Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23. Золотистый панцирь

Хоть слепой дождь прошумел совсем недолго, возвращаться на колючие холмы за ягодой в этот день уже не стоило. Марта втайне сокрушалась о потерянном времени, но понимала, что против неба не пойдешь: мокрый барбарис собирать нельзя, погниет в корзинах, куда разумнее оставить его на кустах, пока полуденный ветер досуха не обогнет веточки.

Поскольку делать дома было нечего, а Ганс-Старший как раз подхватил тяжелый заступ, собираясь наведаться к заливным полям, Марта подвязала платок и сказала: – Пойду и я с тобой на ниву, погляжу. А то ведь до сих пор толком не знаю, где именно пролегает межа наших новых наделов. Ганс-Старший рассудил, что дело это правильное и согласно кивнул.

Придя к заливным полям, Ганс принялся показывать жене вкопанные в землю пограничные камни. Маленькая Ильза хвостиком семенила за родителями, но при этом зорко и с опаской поглядывала под ноги: в болотной воде заливных чеков вовсю водились склизкие пиявки и девочке очень не хотелось, чтобы одна из этих тварей присосалась к её лодыжке.

Внезапно взгляд Ильзы зацепился за странный ком земли у самой кромки воды. Она уже отвернулась было, но тут же резко обернулась назад. Этот ком по цвету был куда темнее и серее обычной болотной грязи. «Это еще что такое?» – девочка подошла поближе, присмотрелась и её рука сработала быстрее мысли: она выхватила из своей корзинки маленький ручной заступ и с силой прижала темный ком к сырой меже.

– Батюшка, батюшка, скорее сюда! – почувствовав, как под железным лезвием отчаянно заворочалось и заскрежетало нечто живое, Ильза без промедления позвала на помощь.

Ганс-Старший, услышав испуганный голосок дочери, круто развернулся и огромными шагами бросился назад, решив, что на ребенка напала гадюка. Но, подбежав и глянув под заступ, он с облегчением выдохнул и добродушно рассмеялся: – Не бойся, дочка. Это всего лишь восьмипалая клешня. – Убери-ка руку, я его сейчас заступом прихлопну, – с этими словами Ганс высоко замахнулся своей тяжелой железной лопатой.

«Прихлопну?!» – Ильза прямо-таки опешила от такой хозяйской суровости. Надо же, её батюшка готов был легкой рукой размозжить великолепного, жирного речного краба весом не меньше добрых четырех унций! Впрочем, тут она вспомнила: за все шесть лет, что она прожила в этой деревне, ей ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-то из сородичей употреблял крабов в пищу. «Неужто мне суждено стать первым человеком в этом мире, кто отважится отведать крабового мяса?» – промелькнуло в её голове.

– Погоди, батюшка, не надо бить! – поспешно перехватила она руку отца. – Дай мне вон ту длинную болотную травину, я его свяжу.

В прежней жизни, гуляя по торговым рядам больших городов, Ильза не раз видела, как знаменитые озерные крабы продаются на рынке аккуратно перевязанными сухой соломой. Она рассудила, что и сама справится с этой задачей не хуже городских торговцев.

Услышав слова дочери, Ганс-Старший ухмыльнулся: в детстве он и сам немало возился с этими болотными клешнями. Деревенские мальчишки обожали ловить их в канавах, а потом стравливали друг с другом, забавляясь крабовыми боями. Гансу в детстве играть было не с кем, но он частенько ловил парочку этих тварей ради собственного развлечения.

Он сорвал с межи длинный, прочный стебель дикой осоки и подмигнул девочке: – Ну-ка, убирай свой заступ, смотри, как батюшка его с одного маху скрутит.

Видя, что лопата отложена в сторону, Ильза подняла лезвие и Ганс-Старший с удивительной ловкостью выкинул вперед левую руку: всего двумя пальцами, большим и указательным, он намертво прижал краба за самый край прочного спинного панциря. Правой же рукой, в которой была зажата осока, он принялся стремительно оборачивать стебель вокруг членистоногого. В мгновение ока он протянул Ильзе живой сверток. – Держи крепче, – ухмыльнулся Ганс, – теперь не сбежит.

