Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 13. Заботы раздела и покупки земель

Едва дождавшись, пока отец и старший брат скроются за воротами, Фриц тут же бросился к матери, ища у нее привычного спасения и утешения.

– Матушка! – парень упал на колени, отчаянно обхватив руками ноги Гертруды, и взмолился со слезами на глазах: – Умоляю вас, образумьте отца! – Всего четыре волока земли... Господи, да как же мне прокормить жену и детей на таком крошечном наделе?!

– Встань, сынок, – упавшим, лишенным прежних сил голосом ответила Гертруда, бережно поднимая его за плечи. – Выслушай меня внимательно. – Твой дядя Клаус на этот раз встал насмерть, его не переупрямить, – с трудом выдавливая слова, продолжала мать. – Посему тебе придется для начала согласиться на эти четыре волока. – И забрать тот лесной участок, что дает отец. – Четыре волока пашни это, конечно, мало, спору нет, но ведь на лесной просеке можно посадить тот диковинный чеснок, о котором все говорят.

При упоминании лесного участка Фриц расплакался еще пуще, чувствуя себя окончательно ущемленным: – Матушка, да вы просто не знаете! Тот лесной надел, что сует мне отец, совсем не похож на хорошие участки, которые выделяет община. – Лес, который мне отписали, сплошь зарос диким колючим барбарисом и колючками, там же буквально ступить негде, живого места нет! – И как мне, по-вашему, прикажете там расчищать землю под чеснок? – К тому же сегодня Ганс-Старший во всеуслышание заявил отцу, будто собирается собирать эти дикие колючки и продавать их городским купцам за звонкую монету. – Так что еще большой вопрос, удастся ли мне вообще вырастить там хоть один корешок!

Продавать колючки купцам? Гертруда на мгновение задумалась, спрятав удивление глубоко в душе, но вслух поспешила успокоить сына: – Но ведь у нас есть еще и тот лесной надел, который нам выделила сама община, верно? – До меня дошли слухи, будто с того участка Ганс-Старший умудрился собрать добрых шестьсот фунтов отличного чеснока. Даже если продавать его купцам по самой скромной цене, скажем, по десять медных за фунт, за весь урожай можно выручить целых шесть серебряных солидов! А это, между прочим, равняется годовому доходу с четырех волоков отличных заливных лугов. – Твой лесной надел ничем не хуже того, что достался Гансу. Если не лениться и хорошенько взяться за дело, голодать твоя семья точно не будет. – Из двух лесных участков, что есть у нас, я заставлю отца отдать тебе самый большой. – Там добрых восемь волоков леса. Тебе достаточно будет расчистить от колючек хотя бы половину, и вы уже заживете в полном достатке. – К тому же, сынок, я отдам тебе большую часть своего личного золота и сбережений, которые скопила за эти годы втайне от отца.

Потратив немало сил и слов, Гертруда наконец сумела убедить Фрица смириться и подписать документы о разделе. Да и отступить они не могли: если бы упрямый дядя Клаус действительно созвал совет старейшин, вынес из часовни родовые святыни и переделил всё имущество властью общины от имени покойных предков, им пришлось бы подчиниться без всяких условий. Но тогда случилась бы настоящая беда, у Ганса-Младшего тоже отобрали бы излишки, оставив ему лишь законные три волока луга и четыре волока пашни.

А теперь, пока старик Клаус не стал ворошить старые грехи и поднимать прежние раздельные грамоты, все избыточные земли оставались в полной собственности Ганса-Младшего. Ну а раз Ганс-Младший остался при богатом хозяйстве, неужели он, родной брат, бросит Фрица в нужде и не поможет ему в трудную минуту?

На следующий день Фриц, хоть всё еще ходил хмурый и обиженный на весь свет, всё же без лишних споров подписал новую раздельную грамоту в доме своего дяди. День спустя, когда они с отцом по уговору пришли к площади, чтобы сесть в телегу старосты и отправиться в город к нотариусу, Фриц увидел, что там их уже дожидаются дядя Клаус и двое его взрослых сыновей Томас и Стефан. В душе парня еще кипела злоба, но перед лицом суровых кузенов он не посмел дерзить, подошел и послушно, склонив голову, поприветствовал старейшин.

Клаус внимательно оглядел Фрица и убедившись, что тот ведет себя смирно и уважительно, как и подобает доброму родственнику, удовлетворенно кивнул и повернулся к Ландберту.

