Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 26. Деревенские жители в большом городе

Удерживая за пазухой невероятное богатство – шестьдесят серебряных солидов! – Ганс-Старший выходил из ворот «Трактира Четырех Морей» точно во сне. Подумать только: кувшин паштета из обычных болотных клешней, перетопленных со свиным салом, ушел за целых десять серебряных! И ведь нашлись же люди, что выложили такие деньги разом, да еще спорили, кому достанется! Мир этих городских господ был для простого крестьянина полной, немыслимой загадкой.

Впрочем, какое ему дело до их чудачеств? Ганс-Старший крепко прижал локтем корзину, где на самом дне, укрытые под мешком с сухими лепешками и бадейкой для воды, покоились тяжелые слитки: как ни крути, а серебро теперь его!

Помня о богатстве, Ганс первым делом свернул на торговую улицу и вместе с дочкой впервые в жизни переступил порог городской меняльной лавки «Вечный Урожай».

– Деньги обменять надобно, – степенно молвил Ганс-Старший, стараясь в точности повторять движения стоявшего впереди зажиточного купца. Он выложил один серебряный слиток на высокую дубовую стойку.

Сидевший за конторкой приказчик сноровисто подхватил металл, перевернул его клеймом вверх и зычно прокричал на всю лавку: – Слиток литого серебра в пять унций, чекана весеннего сезона из ведомства «Вечного Урожая», одна штука! – К выдаче четыре связки мелкой монеты, да еще девять сотен и пятьдесят медных грошей!

Видя, что серебро из рук трактирщика без лишних вопросов приняли в главной меняльной лавке, Ганс-Старший облегченно перевел дух: по крайней мере, эта бездонная гора меди – чистая правда.

Опасаясь привлечь к себе лишнее внимание городских пройдох, хозяин не стал менять остальные слитки. К тому же за каждый обмен лавка забирала себе малую пошлину в пятьдесят грошей и у Ганса от такой растраты сердце кровью обливалось. Забрав тяжелые связки, он поспешно вывел Ильзу на улицу.

Первым делом они направились к мясным рядам. В городе было всего четыре крупные мясные лавки и Гансу пришлось обойти их все до единой, забирая в каждой по три фунта чистого свиного сала, пока в его мешке не скопилось добрых двенадцать фунтов сырья. В те времена домашний скот держали на вольном подножном корму, свиньи много бегали по перелескам и оттого были поджарыми, а чистого сала давали совсем немного. Одна лавка за день забивала от силы две-три головы, так что ради хорошего запаса жира крестьянину пришлось знатно потоптать сапоги по рынку.

Пока они кружили между мясными рядами, дорога вывела их к широким дверям ткацкой лавки. Ганс-Старший взглянул на тяжелую вывеску и вспомнил, что его Марта ткать на станке не умеет, а значит, отныне всю одежду для дома им придется покупать за звонкую монету. Недолго думая, он поправил коромысло и вошел внутрь, неся Ильзу в её корзине.

Вся передняя часть лавки была занята длинным прилавком из темного дерева, за которым тянулись высокие полки. На них в два яруса, плотно прижавшись друг к другу, стояли тяжелые рулоны готового сукна.

По городскому обычаю, покупатели оставались по одну сторону прилавка, а молодые лавочники по другую. Две стороны вели неторопливый торг, после чего парень за стойкой, повинуясь воле гостя, стаскивал тяжелые свитки, разворачивал ткань для осмотра, мерил её деревянным локтем, отрезал кусок большими секачами и подсчитывал убыток.

Для маленькой Ильзы всё здесь было в диковинку. В прежней жизни ей ни разу не доводилось бывать в старинных мануфактурах – одежду-то покупали готовой, в ярких пакетах, да и в этом мире она выбралась в город впервые.

Завидев крепкого крестьянина с широкими корзинами, к ним тут же поспешил круглолицый паренек-подавальщик с приветливой улыбкой: – Почтенный хозяин, добро пожаловать! Сюда, прошу вас. – Что подбирать изволите? Желаете ли взглянуть на наше простое холщевое сукно или вас интересует тонкое выбеленное полотно?

Ганс-Старший за свою жизнь носил лишь грубую одежду домашней выделки, которую ткали бабы в большой усадьбе, и разницы между городскими тканями не знал. Но чувствуя, как за пазухой приятно давят тяжелые слитки, он ничуть не оробел и веско молвил: – Достань-ка мне по целому рулону и того, и другого, я сам погляжу.