«Не сбежит?!» – Ильза уставилась на краба, которого отец протягивал ей за длинный конец травины и внутри у нее буквально всё забурлило от безмолвного крика. «Батюшка, коли ты не хотел, чтобы он сбежал, отчего ты связал ему только брюхо?! Ты завязал ему пузо, и теперь я должна таскать этого монстра, словно праздничный уличный фонарик, пока он вовсю машет во все стороны своими страшными острыми клешнями?! Что это за шутки такие?»

Однако Ганс-Старший тут же развеял её сомнения. – Сейчас я ему еще одного противника добуду, – с азартом воскликнул он, засучивая рукава. – Вернемся вечером домой, пустим их в таз и поглядим, как они биться станут! – Вот ужо потеха будет!

«Крабовые бои... Потеха...» – Ильза с полным онемением смотрела на воодушевленную спину отца, который уже вовсю шарил глазами по залитой воде. Когда до нее наконец дошел весь смысл отцовских слов, в душе у нее пронеслась целая буря. У них в доме из мебели четыре голые стены да кирпичная печь, а её родной батюшка, почтенный тридцатипятилетний крестьянин, собирается устраивать крабовые бои ради забавы!

Не прошло и пары минут, как Ганс-Старший с торжествующим видом поднял из воды второго пленника. – Гляди, дочка! – похвастался он перед девочкой. – Этот еще крупнее будет! – В драке мой точно верх одержит. – А как одолеет твоего, так сразу и сожрет его с потрохами!

«Сожрет... Сожрет...» – у Ильзы даже слов не нашлось. Заставить шестилетнюю дочь смотреть на то, как два болотных монстра калечат друг друга, да еще радоваться тому, как один пожирает сородича, ну разве можно так портить семейное воспитание? Девочка лишь глубоко вздохнула, решив повернуть дело в практическое русло.

– Батюшка, – напрямую спросила она, глядя отцу в глаза, – а ты когда-нибудь пробовал есть эту восьмипалую клешню? – А? – Ганс-Старший от такого вопроса даже опешил и растерянно моргнул: – Да бог с тобой, дочка, нет, конечно. Он опустил взгляд на шевелящегося в руке краба и добавил: – Да тут ведь один сплошной костяной панцирь, чего там есть-то? У нас в деревне их отродясь никто в рот не брал.

«Ну еще бы, кто бы сомневался, что никто не ел», – подумала Ильза, а вслух промолвила, хитро прищурившись: – Батюшка, а ты сорви еще травы да свяжи обоим этим клешням и лапы и их грозные щипцы намертво.

Хоть Ганс и не понял, к чему клонит его смышленая дочка, но спорить не стал. Он сорвал еще несколько крепких стеблей и принялся увязывать лапы краба. Опыт плетения соломенных лаптей у него был огромный, так что укрощение краба для его мозолистых пальцев оказалось делом пустяковым, пусть первые петли легли не слишком ровно, но после пары попыток дело пошло как по маслу.

– Так, что ли? – Ганс-Старший протянул ей краба, который теперь напоминал плотный, неподвижный кожаный кошель, аккуратно перевязанный бечевкой. Ильза удовлетворенно кивнула и указала пальчиком на свою корзину, прося положить добычу туда, а затем протянула отцу своего первого «фонарика». – Батюшка, и этому лапы точь-в-точь так же увяжи.

Когда оба краба притихли на дне её плетеной корзинки, Ильза подняла на отца свои ясные глазки и заговорщически спросила: – Батюшка, а ты сможешь на наших чеках поймать еще парочку таких же восьмипалых клешней?

– Коли сможешь, батюшка, поймай еще парочку, – попросила Ильза. – Воротимся домой, сварим их да съедим.

– Сварим да съедим?! – на сей раз по-настоящему опешил Ганс-Старший. – Да разве эти болотные клешни вообще съедобны? – Ну конечно, – уверенно кивнула девочка. Ганс с недоверием прищурился: – И откуда же тебе знать, егоза? Ильза удивленно округлила глаза: – Батюшка, так ты же сам только что сказал! Мол, когда два краба бьются, сильный ломает слабого и пожирает его с потрохами. Раз они сами друг друга едят, значит, и нам можно!