– Брат, – неторопливо заговорил Клаус, поправляя упряжь на волах. – Я тут поразмыслил над теми лесными участками на дальнем склоне, о которых ты мне вчера рассказывал. Хоть они и не такие обширные, я решил выкупить у нотариуса землю прямо по соседству с твоими наделами. – Если этот дикий барбарис и чеснок действительно приносят такой сказочный доход, как говорят, то во время сбора урожая нам придется выставлять туда вооруженные караулы из наших парней. – Иначе, какой бы большой ни была твоя земля, лихие люди быстро растащат всё добро под покровом ночи, а нам останутся лишь пустые просеки да горькие обиды.

Ландберт от этих слов лишь добродушно усмехнулся: – Что ж, дело хорошее, брат. Главное, чтоб ты потом не жалел, что твой участок вышел чуть меньше нашего.

У Фрица при этих словах в голове завертелись воспоминания о лесных склонах, окружавших их деревню. Он принялся мысленно перебирать участки и вдруг понял, что из всех выделенных наделов тот, что достался ему, действительно был самым большим и просторным во всем округе. От этой мысли его уязвленное за эти два дня самолюбие наконец получило каплю утешения.

Когда их телега прибыла к зданию городского суда, Фриц увидел, что у крыльца из другого воза как раз высаживается староста общины вместе со своими младшими братьями и племянниками. Стало окончательно ясно: семья старосты тоже приехала выкупать лесные угодья у имперской казны, причем замахивались они на весьма солидный кусок горы.

«Похоже, – подумал Фриц, оглядывая толпящихся у канцелярии односельчан, – пройдет совсем немного времени и все дикие склоны вокруг нашей деревни будут полностью раскуплены и обретут своих законных хозяев».

Оформление документов прошло на удивление гладко и быстро. Имперский писец внес записи в реестр и скрепил грамоты сургучными печатями. В тот самый миг, когда Фриц принял из рук чиновника тяжелую пергаментную бумагу на право владения собственной усадьбой, в его груди внезапно родилось доселе незнакомое, пьянящее чувство гордости. Отныне он больше не был послушным маменькиным сынком, он стал полноправным хозяином, главой собственного дома, призванным самостоятельно держать ответ перед Богом и людьми.

Пока младший брат был полностью поглощен хлопотами, связанными с неожиданным разделом и поездкой к нотариусу, Ганс-Старший тоже не терял времени даром. Первым делом он отправился на каменоломню за дальним холмом, где выбрал прочные гранитные столбы для обозначения границ своих новых полей и договорился с каменотесами о времени, когда можно будет забрать заказ. Вернувшись на свой участок, Ганс, не заходя в дом, крепко перехватил топорище тяжелого тесака и принялся яростно прорубать просеку вглубь своего лесного надела – дикий колючий барбарис разросся там настолько густо, что без острого топора сквозь эти заросли невозможно было сделать и пары шагов.

Марта и маленькая Ильза шли следом за Гансом-Старшим, аккуратно обрывая с веток спелые ягоды дикого барбариса. Хотя кустарник только-только начинал плодоносить, на солнечных, защищенных от ветра склонах холма уже можно было отыскать первые созревшие грозди. Оказалось, что прилежным трудом втроем за один только день можно собрать добрых двадцати фунтов спелых ягод.

Свежий сбор, разумеется, требовал немедленной переработки, иначе нежные ягоды могли пустить сок и заплесневеть.

Сразу после ужина старый Ландберт, вопреки своему обыкновению, сам заглянул в летнюю кухню. Он молча наблюдал, как его старший сын и невестка тщательно прибирают очаг, устанавливают на большую чугунную кадушку деревянные решетчатые короба для пропаривания и разводят сильный огонь, чтобы довести воду до кипения. Как только повалил густой пар, они аккуратно высыпали ягоды на решетку.

– Следите за пламенем, – строго наставлял их Ландберт, попыхивая трубкой. – Ягода эта мелкая, нежная, её нельзя держать на пару столько же, сколько вы держите крупные садовые сливы или сушеные плоды.

