Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18. Тени старого дома

Вечером Ганс-Старший, прихватив Марту и маленькую Ильзу, отправился к старому отцовскому подворью, неся в руках заветные свертки с песочными коржиками.

Старый Ландберт, прослышав, что пришел его старший сын, с трудом приподнялся со своего места на теплой печи. Переступив порог, Ганс-Старший увидел, что отец улегся спать в такую рань. Не успел он встревоженно спросить: «Отец, что с тобой?», как старик зашелся тяжелым, сухим кашлем.

Старая Гертруда, сидевшая рядом и легонько похлопывавшая мужа по спине, укоризненно произнесла: – Да вот, третьего дня просквозило твоего отца, занемог старик.

Ганс-Старший огляделся по сторонам: в горнице сидел лишь второй брат, Ганс-Средний, а вот Младшего нигде не было видно. Ландберт слабо махнул рукой, показывая, что тревожиться не стоит. – Как там твоя стройка продвигается? – с глухим участием спросил старик. – Ров под каменную ограду мы уже полностью закончили, отец. Теперь ждем, когда каменотесы доставят бутовый камень и сразу начнем поднимать стены.

– Вот и ладно, – Ландберт согласно кивнул. Он хотел было сказать, чтобы сын поторапливался со строительством, но тут же вспомнил, что Ганс-Младший и пальцем не ударил, чтобы помочь родному брату на пустыре. От этой мысли старику стало совсем горько и тоскливо на душе. Всю свою жизнь он свято верил в крестьянскую мудрость: «Семья это корень, а братья чистое золото». И надо же было случиться такому, чтобы собственный любимый младший сын на старости лет так жестоко ударил его по лицу своим эгоизмом.

А ведь старик еще совсем недавно за спиной у Ганса-Старшего строил планы: думал отдать его законную долю Младшему, надеясь, что тот будет помнить благодеяние старшего брата и присмотрит за ним на склоне лет. Староста тогда обругал его последними словами и теперь Ландберт понимал, брат был кругом прав. Он, старый дурак, просто тешил собственное тщеславие и принимал желаемое за действительное.

Тяжело вздохнув, старик устало и безжизненно произнес: – Возвращайся к себе на подворье, Ганс. Сейчас на твоих глазах барбарис сушится, оставлять участок без присмотра никак нельзя, лихие люди мигом всё растащат.

Видя, что отец совсем лишился сил и не настроен на долгие разговоры, Ганс-Старший вежливо попрощался и вышел на крыльцо. Ганс-Средний молча последовал за ним, чтобы проводить брата до ворот. – Брат, да что у вас тут стряслось-то на самом деле? – не выдержал Ганс-Старший. Но Средний не мог и не хотел выдавать перед старшим братом грехи своего Младшего, а потому лишь угрюмо потупил взор и промолчал.

Видя такую скрытность, Ганс-Старший сразу догадался, откуда дует ветер и не стал настаивать. Он лишь расспросил брата, приходил ли к отцу городской лекарь, и, услышав, что тот уже осмотрел больного и не нашел опасности для жизни, заметно повеселел. Сказав, что заглянет на усадьбу завтра, Ганс-Старший обнял брата, взял под руку Марту, прижал к себе Ильзу и семья неторопливо зашагала обратно к своему родному соломенному навесу под сенью звездного неба.

С тех пор как Марта заглянула в свою амбарную книгу и с удивлением обнаружила, что жареная речная мелочь обходится хозяйству куда выгоднее и сытнее, чем обычная яичница, она больше не спорила с дочерью. Стоило ей завидеть у деревенской мельницы того самого плечистого рыбака с мокрыми плетеными сажалками, она без лишних слов позволяла Ильзе выбирать рыбу по своему вкусу. В конце концов, самая крупная рыбешка у этого торговца едва тянула на полфунта, обычные озерные карасики, за которые он просил по пять медных грошей за штуку. Купи две такие рыбины, добавь к ним брусок белого творожного сыра за три гроша, припусти в одном котле и вот тебе роскошная похлебка на всю семью всего за тринадцать монет. Всяко дешевле, чем покупать мясной отруб у мясника.