Ганс-Старший почесал затылок. Слова-то были его, спору нет, но в логике дочки явно крылся какой-то странный подвох. Переспорить малютку он так и не смог, а потому лишь молча побрел высматривать в воде новых крабов.

Ильза, впрочем, тоже не знала, нет ли у неё или у родителей тайной непереносимости к такой диковинной пище, всё же в этом теле она пробовала крабов впервые. А потому рисковать не стала и попросила отца поймать всего одного, третьего, после чего объявила, что добычи довольно. Ганс-Старший облегченно выдохнул, решив, что минутная причуда дочки наконец улеглась.

Переступив порог усадьбы, девочка тотчас вытряхнула трех крабов в глубокую деревянную лохань, залила их чистой водой и, вооружившись кухонной щеткой, принялась усердно скрести их панцири от речной грязи и ила. «Ну, примерно так их и готовят», – Ильза вспомнила ряды свежих озерных крабов на ледяных прилавках в ресторанах своего прежнего мира и уверенно кивнула сама себе. Всё верно.

Она налила полный котел воды, подкинула в очаг сухих поленьев, бросила горсть сухой травы для растопки и, будучи заправской кухонной мастерицей, в мгновение ока заставила воду ключом кипеть.

Видя, что дочь на полном серьезе вознамерилась варить болотных гадов, Ганс-Старший шагнул было к очагу, чтобы отобрать заступ, но Марта вовремя перехватила его за рукав. – Погоди, не трогай её, – тихонько шепнула мужу Марта. – Пусть себе варит. Вот намучается, вытащит из котла голые пустые кости да панцири, сама поймет, что это в рот не возьмешь, и успокоится. А коли станешь запрещать, она назло весь вечер капризничать будет. Ганс вспомнил упрямый нрав дочурки, вздохнул и лишь строго наказал жене: – Ладно, но ты приглядывай за ней, чтоб она эту гадость в рот не утащила.

Вода забурлила и Ильза один за другим опустила трех крабов в кипяток. «Прекрасно, – с удовольствием подумала она, – теперь дело за малым – дождаться, пока сварятся». Марта, заметив, что дочка варит диковинку в открытом котле, мысленно усмехнулась: «Дитя и есть дитя, хозяйства еще не понимает». – Ильза, – окликнула она девочку, – ты бы хоть крышкой котел накрыла. Девочка послушно приладила деревянную крышку. Она знала, что матушка бережет каждую щепку дров, да и в её прежнем мире кастрюли с основой для восточного бульона всегда подавали накрытыми, дабы жар не уходил понапрасну.

Прошло прилично времени – за этот срок можно было целую похлебку сварить, – а Ильза всё не отходила от огня. Марта не выдержала: – Ильза, долго еще твои клешни вариться будут? Мне котел нужен, пора ужин на всю семью собирать.

Сказать по правде, девочка и сама уже извелась, гадая, дошли ли крабы до готовности. В прежней жизни она ела их разве что в шумных компаниях за общим столом: там никто не высчитывал минуты, всегда находился какой-нибудь нетерпеливый приятель, который то и дело нырял шумовкой в кипящий бульон, а как только панцири краснели, на весь зал объявлял: «Готово, налетаем!» «Эх, – со светлой тоской подумала Ильза, – до чего же беззаботные были времена!» Поразмыслив, она решила, что крабы кипят уже достаточно долго, и потянулась к крышке: «Дай-ка просто загляну».

Она приподняла тяжелую доску. Когда густой пар немного рассеялся, девочка заглянула внутрь и обомлела от радости: панцири крабов не просто сменили серый цвет на яркий, огненно-золотой, у двух самок щитки на брюшке заметно приподнялись, являя миру сочную, запекшуюся красную икру. «Готовы, точно готовы!» – ликовала Ильза, ведь именно так выглядели ракообразные, которых её матушка в прежнем мире доставала из пароварки.