Маленькая Ильза, конечно, знала из своего тайного опыта, что ягоды нужно пропаривать ровно пять минут. Вот только в этом суровом мире ни у кого не было карманных часов, а время крестьяне мерили весьма приблизительно: ночью ориентировались на редкие удары колотушки ночного сторожа, а днем и вовсе на глаз. Никакого точного счета минутам здесь не вели. Обычные люди, договариваясь о встрече или деле, выражались просто: «пока длится сытный обед» или «пока курится трубка доброго табака». Все эти мерки давали погрешность никак не меньше пяти, а то и десяти минут. Поэтому девочка при всем желании не могла объяснить родителям, что такое «пять минут». Ей оставалось лишь молча наблюдать, как отец и мать доходят до всего своим умом, методом проб и ошибок.

К счастью, хозяева оказались сметливыми: всего с третьей попытки они сумели подобрать идеальное время и из короба пошла безупречно пропаренная, целая ягода.

Горячий барбарис аккуратно пересыпали на широкие плетеные сита, чтобы дать стечь лишней воде и подсушить его в прохладной тени. На этом вечерние труды были успешно завершены.

С самого утра, едва над холмами поднялось яркое солнце, Марта вынесла плетеные сита во двор и расставила их на деревянных козлах под жаркие лучи. После этого Ганс-Старший, жена и дочка снова отправились в путь к лесному наделу.

Еще вчера на самой середине лесистого склона Фриц заприметил несколько поваленных молодых сосен. Сегодня братья решили срубить их и пустить на дело, для строительства временных навесов на новом подворье эти бревна подходили как нельзя лучше.

Вооружившись лишь тяжелым плотницким топором, острой пилой и железным молотом, Ганс-Старший всего за три дня сумел поставить на участке первый крепкий крытый навес.

Марта тем временем бережно связала в плотные пучки сухую дикую траву, оставшуюся от расчистки пустыря и аккуратно сложила этот фураж под навес. Теперь, даже если зарядят проливные осенние дожди, у них всегда под рукой будет сухой хворост для растопки домашнего очага.

Тонкие сосновые ветви, оставшиеся после обрубки бревен, тоже притащили на усадьбу и разложили сушиться на солнце. Это были настоящие ценные дрова, они давали ровный, долгий жар и прогорали куда медленнее, чем обычная сухая трава.

Прошло еще три дня, и Ганс-Старший закончил возведение второго деревянного навеса.

За эти шесть дней первая партия барбариса на ситах полностью просохла, превратившись в сморщенные, ароматные сухие ягоды. Этим же утром Ганс-Старший отложил в сторону камни, из которых собирался складывать кухонный очаг, подхватил тяжелый кожаный мешок с сушеным товаром и поспешил по дороге, ведущей в вольный город.

В этот день в доме старого Ландберта всё валилось из рук, работа шла кое-как, и каждый член семьи то и дело отвлекался, погруженный в собственные мысли. За прошедшие дни общими усилиями они успели собрать на дальних склонах без малого семьсот-восемьсот фунтов свежих ягод. Одна только Гертруда, не зная усталости, ухитрялась собирать по пятьдесят фунтов за смену. Жена Ганса-Младшего отправив старших детей на луг заготавливать свиной корм, сама вооружилась корзиной и пошла вслед за мужем в лес, их дневной сбор составлял не менее сорока фунтов. Молодая невестка из-за беременности не могла карабкаться по кручам, поэтому вместо нее в чащу отправился старший сын Ганса-Младшего вместе со своим дядей Фрицем. Вдвоем они приносили из лесу по двадцать-тридцать фунтов ягод ежедневно. Так, капля за каплей, за шесть дней у них и скопилась эта огромная гора барбариса.

Ради этой ягоды семье пришлось изрядно раскошелиться: они выкупили у деревенских ремесленников больше сотни плетеных сит и сколотили несколько длинных деревянных стеллажей для сушки, потратив на всё про всё больше двух серебряных талеров из семейного сундука.

Обычно дорога до рыночной площади вольного города и обратно занимала у доброго ходока не больше двух часов. Старый Ландберт, задумчиво попыхивая трубкой, присел на завалинке и принялся прикидывать в уме: сегодня Ганс-Старший понес на пробу чуть больше четырех фунтов сушеной ягоды. Ну, пусть на торговлю и разговоры с купцами у него уйдет еще часок. Стало быть, как ни крути, к полудню он уже должен вернуться в деревню.