Но сегодня они вышли со двора пораньше. Едва Ильза подбежала к рыбному прилавку, её глаза восторженно округлились: в чане с чистой ключевой водой лениво шевелили плавниками два роскошных речных окуня. «Окунь со свежей луговой люцерной!» – мысленно ахнула Ильза. В её прежней жизни это было самое изысканное, самое утонченное блюдо, вкус которого не могла затмить ни одна столичная диковинка.

– Дяденька, а за этих сколько просишь? – звонким голоском спросила девочка. Рыбак, завидев свою маленькую постоянную покупательницу, проявил редкое терпение и добродушно ухмыльнулся: – Это, дочка, "куриные грудки" речные. Для тебя, так и быть, отдам по десять грошей за штуку.

В окрестных городах богатые господа и купцы, когда покупали рыбу к праздничному столу, всегда выискивали тяжелых толстолобиков или амуров весом не меньше трех фунтов. Во-первых, мясо у них жирное, а кости крупные, есть удобно, не поперхнешься. А во-вторых, для доброго предзнаменования. Несет такой хозяин огромную рыбину через весь рынок, соседи диву даются: «Ого, какой знатный избыток!» А покупатель в ответ важно кланяется: «Да уж, нынче чистый избыток уродился!» А вот благородного окуня простые люди в этих краях издавна прозвали «речной куриной грудкой». В его крестьянском названии даже слова «рыба» не было. Считалось, что его покупают лишь те бедняки, у которых нет денег на настоящую домашнюю птицу, вот и берут окуня, чтобы хоть как-то утешить себя вкусом, похожим на нежное белое мясо.

Ильза прикинула на глаз: каждый окунек был длиной почти в ладонь с четвертью, весом никак не меньше фунта. Она стрелой метнулась к матери, выпросила заветные монеты и бережно переложила добычу в свою корзинку. Рыба была у нее и теперь Ильза знала, что делать: «Срочно бежать к лугу и косить сочную траву!»

Эта луговая трава была не чем иным, как молодой люцерной. В своей прошлой жизни Ильза лишь после посещения одной знаменитой загородной усадьбы узнала, что это кулинарное чудо, за которое городские господа платят немалые серебряные монеты, обычная сорная трава с тремя сердечками-листочками на стебельке. В парке у её прежнего дома эта зелень ковром стлалась вдоль дорожек, а на бронзовой табличке было строго выбито: «Люцерна посевная». Живучесть у этой травы была поразительной, дай ей хоть горсть земли, и она попрет в рост. В прежнем мире она умудрилась разрастись от сырых низин до самых дальних горных хребтов. В этом же веке у нее не было красивого имени, никто не звал её люцерной, для местных крестьян она оставалась безымянной сорной травой, которую косили разве что на корм свиньям. Благо росла она на каждом шагу: все межи, канавы и обочины дорог вокруг деревни были усыпаны этими сочными зелеными коврами, знай себе кланяйся да собирай.

На их новом участке люцерна тоже поначалу росла, но когда Ганс-Старший ровнял землю под фундамент, всю её безжалостно выкорчевали. Вернувшись домой, Ильза подхватила маленькую корзинку, взяла зазубренный серп и отправилась к соседскому заброшенному пустырю. Несколько взмахов лезвия, шах-шах и на дне корзины уже лежала сочная гора зелени, готовая стать главным украшением обеда.