Марта тоже подошла поближе и заглянула в котел. Сперва она лишь мельком скользнула взглядом по покрасневшим панцирям, подумав про себя: «Надо же, эти твари в кипятке точь-в-точь как речные раки багровеют». Но секунду спустя её взгляд замер на поверхности бульона – там, весело поблескивая в лучах заката, плавали крупные янтарные капли жира. Марта удивленно ахнула: – Ишь ты! «Надо же, жир на воде! – изумилась женщина. – Раз есть жир, значит, и мясо внутри сыщется. А ну как эти клешни и впрямь съедобные?»

Глава 24. В юности все думы лишь о сочном мясе

В юные лета все романтические помыслы сводятся к сытной трапезе.

Ильза достала три глиняные чаши и выложила в каждую по крабу. Самого крупного, широкопалого самца она с почтением поставила перед Гансом-Старшим, а из двух оставшихся самок выбрала ту, что побольше, и пододвинула Марте. Родители, глядя на такую заботу малютки, растрогались до глубины души – не зря, ох не зря они так баловали свою единственную дочку! – Батюшка, матушка, – звонко объявила Ильза, усаживаясь на лавку. – Давайте же отведаем наших крабов!

Она уже занесла руку над панцирем, как вдруг спохватилась: к такому деликатесу решительно не хватало подливки! Девочка со всех ног бросилась на кухню и вернулась с небольшим блюдцем, куда щедро плеснула яблочного уксуса. «По-хорошему сюда бы еще мелко рубленого чеснока добавить, – критически подумала она, – да только я со своим ростом его мелко не покрошу. Ладно, сойдет и так».

Снова устроившись за столом, Ильза взяла в руки теплую самку краба. Присматриваться долго не пришлось: запекшаяся золотистая икра уже сама аппетитно выглядывала из-под круглого щитка на брюшке. Не теряя времени, девочка ловким движением оторвала этот брюшной клапан, подцепила пальцами край ширового спинного панциря у самого основания и с силой потянула вверх. Щит с легким хрустом отделился, открыв её глазам целую гору плотной, золотисто-красной ароматной икры.

Увидев в маленьких ручках дочери плотный, размером с хорошее утиное яйцо кусок чистой золотой икры, Ганс-Старший окончательно лишился дара речи. «Святые угодники, сколько же в ней жира! – пронеслось в голове крестьянина. – Да в речных раках и сотой доли такой роскоши не сыщешь!» Вспомнив, по какой цене городские перекупщики забирают у рыбаков раков с икрой, Ганс мгновенно подобрался, а в глазах его вспыхнул деловой огонек. – Ильза, постой! – поспешно перехватил он руку дочери, которая уже собиралась отправить лакомый кусок в рот. – Не спеши. Дай-ка батюшка сперва сам попробует.

С этими словами Ганс-Старший ловко орудовал деревянными палочками, отломил крохотный кусочек золотистой массы и отправил себе в рот. Едва он сомкнул губы, как весь его рот заполнил невероятный вкус – он напоминал раковую икру, но был во сто крат нежнее, жирнее, слаще и ароматнее. Сметав этот божественный сок, Ганс отбросил всякие сомнения: эти болотные клешни не просто съедобны, они невероятно вкусны! Настоящее княжеское лакомство, куда там обычным ракам!

– Ха-ха-ха! – Ганс-Старший, чувствуя, как перед его мысленным взором открывается еще одна золотая жила для заработка, с величайшей нежностью посмотрел на дочку: – Ешь, доченька, ешь на здоровье, только не торопись.

Марта с великим сомнением перевела взгляд на мужа, но тот лишь уверенно и весело кивнул ей, после чего сам принялся споро вскрывать панцирь своего краба. Вот только, сковырнув щиток со своего крупного самца, Ганс-Старший озадаченно замер: внутри вместо золотисто-красной плотной икры обнаружилось нечто совсем иное – густое, маслянистое молочно-белое крабовое сало (молоки). Он удивленно перевел взгляд на чашу жены, затем снова на Ильзу и подумал: «Как же так? Отчего у них золото, а у меня молоко?»