– Будет исполнено, хозяин! – весело отозвался парень и мигом выкатил на прилавок два тяжелых свитка: один – серо-бурого оттенка, другой – нежного, водянисто-красного цвета. – Извольте взглянуть! Этот бурый холст – грубый, прочный, для верхней рабочей одежи лучше не сыщешь: и сносу ему не будет, и грязь болотная не видна. – А вот это нежное сукно – настоящая тонкая бязь, её везут прямиком из столичного округа! Поглядите, какая нить тонкая, как ласково к руке ложится. Ежели вашей юной барышне на праздничное платье пустить – первой красавицей на селе станет!

Ганс пощупал бурый холст: на ощупь он был точь-в-точь как его собственный кафтан, и крестьянин понял, что здешнее «простое сукно» – это та же самая ткань, которую ткали у них в деревне. Зато когда он провел ладонью по водянисто-красной бязи, сердце его дрогнуло: ткань была мягкой, гладкой, словно пух, и приятно холодила пальцы. Он невольно спросил: – И почем же будет это тонкое полотно?

– За один локоть просим двадцать два медных гроша, а за целый рулон отдадим за две серебряные монеты.

Цена кусалась – тонкая ткань стоила больше чем вдвое против обычной. Ганс знал, что бабы в усадьбе отдавали свои домашние свитки перекупщикам всего по одной серебряной за штуку. Он перевел взгляд на темный рулон: – А за простой холст что просите? Лавочник: – Простой холст – по пятнадцать грошей за локоть, а за весь свиток возьмем одну серебряную монету да две сотни меди.

В одном рулоне было ровно сто локтей ткани, и брать целиком, спору нет, выходило выгоднее. Однако Ганс-Старший прикинул в уме: здешний простой холст обходился на целых две сотни грошей дороже, чем тот, что ткали деревенские бабы у домашнего очага.

Заметив, что покупатель колеблется, круглолицый паренек сноровисто развернул бурый рулон на добрых пять-шесть локтей, пустив ткань красивой волной по прилавку: – Вы только поглядите, почтенный хозяин, какая краска! Наш красильщик дела своего мастер, цвет глубокий, прочный. В отличие от домашней деревенской варки, наша одежа после первой же стирки не полиняет и серыми пятнами не пойдет.

Услышав про прочную краску, Ганс-Старший дрогнул. К тому же в кармане у него звенело свежее богатство, а потому он решительно кивнул: бурый рулон он забирает.

Видя, что сделка совершена, лавочник сделался еще ласковее: – Почтенный хозяин, неужто не порадуете куском цветной бязи вашу маленькую барышню?

Ганс-Старший опустил глаза и посмотрел на Ильзу, которая к этому времени уже выбралась из своей корзины, уцепилась ручонками за край высокого прилавка и, привстав на цыпочки, со всевозможным прилежанием вытягивала шею, заглядывая внутрь лавки. Взгляд отца потеплел: его дочка за все свои шесть лет еще ни разу не носила яркой, цветной одежды. Была не была, сегодня он купит целый свиток! – Ладно, – обернулся Ганс к парню за стойкой. – Давай и рулон этой твоей тонкой бязи, гулять так гулять.

Лавочник аж расплылся в широкой улыбке. Обычно деревенские мужики, коли и забредали за тонким сукном, брали от силы локоть-другой – девке на ленты да на воротник. Кто бы мог подумать, что этот простой с виду крестьянин с коромыслом заберет целый свиток разом! Не зря старый мастер в лавке говаривал:«По одежке гостя не суди, встречай каждого с поклоном – и кошель твой никогда не опустеет».

Впрочем, лавочник ошибся в своих мыслях. Ганс-Старший впервые в жизни покупал ткань на городском рынке: хоть он и слышал слова парня про продажу в розницу по локтям, в его упрямой крестьянской голове просто не было такой мерки – коли брать вещь в дом, так брать целым рулоном!

Пока взрослые считали деньги, Ильза, вдоволь наглядевшись на полки, наконец выбрала то, что было нужно ей самой. – Батюшка! – девчушка изо всех сил дернула отца за край кафтана, указывая пальчиком на дальний угол. – Купи мне еще вон того сукна, темно-синего! Я хочу, чтоб матушка сделала мне из него настоящий полог для кровати!

Как только Ильза упомянула полог, Ганс-Старший тут же вспомнил: в их доме лишь одна старая, изъеденная временем москитная сетка. – Ладно, – тут же отозвался он, обращаясь к лавочнику: – Потрудись отмерить нам еще и этого синего холста.