Приготовление окуня с люцерной мало чем отличалось от варки привычной похлебки с карасями. Сперва на раскаленное свиное сало опускали очищенную рыбу. Жарить её следовало до тех пор, пока нежная кожица не схватится золотистой корочкой и лишь затем заливать ключевой водой. Как закипит на яростном огне, убавляй угли и томи на малом жару, пока бульон не станет белым, как парное молоко. И лишь в самый последний момент, когда рыбный сок отдаст всю свою силу, в котел бросают белый творог или, как сегодня, целую охапку сочной луговой зелени. Едва трава обмякнет и пустит аромат, снимай котел с очага и подавай на стол.

Марта, которая за последние дни наловчилась варить карасей, взялась за новое блюдо с уверенностью заправского повара. Глупой она никогда не была, просто в старом доме её никто не учил готовить на свой лад, а теперь, когда рядом крутилась привередливая дочка и то и дело подавала дельные советы, у нее от разу к разу выходило всё лучше. По крайней мере, сама Марта была твердо уверена, что её стряпня теперь ничуть не уступает блюдам свекрови Гертруды или крикливых невесток.

Вот только сейчас сердце Марты сжималось от глухой тревоги. Ей еще отродясь не доводилось видеть, чтобы благородную рыбу варили с сорной травой... да что там, с откровенным свиным кормом! В их деревне рыбу либо жарили до черной корочки с солью, либо варили из нее пустой бульон. Даже творожный сыр в котел никто, кроме них, не догадывался добавлять, их караси с сыром и так уже стали притчей среди соседей. Белый сыр – ладно, он хотя бы по вкусу и плотности напоминает нежное мясо, с этим можно смириться. Но варить рыбу со свиной травой? Что это вообще за чудная похлебка? Будет ли это хоть капельку съедобно?

Марта долго мучилась сомнениями и в конце концов решилась на поступок, какого не совершала за всю свою замужнюю жизнь. Оглядевшись, словно воровка, она, точь-в-точь как её дочка Ильза, аккуратно зачерпнула краем деревянной лопатки капельку горячего бульона из котла и поднесла к губам, чтобы снять пробу.

«Три куска сырыми съест, три пока варится, да еще три ни то ни сё» – так пелось в старинной деревенской песенке, в которой крестьяне высмеивали прожорливых и нерадивых невест у очага, что так и норовили стащить лучший кусок из общего котла до обеда. В эти суровые времена, когда зерна вечно не хватало, прослыть лакомкой и «кухонной воровкой» было худшим позором для замужней женщины. Поэтому здешние хозяйки всегда готовили вслепую, полагаясь лишь на чутье и привычный вес руки, никогда не притрагиваясь к недожаренной еде.

Но стоило лишь капле этого отвара коснуться кончика языка Марты, как мир для нее перевернулся. Аромат был настолько утонченным, глубоким и неземным, что женщина невольно зажмурила глаза, а все её чувства вмиг сосредоточились в одной этой сочной точке. Это не имело ничего общего с той приторной, тяжелой сладостью жирного свиного жаркого, которым её угощали несколько лет назад на празднике в доме старосты. Рыбный бульон подарил Марте такое ощущение свежести и полноты, какого она не знала за все свои тридцать лет. У простой крестьянки не нашлось бы мудрых слов, чтобы описать это кулинарное великолепие, поэтому она выдохнула единственное слово, которым здешние люди окрестили всё самое прекрасное и утонченное: – Неземное... Чистое блаженство! Раньше Марта частенько слышала от заезжих торговцев, что в городских трактирах подают блюда, вкус которых «неземной и легкий, словно дыхание ангела». Она лишь головой качала, не понимая, каково это на вкус. Но в эту минуту Марта поняла: истинное блаженство это когда свиная трава томится в одном котле с речной «куриной грудкой».

Как и следовало ожидать, за полуденным обедом миска с окунем и люцерной мгновенно покорила каждого, кто сидел за столом. Об Ильзе и говорить нечего, она мысленно преклонялась перед этим вкусом уже вторую жизнь подряд. Марта тоже пребывала в немом восторге, словно лично прикоснулась к тайнам райских садов.