Ильза подняла глаза и заметив полное недоумение на лице отца, который сидел со своими белыми молоками как вкопанный, мгновенно всё поняла. – Батюшка, – с самым невинным и детским видом протянула она, – а это что за белая кашка у тебя? И, не дожидаясь отцовского ответа, девочка сноровисто подцепила пальчиком добрый кусочек этого нежного крабового сала и мгновенно отправила себе в рот.

– Ах, как сладко! Батюшка, ты только отведай, – принялась Ильза нахваливать угощение Гансу-Старшему. – Это сало куда нежнее и слаще, чем моя золотая икра!

Услышав слова дочери, Ганс отбросил последние сомнения, отломил кусочек белой массы и отправил в рот. В тот же миг его язык ощутил удивительную, маслянистую густоту; поначалу это лакомство походило на нежное свиное сало, но было во сто крат слаще и таяло на языке, оставляя дивное послевкусие. – До чего же хорошо! – Ганс-Старший довольно закивал, не переставая жевать.

Когда с салом и икрой было покончено, под панцирем показались серые крабовые жабры. Они были точь-в-точь как у речной рыбы, и тут Гансу даже подсказки дочери не потребовались: он сам сноровисто оборвал их вместе с горькими внутренностями – с первого взгляда было ясно, что это в пищу не годится.

Прибрав грязь, Ильза сбегала в горницу и принесла большие матушкины ножницы, которыми та обычно кроила холст да ровняла нитки. Девочка принялась аккуратно надрезать тонкие суставы и хрящи, доставая изнутри длинные волокна сочного бурого мяса.

Ганс-Старший попробовал этот кусочек из крабовой лапки и вновь на мгновение потерял дар речи. Мясо оказалось на редкость нежным, сладковатым и приятно пружинило на зубах – о таком дивном вкусе простой крестьянин в жизни своей не гадал. Расправившись с лапками, Ильза принялась за грозные щипцы.

С виду крабовые клешни были неуклюжими, угловатыми да еще покрытыми жестким черным пушком. Но стоило девочке с хрустом перерезать прочную кость, как изнутри показалось цельное, полупрозрачное плотное мясо. Ганс и Марта разом затихли, завороженно глядя на угощение. И без лишних слов было понятно: это мясо из клешней окажется еще слаще и богаче, чем то, что скрывалось в тонких ножках.

Когда от первого краба остались лишь пустые осколки, Ганс-Старший почувствовал, что аппетит его лишь разыгрался. Окинув взглядом двор и видя, что сумерки еще не полностью укрыли землю, он решительно поднялся из-за стола, подхватил большую ивовую корзину и ходким шагом направился обратно к заливным чекам.

И до того, как ночная тьма окончательно опустилась на холмы, Ганс-Старший вернулся под навес, удерживая в руках корзину, которая до самого верха была полна шевелящихся речных крабов. Ильза только глазами захлопала...

Крепкие крабы весом под четыре унции каждый были настолько сытными, сочными и жирными, что девочке и Марте с лихвой хватило по одному, чтобы наесться досыта. Ганс-Старший, который славился в роду отменным крестьянским аппетитом, сумел осилить четверых, после чего сыто откинулся на спину – больше в него не лезло.

Глядя на оставшуюся гору добра, которая едва умещалась в корзине, Ганс-Старший почесал затылок и поделился своими мыслями: – Завтра поутру соберусь и схожу в город. Надобно наведаться в тамошние ресторации да трактиры – авось хозяева купят у меня эту диковинку.

Прежний успех с диким чесноком и лесным барбарисом придал крестьянину немало смелости. Теперь он твердо верил, что продать горожанам этих болотных крабов не составит большого труда. Но едва отец заговорил о поездке в город, у маленькой Ильзы защемило сердце. Ей ведь не просто хотелось разок взглянуть на городские площади – она всей душой мечтала со временем перебраться туда всей семьей насовсем.