Лавочник, видя, что гость разошелся не на шутку, сделался еще услужливее: – Почтенный хозяин, коли на полог берете, лучше возьмите вот эту «летнюю» ткань. Она куда легче и дышит лучше, в жару под ней не задохнетесь. – А ту тонкую бязь, что барышня присмотрела, лучше пустить на верхнюю одежду да на постельное белье, в самый раз будет.

После слов лавочника Ганс вспомнил, что в доме у них всего одна постель на всех. – Хорошо, и того, и другого бери! – решительно кивнул он. – И в придачу – две ватных перины. – Будет сделано! – лавочник сноровисто закидывал товары в узлы и щебетал: – У вас глаз – алмаз, господин! – Из этой красной бязи выйдет дивное одеяло, а синяя – на подкладку пойдет, красота неописуемая! – А из остатков «летней» ткани на полог еще и на два полных кафтана останется – и вам, и вашей юной барышне на обновки хватит.

Ильза, услышав, что отец с ней будут при обновках, а матушка Марта – нет, тут же дернула отца за рукав: – Батюшка, матушке тоже купи красивую ткань на платье! Лавочник тут же подхватил: – Дочка-то у вас какая почтительная!

Эта похвала Илье была для Ганса слаще меда – куда приятнее, чем когда хвалили его самого. Он одобрительно похлопал дочку по плечу: – И то верно, дочка у меня самая заботливая. Выбирай сама, какую ткань для матушки взять. Ильза, долго не думая, выбрала для Марты рулон темно-красной, благородной бязи.

Когда пришло время платить, счет вышел немалый: простой холст – тысяча двести грошей, три рулона бязи – шесть тысяч, «летняя» ткань – восемьсот пятьдесят, да два тюка ваты – еще пятьсот. Всего вышло восемь тысяч пятьсот пятьдесят грошей, что составляло почти девять серебряных монет! Ганс-Старший, вздыхая о том, как дорого обходится жизнь в городе, достал из корзины два тяжелых серебряных слитка.

Видя, как простой крестьянин легко расплачивается серебром, лавочник внутри себя лишь диву давался: недаром хозяин наказывал в этом сезоне обходиться с деревенскими не хуже, чем с городскими господами. Видать, слухи верны – те, что торгуют барбарисом, озолотились по-настоящему.

Забрав сдачу в одну связку да четыреста пятьдесят грошей, Ганс-Старший наконец успокоился, серебро в его кармане было настоящим. Поскольку вещей набралось видимо-невидимо, Ганс оставил узлы на хранение в лавке, решив сперва нанят упряжку.

По соседству с извозчиками располагалась мебельная лавка. У самого входа стояли новенькие, сверкающие свежим красным лаком ночные горшки. Ильза тут же уцепилась за край прилавка и потребовала у отца купить сразу три штуки: два ей лично, и один – матушке. Тогда у них всегда будет сменный запас, чтобы пока один стоит в комнате, другие грелись на солнышке, дезинфицируясь от нечистот. Ганс-Старший решил, что дочка просит горшки в каждую комнату, и спорить не стал. Когда лавочник назвал цену в двести грошей за штуку, он даже бровью не повел: – Заверни три!

Лавочник, хоть и удивился, что деревенскому мужику нужно столько горшков разом, вопросы задавать не стал – может, он кому-то в подарок берет. Пока парень упаковывал товар, Ильза потянула отца дальше: – Батюшка, купи мне еще низкий столик! Ганс засмотрелся на красный лак, но тут его взгляд приковало нечто более внушительное: длинный резной стол, установленный на два массивных пятидверных комода. На такой можно было поставить и еду, и родовые вещи, под ним нашлось бы место для восьмиугольного стола, а в комодах – для хранения драгоценного сахара и печенья. Ганс смотрел на это великолепие и представлял, как пустоватая гостиная в его доме в один миг превратится в достойную залу.

– И почем же этот стол? – спросил он. – Три серебряных, господин! – ответил лавочник. Ганс прикинул: дороговато. Его отцу в деревне такой стоил всего двести грошей, правда, дерево своё было... Лавочник же, видя сомнение в глазах клиента, тут же завел песню про лакировку, сквозь которую видно отражение, да про редкое «красное дерево», которое само по себе пахнет и отпугивает всякого червяка. Ганс сунул нос в открытый ящик – и правда, потянуло тонким, дорогим ароматом.