Молодой Кристиан орудовал деревянной ложкой без устали: он так резво отправлял в рот сочную зелень, что хруст стоял на всю летнюю кухню, прожорливый боров у корыта и тот уступил бы ему в скорости. Его старший брат Фридрих изо всех сил старался сохранять степенный вид, как и подобает будущему старосте, чинно отправлял в рот то ложку каши, то щепотку травы. Однако, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить, что за один раз он подцеплял своими палочками столько люцерны, сколько в обычные дни ему хватило бы на три добрых глотка.

И лишь Ганс-Старший проявил истинную сыновнюю почтительность. Едва проглотив первый кусок нежного рыбного мяса, он повернулся к жене: – Марта, отец ведь третий день лежит в лихорадке, у него во рту, почитай, всё пересохло, никакого вкуса к еде нет. Коль у нас в котле еще осталось это варево, налей-ка добрую чашу да отнеси старику.

Раз муж велел, Марта спорить не стала и согласно закивала, почитать свекра было её прямым долгом и она делом была готова поддержать супруга. Она прошла к очагу и приподняла тяжелую деревянную крышку. В котле оставалось еще добрых пол-объема сочной похлебки, спасибо Ильзе, которая так сильно любила тушеную люцерну, что при варке бахнула в котел целую корзину зелени с верхом. Марта аккуратно достала со дна второго окуня, которого изначально приберегала на ужин, переложила его в глубокую глиняную миску, доверху залила густым белым бульоном с травой, а сверху плотно прикрыла плоским блюдом, чтобы подольше сберечь живительное тепло.

Ильза, сидевшая за столом, тут же поднялась с места: – Матушка, давайте я пойду вместе с тобой! Девочка прекрасно помнила, как её мать в старом доме вечно терпела обиды от свекрови и двух теток, да и со старым дедом Ландбертом у нее никогда не клеился разговор. Оставлять мать одну перед этим змеиным гнездом ей не хотелось.

Ганс-Старший, не заподозрив в словах дочери никакого скрытого смысла, лишь благодушно кивнул, отпуская её. И только сидевший во главе стола Фридрих в очередной раз мысленно подивился уму своей маленькой кузины. Парень зауважал девчушку еще сильнее: «Надо же, какая сметливая и заботливая дочь растет у дяди Ганса! Она ведь идет не ради деда, она идет мать свою в обиду не дать!»

Когда Марта и Ильза переступили порог старой усадьбы, там как раз звенели ложками, вся большая семья собралась в главной горнице за обеденным столом, а старая Гертруда как раз чинно делила скудную овсяную кашу по мискам. При появлении старшей невестки и внучки ни одна живая душа в комнате даже не шелохнулась, никто не поднялся навстречу и не проронил слова приветствия. Марта, впрочем, за долгие годы привыкла к такому безразличию и покорно скользнула к столу.

– Батюшка, матушка... – тихо позвала она. Почувствовав, как добрый десяток тяжелых, колючих взглядов сородичей одновременно скрестился на её фигуре, бедная женщина вмиг растерялась. Её давний страх перед этой суровой родней накатил с новой силой и у нее перехватило дыхание, так что она не смогла вымолвить больше ни единого слова.

«Ну и ну, матушка у меня и впрямь робкая, как беззащитная овечка!» – мысленно покачала головой Ильза. Однако сама девочка медлить не стала: с лучезарной улыбкой, благонравно и чинно, точно важный городской бургомистр на приеме у заграничных послов, она поочередно поклонилась и поприветствовала каждого, кто сидел в горнице, – дедушку, бабушку, дядьев, теток, а также всех своих многочисленных кузенов и кузин.

Дождавшись, когда удивленные сородичи до единого уставились на нее, Ильза звонко и отчетливо произнесла: – Дедушка, как ваше драгоценное здоровье? Полегчало ли вам? – Как только батюшка с матушкой в прошлый раз проведали вас и увидели, что вы занемогли, у них с тех пор душа была не на месте, всё о вас сокрушались. – И надо же случиться такой удаче, матушке сегодня на рынке попался свежайший окунь! Она со всех ног припустила к домашнему очагу, чтобы приготовить его для вас. – Отведайте, дедушка, пока горячий!