Старик поднял глаза и заметил, что двое его младших сыновей всё еще топчутся у амбара и не думают уходить. Он тут же прикрикнул на них в сердцах: – Чего столбами застыли? Почему еще не в поле, бездельники?!

Ганс-Младший и Фриц, нехотя переглянувшись, неторопливо подхватили свои тесаки для расчистки леса и побрели за ворота. Все эти дни они были заняты тяжелым трудом, прорубали и расчищали удобную тропу, ведущую от деревни к вершине лесного холма, так что у них даже не оставалось времени, чтобы зайти на новое подворье старшего брата и помочь ему со строительством.

Марта сегодня тоже не пошла в чащу за ягодами. Мужа дома не было, прорубать просеку сквозь колючие заросли было некому, а весь барбарис вдоль уже готовых троп они подчистую обобрали еще вчера вечером.

Вместе с дочкой Марта отправилась на свой новый участок. Вчера перед сном Ганс обмолвился, что собирается привезти из города кое-какую утварь, так что ей нужно было хорошенько прибрать и обустроить оба свежих навеса, чтобы было куда составить добро.

К полудню Ганс-Старший в деревне так и не появился, зато со двора Клауса прибежал молодой племянник Кристиан. Увидев его, Ландберт издалека махнул рукой и прокричал: – Крис, малый! Передай своему деду, что Ганса пока нет. Как только он воротится из города, я тут же отправлю к вам Ганса-Третьего с доброй вестью!

Парень кивнул, раз уж дяди Ганса действительно еще нет дома, то и ждать нечего. Он коротко попрощался и бегом припустил обратно: его дед, старый Клаус, сидел на крыльце и с нетерпением ждал известий о цене на лесной товар.

Когда солнце начало клониться к закату и тени от фахверковых крыш удлинились, Ландберт окончательно потерял покой. Он не выдержал, поднялся со скамьи и позвал своего старшего внука: – Ганс-Третий, малый! Беги-ка ты к деревенской заставе, посмотри на дорогу. – Как увидишь своего дядю, сразу беги назад и доложи мне!

Мальчишка послушно припустил к околице. Но стоило ему добежать до первых придорожных кустов, как он увидел своего дядю Ганса-Старшего, который с важным видом восседал на облучке наемной телеги, запряженной парой дюжих волов.

– Дядя Ганс! – радостно закричал мальчик, бросаясь навстречу.

Увидев, что племянник весь взмок от бега, Ганс-Старший понял, что домашние уже извелись от ожидания. Он запустил руку под плащ, нащупал у пояса тугой полотняный мешочек и протянул его парню: – На, держи, малый. Беги скорее к деду и отдай ему это. А я пока отвезу телегу на свое подворье, нужно сгрузить кое-какие вещи. – Как управлюсь, сразу приду в большую горницу.

Ганс-Третий принял и его пальцы тут же ощутили сквозь грубую ткань тяжелые, твердые кругляши монет. Серебро! Мальчик мгновенно сжал кулак, крепко затянул шнурок и украдкой заглянул в телегу. На телеге рядами стояли новые дубовые кадушки, глиняные кувшины для масла и прочая домашняя утварь. Он кивнул: – Хорошо, дядя, я побежал! Дед с бабушкой уже все глаза проглядели.

Мальчик на одном дыхании долетел до родного крыльца и с порога протянул добычу деду: – Дедушка! Дядя Ганс вернулся из города! – Вот, велел вам передать.

– А сам-то он где? – Ландберт завертел головой, пытаясь разглядеть сына за спиной внука.

– Дядя на воловьей телеге поехал прямо к своему новому участку, – ответил Ганс-Третий, переводя дух. – Он там купил кучу всякого добра для дома, сказал, как расставит всё под навесами, сразу придет к нам.

Услышав это, Ландберт нетерпеливо развязал тесемки полотняного мешочка и высыпал монеты на дубовый стол. На свет показались новенькие медные и серебряные монеты, всего двести семьдесят грошей!

За какие-то четыре с половиной фунта сушеной лесной травы купцы отвалили целых двести семьдесят монет... Стало быть, фунт этой сушеной колючки идет по шестьдесят грошей?! Закончив этот нехитрый подсчет, Ландберт в полном изумлении округлил глаза и во весь голос закричал на весь дом: – Ганс-Третий! Быстро беги в дом к своему второму деду Клаусу и старосте! – Так им и передай: шестьдесят грошей за один фунт!