– Батюшка, батюшка! – звала его Ильза из глубины лавки. Ганс обернулся и увидел, что дочка забралась на кровать с резными столбиками. – Купи мне эту кровать, я такую хочу! – закричала девочка. Ильза давно мечтала спать на деревянной кровати. Зимой-то шкаф-кровать была хороша, а вот летом – душно, ни малейшего ветерка. Домашная кровать была узка – всего два фута, Ильза с нее то и дело падала.

Лавочник тут же подсуетился: – Ваша барышня знатоком оказалась! Это кровать из той же партии красного дерева. Пять серебряных монет. Пять серебряных! Ганс подумал, что за эти деньги можно было выстроить полноценный новый дом. Но когда Ильза, обхватив его за ногу, жалобно заглянула в глаза и пообещала, что вырастет и будет зарабатывать, чтобы содержать отца, сердце его дрогнуло. «В конце концов, – подумал Ганс, – деньги-то эти заработала она сама: это она крабов чистила, она пасту продавала. Если бы не она, я бы выручил от силы шесть серебряных за всё про всё, а так – целых шестьдесят!»

Ганс-Старший решил, что даже если «потерять» эти пятьдесят монет, они всё равно останутся в выигрыше. И пошло-поехало: купили кровать (пять серебряных), стол (три серебряных), столик для шкафа-кровати (пятьсот грошей), горшки (шестьсот грошей), в придачу два платяных шкафа (восемь серебряных), комод (один серебряный), восьмиугольный стол и четыре стула (три серебряных). В один присест Ганс выложил двадцать одну серебряную монету и одну связку грошей.

Хозяин лавки, видя такой куш, вышел лично и в подарок добавил к кровати два ковра. Поскольку груза вышло на три повозки, Гансу даже не пришлось нанимать извозчика – лавка сама всё доставит по адресу. И по пути из города как раз заберут купленные ткани. Идеально!

Когда они вернулись домой, на больших воротах висел замок. Ганс-Старший окинул взглядом небосвод и сразу понял, что Марты дома нет – верно, ушла в предгорья собирать лесной барбарис.

Он достал из-за пазухи ключ, отпер замок и велел парням с повозки заносить добро в дом. До этого дня Ганс жил в полнейшей бедности и во всей главной зале из мебели стоял лишь один старый обеденный стол, так что и прибирать-то особо было нечего.

Четверо сопровождавших повозки работников оказались малыми тертыми и сноровистыми: в один миг они дружно подхватили тяжелые части, принялись за сборку да расстановку и не успели хозяева опомниться, как вся мебель встала по своим местам.

Когда телеги и работники скрылись за поворотом, Ганс-Старший еще раз окинул взором свою главную залу: длинный резной стол у стены, обеденный гарнитур со стульями – всё сияло сочным, глубоким багрянцем, словно праздничный зал в княжеском тереме. В комнатке Ильзы тоже красовались новенькие вещи из красного дерева: низкий столик, комоды, платяной шкаф, статная кровать со столбиками и даже лакированный ночной горшок. Куда ни кинь взгляд – всё так и пылало благородным красным цветом, создавая в доме небывалый уют и радость.

Налюбовавшись девичьей светелкой, Ганс зашел в собственную опочивальню. Он обвел взглядом старый, потрескавшийся столик, покосившийся сундучок и видавший виды дубовый ларь Марты. Среди этого убожества новый платяной шкаф из красного дерева высился точно благородный рыцарь среди нищих, и этот контраст прямо-таки резал Гансу глаза.

«Ежели мы еще раз раздобудем монету, – подумал Ганс-Старший, – надо будет непременно и в нашей горнице сменить всё это старье на добрый гарнитур».

Глава 27. Предпраздничные хлопоты и заботы о дарах

Марта по привычке зашла в усадьбу через заднюю калитку, сгибаясь под тяжестью плетеного короба, доверху набитого спелым барбарисом. Едва ступив на порог, она увидела, что дверь, ведущая из залы во внутренний двор, распахнута настежь. Сердце её радостно екнуло: значит, Ганс с дочкой воротились из города.

– Ну как, хозяин? Удалось ли продать припас? – даже не скинув с плеч тяжелый короб, Марта поспешила в главную залу, сгорая от нетерпения. Но стоило ей переступить порог, как глаза её едва не ослепли от густого, праздничного блеска новой мебели.