С этими словами Ильза незаметно, но крепко ущипнула Марту за локоть. Опешившая от такой бойкости дочь женщина наконец очнулась от оцепенения, торопливо вытащила из корзины глиняную миску, прикрытую плоским блюдом и с поклоном передала её старой Гертруде, которая как раз раздавала кашу.

Мачеха приняла подношение и как бы невзначай спросила: – Сама, что ль, состряпала? Марта лишь робко и скованно кивнула в ответ.

Гертруда прекрасно знала, что старшая невестка у очага изысками никогда не блистала, а потому особого значения её стряпне не придала. Повернувшись к старому Ландберту, она примирительно улыбнулась: – Ну, раз уж сын с невесткой принесли от чистого сердца, отведай хоть малую толику, старик.

Ландберт согласно кивнул. Гертруда водрузила миску прямо перед мужем и аккуратно сняла верхнее блюдо. – Речной окунь... Постой, а это что еще за трава такая зеленая? Увидав, что в миске плавает лишь простая луговая зелень да куски бледной рыбы и нет даже привычной густой подливы из бобового сусла, мачеха мысленно скривилась от презрения: «Тоже мне, нашли диковинку, не поленились ведь тащить такую бедность в приличный дом!»

Старик Ландберт из-за хвори уже несколько дней совсем потерял аппетит и еда казалась ему пресной, как речной песок. Чтобы хоть как-то порадовать отца, второй сын, Ганс-Средний, накануне специально ездил в вольный город и купил там добрый кусок свинины, из которой Гертруда приготовила жирное жаркое в темном сусле. Но поскольку домашняя закваска у них была собственного приготовения и не давала такого глубокого и красивого янтарного цвета, как дорогие городские соусы, её жаркое вышло блеклым, желтовато-белым и на вид довольно неказистым. К тому же Гертруда по старой привычке побоялась передержать мясо на огне и зажарила его лишь до полуготовности. Ландберт бросил взгляд на эту жирную свинину и его враз замутило, есть такое совершенно не хотелось.

Зато стоявшая рядышком похлебка из окуня с люцерной манила глаз: бульон был белым и густым, как свежие сливки, а листочки зелени сияли первозданной лесной свежестью, обещая долгожданную прохладу. Старик без колебаний протянул ложку к рыбной миске, пригубил... да так и застыл, не в силах оторваться, уплетая угощение за обе щеки.

Увидев, что старик, который последние дни едва дышал и воротил нос от любой еды, вдруг обрел такой завидный аппетит, Гертруда невольно удивилась. Она сама взяла ложку, зачерпнула каплю бульона на пробу и вмиг остолбенела: «Святая дева... Когда же эта тихоня из гор успела обучиться такому поварскому искусству?»

Младший сын, Ганс-Младший, бывший с детства любимчиком в доме, увидав, как отец в мгновение ока умял целую пайку овсянки с этой юшкой, не выдержал. Он бесцеремонно запустил свою ложку в дедову миску, отправил в рот добрую горсть зелени и восторженно завопил на всю горницу: – Вкусно-то как! Настоящее объедение! – Что это за чудо-трава такая, от которой язык проглотить можно? —Невестка Марта!

Марта, услышав, как высокомерный деверь впервые в жизни уважительно назвал её невесткой, окончательно растерялась. Она как раз мучительно соображала, как бы помягче объяснить благородному семейству, что они только что с аппетитом сожрали обычный свиной корм, как вдруг её опередила ушлая дочурка. – Дядя Ганс, – с самым невинным видом пропела Ильза, – эта зелень зовется травой Согласия!