Да вот беда: в городе жизнь дорогая, без хорошей горсти серебра там и дня не проживешь. Девочка задумчиво посмотрела на копошащихся крабов и в её маленькой головке принялись стремительно крутиться шестеренки: «Крабовое мясо, спору нет, изысканное и вкусное. Да только здешние люди про то ведать не ведают! Стало быть, нашей семье придется самим тратить силы на уговоры да придумки, как этот товар расхвалить. А как только городские прознают, в каких канавах эти крабы водятся, они сами пойдут их ловить, и мы опять останемся ни с чем. Окажется, что мы лишь чужому дяде добрую службу сослужили». «Эх, как ни крути, а семья у нас слишком мала, рабочих рук не хватает. В этом суровом мире, где всё держится на тяжелом крестьянском труде, нам одним не выстоять». Впрочем, секунду спустя Ильза повеселела: «Коли рук не хватает – умом добирать надо! Моя главная сила – это знания прежнего мира. И пока я держу эти секреты в тайне, никто нас не обставит!» На её губах появилась хитрая улыбка: план был готов.

– Батюшка, – обратилась она к отцу, – не стоит нам продавать этих крабов живьем, как они есть. – Стоит какому-нибудь ресторатору взглянуть на них, он сразу смекнет, что это обычная болотная клешня из канавы, и гроша ломаного за них не даст. – А ведь нашему дому сейчас деньги позарез нужны, – с притворной грустью вздохнула девочка. – К тому же нас в усадьбе мало, сил на всё не хватает. – Вот сам посуди: стоило нам начать строить дом, как на холмах остался без присмотра весь барбарис. Ягоды перезрели и осыпались на землю, матушка от горя все глаза выплакала, а сделать мы ничего не могли – рук-то не было.

Марта, услышав слова дочери, вспомнила свои недавние слезы и невольно смахнула набежавшую слезу краем платка. Ганс-Старший взглянул на притихшую жену и у него у самого на сердце кошки заскребли.

– Батюшка, – Ильза решила подлить масла в огонь, – это сейчас мы за месяц управились. – А как родится у меня братец, так матушка и вовсе на год, а то и на два от тяжелых трудов отойдет, за младенцем приглядывая. – Батюшка, чтобы поднять и выучить сыночка, без звонкой монеты никак не обойтись!

Ганс-Старший крепко задумался: а ведь дочка дело говорит! Коли Марта понесет, её беречь надо, тяжелого в руки не давать, а как родится дитя – от него первые три года ни на шаг не отступишь. Взглянул он мысленно на их домашний кошель, где оставалось всего семь серебряных монет, и понял, что этого ничтожно мало. Случись в доме долгожданный сын, так на один только праздничный пир для общины всех этих денег не хватит! «Надо копить, – твердо решил про себя хозяин, – и как можно больше».

– Коли живьем не продавать, так как же тогда? – Ганс растерянно перебирал пальцами стебли в корзине, не зная, что и придумать. – Разделывать их надо да отдельно продавать, – как нечто само собой разумеющееся ответила Ильза. – В этих клешнях ценность – сочное мясо да жир, а вовсе не костяной панцирь. – Мы всю кость уберем, чистое мясо соберем, и кто тогда в городе догадается, из какого болота это лакомство добыто?

Вспомнив вкус нежных белых волокон из лапок и сочных клешней, Ганс-Старший согласно закивал: слова дочери казались ему на редкость разумными. Однако, поразмыслив еще немного, он озабоченно спросил: – Но коли мы мясо из панцирей вынем, не попортится ли оно в дороге? Я ведь приметил, что эти крабы во многом на речных раков похожи, а раков, сам знаешь, надобно живыми до котла доносить, иначе мясо прогоркнет.

Ильза сделала вид, будто крепко задумалась, подперев кулачком щеку, а затем неторопливо промолвила: – А что, если нам перетереть это мясо со специями да приготовить пасту? – Наподобие того мясного паштета, что староста на праздники держит.

Зимы в их краях бывали затяжными и суровыми, огороды покрывались плотным слоем снега, и земля не давала ни единого зеленого листика. В эти глухие месяцы главным спасением для крестьянских столов становилась соленая бобовая паста. Каждый год, едва завершался осенний сбор урожая, хозяйки принимались заваривать большие глиняные чаны с бобами. Делалось это просто: бобы сперва долго вымачивали, затем парили в котлах, смешивали со свежей колодезной водой, винной закваской и крупной солью, после чего чаны наглухо запечатывали холстом и обмазывали глиной. Два месяца томилась эта смесь в темноте, прежде чем превратиться в густую, соленую пасту.

