять утра! В Воскресенье! Возможно, они путают его с Ньютоном?
– Нам нужна ваша оценка, как эксперта по свойствам материи! – Раздается истошный возглас в ухо.
– Думаю, доктор Гейзлер будет более компетентен в этом вопросе. Я могу поговорить с ним об этом. Не думаю, что заиленное дно ваших берегов представляет для меня профессиональный, да и туристический интерес…
– Это не ил, доктор Готтлиб!
– А что это?
– Мы не знаем, поэтому вы нам необходимы. Эта материя… У нее нет даже синтетических аналогов. Звучит как бред, но есть вероятность, что у нее внеземное происхождение. И это не россыпь метеоритов. На днях мы взяли пробы. Строение, предположительно, плазматическое.
– Мне нужно поговорить с Нью… С доктором Гейзлером. – Отрезает док, судорожно перебирая варианты в голове. – Возможно, мы прибудем.
– Вы? Но он же проводит исследование в МИТе…
– Он перенес его в Берлин, почти год назад. – Информирует математик удивленных коллег и коротко попрощавшись, отключается.
Он не знает, как начать этот разговор. Германн не хочет расставаться с Ньютоном, не может. Только не сейчас, когда все стало так славно налаживаться, но и игнорировать приглашение больше не удастся. Мужчина стоит у дверей спальни, пытаясь подобрать слова для приглашения.
– Хватит там вздыхать! – раздается игриво – строгий голос биолога. – Я слышу, что ты там трёшься. Все равно уже разбудили. Заходи и говори!
– Прости, я не хотел, чтобы так получилось… – рассеянно бормочет математик.
– Герм, выкладывай. Нас увольняют или Армагеддон приближается? Не томи!
– Нет, все несколько проще. Просто вблизи Лос-Анджелеса, на дне, что-то происходит и парни из лаборатории в Пасадене хотят чтоб я взглянул на это.
– Что происходит? – уточняет доктор Гейзлер, профессиональным жестом поправляя очки. Эта новость ни разу не нова для него. Неладное он заметил еще год назад, вот только тогда никого это не волновало, сколько бы биолог не бил в тревожный набат. Конечно, никто не хочет финансировать исследования возможной угрозы. А вот если угроза явная, это уже совсем другое дело! Долбанные политиканы…
– Они… Не знают. – Пожимает плечами Готтлиб, забираясь обратно в теплую постель, но не тут то было.
– Ты что собираешься вот так просто валяться тут, пока… Пока на другом конце света происходит какой-то неведомый науке процесс?! – Биолог вспыхивает в момент, теряя остатки утреннего безмятежного очарования.
– Нуу… – Герм решает опустить рассказы о стремительно тающих надеждах на это утро относительно друга. – Я не сказал, что лечу. Нужно подумать…
– Да чего тут думать! Надо лететь!
– Прямо сейчас?
– Конечно! – Док подскакивает на кровати и начинает судорожно скидывать первые попавшиеся вещи на кровать.
– Ты уверен, что хочешь этого? Ведь ты уехал с побережья не просто так… – осторожно напоминает математик, в надежде остудить пыл партнера.
Ньютон останавливается на мгновение. Долгие экспедиции, аномальные изменения поведения косяков рыб, повышенная смертность отдельных видов, добровольно выбросившиеся дельфины в ожогах, но не в таком количестве чтобы заинтересовать общественность. А еще шум океана. Везде. Как-бы далеко он не мчался от берега. И конечно сны. Странные, реалистичные в ощущениях, но будто сошедшие со страниц графической новеллы. Последнее время они почти прекратились, но рано радоваться. Скорее всего, это ремиссия, резкий отлив перед цунами. Возможно возвращение в штаты, к старому исследованию меньше всего сейчас необходимо Ньюту, но к чему тогда все эти шесть степеней, если планируешь до конца своей жизни кутаться в плед? В его отсутствие что-то изменилось. И серьезно, раз всполошились парни из НАСА. Он должен быть в курсе, ведь кто разберется с этим лучше, чем рок-звезда биологии!
– Ньют? – в голосе математика звучит тревога. – Ты отдаешь себе отчет?
– Да. – Коротко кивает Гейзлер, оживая и вновь принимаясь за сборы. – Будет круто. Я покажу тебе МИТ! Ах, да. Не успею. Мы ведь быстро? Пара дней. Туда и обратно?! – бросает он, нервно повторяя свое ни то утверждение, ни то вопрос. Повторяет, словно предчувствуя, что все последующие утра никогда отныне не станут такими как сейчас.
Ни Герм ни Ньют не удивляются, когда первый визит не дает никаких результатов, а лишь ставит сотни вопросов. Оба понимают, что оставить подобное без внимания невозможно. И дело тут не в тревоге за мир. Учеными во все века движут две вещи: любопытство и тщеславие. Каждый хочет докопаться до истины, коснуться ее капризного лица и по возможности сделать это первым. Хороший ум не волнует то, что побывало в руках предшественника, а если и приходится работать с бэушным материалом, то только вывернув сперва. Чтобы перчатка ни в коем случае не походила на перчатку.