– Травой Согласия? – переспросил удивленный Младший. Да что там говорить, даже старый Ландберт, который почитал себя лучшим знатоком здешних полей и пашен, о таком имени слыхом не слыхивал.

– Ну конечно! – Ильза развела ручонками, словно объясняла самую очевидную истину на свете. – Поглядите сами: на каждом стебельке этой травы рядышком растут три зеленых сердечка. И эти три малых сердечка вместе образуют одно большое, крепкое сердце. – Разве это не означает, что три разных помысла сливаются в одно единое согласие? Оттого в народе её и прозвали – трава Согласия!

После слов девочки до всех присутствующих в горнице наконец дошло: «Тьфу ты, пропасть! Да это ж обычная люцерна сорная!» Однако красивые слова Ильзы о «трех сердцах, слитых в едином согласии» заставили старого Ландберта глубоко задуматься. Сердце старика, измученное недавними раздорами между сыновьями, дрогнуло, и он громогласно и радостно провозгласил: – Хорошо сказано! Славно! Трава Согласия – истинно так! – Старуха, – окликнул он притихшую Гертруду, – ну-ка, раздели эту траву Согласия между всеми нашими внуками в горнице. – Пусть и малые ребятишки отведают этого чудесного угощения из речного окуня и травы Согласия.

– Дедушка, – звонко перебила его Ильза, – но ведь этот окунь в наших краях зовется речной курицей, а рыба на рыночном привозе, это всегда к избытку и богатству! – Стало быть, это блюдо приносит дому не просто мир, а сулит великое Согласие, Богатство и Божественный Избыток!

– Истинно так, дочка, истинно! – Ландберт от души, раскатисто рассмеялся, и с его лица впервые за многие дни сошла болезненная бледность. – Да будет в нашем доме Согласие и Избыток!

Гертруда, глядя на то, как маленькая Ильза всего парой ловких фраз сумела вернуть старику доброе расположение духа и вернуть в дом улыбки, впервые по-настоящему внимательно вгляделась в свою внучку, которую прежде никогда не замечала. Девочка была бела и нежна лицом, точь-в-точь как свежее творожное суфле. На её круглом личике сияли два угольно-черных, смышленых глаза, тонкие бровки были аккуратно очерчены, а кончик носа и уголки губ были задорно приподняты вверх, отчего весь её облик буквально лучился радостью, заставляя любого встречного невольно улыбаться в ответ.

Мачеха скользнула взглядом по её волосам: косы были заплетены гладко, волосок к волоску, без единого изъяна. Летнее холщовое платьице и штанишки хоть и были из полуобносков, но сияли такой белизной, словно их только что достали из сундука знатного господина. На ногах у девочки красовались чистые башмаки, а пальчики, видневшиеся из-под ремешков, были такими чистыми, круглыми и ухоженными, какими они отродясь не бывали у простых деревенских замарашек. «Надо же, – изумилась про себя Гертруда, – как невообразимо чисто и опрятно прибран этот ребенок!»

Тут старуха перевела взгляд на Марту: передник у той был насквозь мокрым от речной воды, волосы растрепались и прилипли от пота ко лбу, а сама она выглядела такой же усталой и неухоженной, как и во все прежние годы работы на усадьбе. Гертруда подозрительно прищурилась: «И как только у такой недотепы могла уродиться столь утонченная дочь? Чудеса, да и только».

Отсмеявшись, старый Ландберт повернулся к старшей невестке и важно произнес: – Марта, кулинарный дар у тебя, как я погляжу, отменный! На славу похлебка удалась. – Да и дочку Ильзу ты воспитала на диво разумной, добрая мать!

Впервые в жизни услышав столь высокую похвалу из уст строгого свекра, Марта застыла на месте, а всё её существо наполнилось таким неистовым ликованием и благоговением, какое в былые времена можно было увидеть разве что на лицах самых преданных паломников, сподобившихся личной аудиенции у самого Папы Римского.