В этот момент в горнице воцарилась мертвая тишина. Пока Ландберт дрожащими пальцами пересчитывал монеты, Гертруда, Ганс-Младший, Фриц и их жены вместе со старшими детьми замерли вокруг стола, не отводя глаз от блестящих кругляшей. Ганс-Младший и Фриц, обладавшие природной крестьянской сметкой, одновременно с отцом вывели в уме среднюю цену и когда старик вслух подтвердил их догадку, у обоих мужчин от избытка чувств подкосились ноги, а к горлу подступили слезы.

Шестьдесят медяков за фунт! Да ведь за такие деньги в вольном городе продают фунт отборного чесаного хлопка, который везут из заморских земель! Но сколько труда нужно положить на этот хлопок? Посадить, вырастить, уберечь от заморозков, собрать, высушить... А уж как начнешь вручную выбирать из него цепкие семена, так белый свет не мил станет, проклянешь всё на свете. А эту лесную ягоду один взрослый работник может без всякого труда собрать по сорок фунтов за один день! Из сорока фунтов свежего сбора после сушки выходит добрых десять фунтов чистого товара, а это шестьсот медяков чистого заработка! За один-единственный день!

Пресвятая Дева, шестьсот медяков в день...

Их род, их скромная крестьянская семья стояла на пороге сказочного, немыслимого богатства.

Когда Ганс-Третий вернулся в горницу, вслед за ним в дом вошли суровый старик Клаус и сам староста общины Конрад. Ганс-Младший и Фриц тут же вскочили со своих мест, с почтением уступая старшим лучшие скамьи у очага.

Гертруда тоже поднялась со своего места. Поприветствовав Клауса и старосту приличествующими случаю поклонами и дежурными расспросами о здоровье, она сделала знак невесткам и детям. Женщины подхватили на руки притихших малышей и поспешно вышли из парадной горницы, теперь здесь заправляли мужчины общины и бабам тут больше не было места.

Даже будучи выставленной мужчинами за порог, Гертруда сияла от нескрываемой радости. Это ликующее чувство в её груди сейчас полностью затмило прежнее недовольство тем, что упрямый деверь Клаус заставил Ландберта до срока отселить и наделить землей их младшего любимчика Фрица.

Едва переступив порог парадной горницы, Гертруда тоном полноправной хозяйки принялась раздавать приказы: – Невестка, ну-ка ступай поживее, задай корм свиньям. А ты, Хильда давай за мной, поможешь у очага, состряпаем ужин. – Сегодня твой дядя Клаус и сам староста общины точно останутся у нас на вечернюю трапезу.

Достав из кармана тяжелую связку ключей, Гертруда со скрипом отперла двери кладовой, вооружилась длинным деревянным шестом и ловко подцепила со стропил заднего ряда большой, лоснящийся окорок копченого сала.

В доме Ландберта по заведенному обычаю кололи всего одного кабана в год. С одной туши чистого мяса и сала выходило немногим больше ста фунтов. Если отнять то, что без остатка съедалось во время долгих рождественских пиров, на весенне-летний приварок оставалось от силы фунтов девяносто. Эти девяносто фунтов рачительная хозяйка резала на аккуратные куски, примерно по три фунта каждый, затем хорошенько коптила в дыму и подвешивала к потолочным балкам, всего выходило около тридцати таких брусков.

Тридцать кусков копченого сала на первый взгляд, приличное припасение, но ведь за год случалось три больших церковных праздника: Духов день, праздник Успения и день Святого Николая. На каждый из них Ландберт лично отправлял богатые гостинцы в дом своих дядьев по матери, Гертруда собирала узлы для своей родни, да еще и тесть с тещей младших сыновей ждали уважения, на одни только праздничные подношения безвозвратно уходило двенадцать кусков. Добавь сюда весеннюю вспашку и осеннюю жатву, когда батраков и домашних нужно было кормить досыта, вот еще десять брусков как не бывало. Вот и выходило, что для повседневного стола на весь год оставалось от силы восемь кусков сала, да и те нужно было беречь на случай приезда нежданных благородных гостей или дорожных чиновников.

Именно поэтому поступок Гертруды, которая легкой рукой сняла с крюка целый огромный брусок отборного копченого сала ради обычного ужина, можно было назвать делом невиданным и почти исключительным.