Такая приправа была солона, пахуча и отлично помогала проглатывать пресную кашу. Но каким бы сытным ни было угощение, тяжело есть его изо дня в день, дважды в сутки, на протяжении четырех бесконечных месяцев зимней стужи. Оттого те семьи в общине, у кого водилась лишняя копейка, после созревания пасты любили пережаривать её на чистом свином жире, а самые зажиточные – вроде старого главы рода – добавляли туда мелко рубленное сушеное мясо. Так получался особый праздничный паштет двойной вытопки.

В прежние годы в доме Ганса-Старшего пережаривали бобовую пасту разве что со свиным салом, а о настоящем мясном паштете они и мечтать не смели. Но глава рода Конрад издавна дружил с отцом Ганса, старым Ландбертом-Старшим, и каждый Новый год с великим почетом присылал ему в дар небольшой запечатанный горшочек с этой роскошной приправой.

Эту редкую ценность мачеха Гертруда доставала из кладовой лишь в первый день праздника, позволяя каждому члену большой семьи зачерпнуть лишь по одной крохотной ложечке, чтобы сдобрить праздничную кашу. В том паштете из дома старосты мяса было в избытке, а янтарного жира хозяева не жалели – он так и блестел на солнце. И когда маленький Ганс, вооружившись своей ложкой, бережно выковыривал из серой бобовой массы редкие коричневые крупинки настоящего мяса, в его детской душе зародилась великая, заветная мечта: вот вырастет он, станет богатым и сильным хозяином, и тогда велит наварить целый чан паштета из одного лишь чистого свиного жира и сочного мяса, да так, чтобы ни единого боба там и близко не было!

И вот теперь, когда из глубин памяти всплыли эти давние детские грезы, у тридцатипятилетнего Ганса-Старшего загорелись глаза. В конце концов, теперь он сам – полноправный хозяин в своей усадьбе, его слово – закон, так отчего бы не попробовать вытопить чистый свиной жир вместе с этим дивным крабовым мясом?

Они тут же разожгли огонь и сварили еще шесть крабов: трех круглых самок и трех острохвостых самцов. Втроем они принялись за работу и довольно быстро набрали целую глубокую миску чистого нежного мяса – благо, глиняные чаши в доме Ганса были на редкость широкими и вместительными.

Когда мясо было готово, Марта поставила на огонь тяжелую сковороду и растопила добрый кусок свиного сала. Едва прозрачный янтарный жир в зашипел и подернулся легким дымком, она аккуратно выложила туда всю крабовую массу вместе с золотистой икрой и маслянистыми молоками, после чего убавила огонь до самого малого, оставляя смесь томиться.

Марта выждала ровно столько времени, сколько обычно требовалось для перетопки праздничной заправки и сняла сковороду с огня. Так на вечернем крестьянском столе Ганса-Старшего появилась чаша со свежим, истекающим ароматом крабовым маслом – золотистым паштетом «Желание».

Чистый свиной жир отливал на свету жидким золотом, в нем мягкими искорками светилась темно-красная крабовая икра, перемешанная с белоснежными волокнами нежного мяса и густыми молоками. От одного лишь взгляда на это великолепие у Ганса-Старшего, который совсем недавно одолел четырех крупных крабов, вновь подвело живот от голода. Он протянул руку, взял со стола пышную лепешку, которую Марта утром испекла к вечерней похлебке, перевернул её корочкой вниз, подцепил ложкой добрый кусок исходящего паром крабового паштета и густо намазал лепешку сверху. Ганс поднес угощение к губам и сделал первый большой кусок – рот его в тот же миг наполнился сочным, невероятно свежим и сытным соком, а густой аромат благородной снеди заставил зажмуриться от чистого, неподдельного блаженства.

Результат превзошел все его самые смелые ожидания! Ганс-Старший почувствовал, как к глазам подступают горячие слезы восторга: паштет, вытопленный из одного лишь чистого свиного жира и сочного крабового мяса с икрой, на вкус оказался во сто крат богаче и слаще, чем тот знаменитый мясной паштет из дома старосты!