Марта замерла, а затем несмело провела ладонью по спинке резного стула. Лак на нем лежал такой ровной, зеркальной гладью, что превосходил даже то знаменитое приданое, которое староста выделил своей любимой дочери на свадьбу. Дерево было не просто гладким, но на диво тяжелым и плотным – такого добротного лака Марте за всю свою жизнь видеть не доводилось.

– Господи... Это ж сколько серебра за такую красоту отдать пришлось? – вслух пробормотала она, озираясь по сторонам.

Ганс-Старший, услышав голос жены, вошел в залу и с улыбкой отозвался: – Весь этот гарнитур для залы, стол со стульями да пара комодов, обошелся нам ровно в шесть серебряных монет.

Шесть серебряных монет! У Марты от этих слов голова пошла кругом, и она растерянно переспросила: – Сколько-сколько ты отдал? – Шесть монет, – Ганс прекрасно понимал растерянность жены, ведь он и сам до сих пор до конца не верил, что выложил больше двух десятков серебряных за один день. Он терпеливо пояснил: – Длинный стол с нижними шкафами потянул на три монеты, и обеденный гарнитур со стульями тоже три. Вот шесть серебряных за главную залу и вышло.

И впрямь шесть монет! У Марты подкосились ноги, и она, переведя дух, тихо спросила: – Батюшка, да откуда ж в нашем доме такие немыслимые деньги взялись, чтоб мебель городскую покупать? – Пойдем в горницу, я тебе всё поведаю, – Ганс увлек жену за собой, плотно притворил дверь и в подробностях рассказал, как их маленькая Ильза умудрилась сбыть паштет из болотных крабов по невиданной цене – целых десять серебряных за кувшин! А после достал из-за пазухи оставшиеся шесть тяжелых слитков снежного серебра и вложил их в ладони изумленной супруги.

Подумав мгновение, Ганс-Старший строго добавил: – Слушай меня, жена. Нашему брату-крестьянину редко удается скопить благородный металл. Это серебро мы прибережем на черный день, спрячь его понадежнее и без крайней нужды не трогай.

«Сам за полдня спустил половину нежданного богатства, а теперь меня бережливости учит!» – мысленно усмехнулась Марта, но вслух перечить мужу не стала и лишь покорно кивнула.

Спрятав слитки в самый дальний угол, Марта с великим трепетом перебрала разложенные на кровати мягкие ватные перины и рулоны ярких тканей, после чего поспешила в светелку к дочери, дабы осмотреть её обновки. Теперь, когда она знала цену вещам, вид девичьей комнаты, обстановка которой обошлась в целых семнадцать серебряных монет (дороже, чем стоила постройка всей их новой крестьянской усадьбы!), вызывал в сердце матери лишь бесконечную, окрыляющую гордость.

«Надо же, какая у меня дочка умница растет, – с восторгом думала Марта. – Совсем еще малютка, а уже сама себе такое княжеское приданое заработала!» Не то что она сама в свое время: уходила из родительского дома без гроша за душой, унося лишь холщовый узелок да один старый ночной горшок, из-за чего мачеха Гертруда и снохи в большой усадьбе долгие годы смотрели на неё свысока и попрекали каждым куском.

Вспомнив обо всех обидах и колкостях, что ей пришлось безмолвно сносить за эти годы от родичей, Марта с сердцем сплюнула в сторону: «Тьфу на вас! Ну и что с того, что вы все сыновей понарожали? Теперь вон сами к моей дочке за советом бегаете, как бы монету на барбарисе заработать. Одна моя девочка стоит всех ваших сыновей и дочерей вместе взятых!» Жаль только, высказать всё это в лицо золовкам Марта не могла, а потому лишь молча тешила душу этими мыслями.

Вернувшись в свою комнату, Марта достала из старого дубового ларя две серебряные монеты и переложила их в отдельный потайной шкатулок. Отныне она твердо решила: с каждого заработка она будет откладывать серебро на свадьбу дочери. Её Ильза должна покинуть родительский дом с таким почетом и блеском, чтобы ни одна девка во всей округе и сравниться с ней не смела!

Маленькая Ильза об этих материнских планах даже не догадывалась. В этот самый момент она, обливаясь потом, усердно терла жесткой щеткой подаренные ковры. «До чего же неудобно жить без водопровода! – ворчала девочка, оттирая волокна. – Каждую каплю воды батюшке приходится на собственных плечах из колодца тащить, надо экономить... Но ведь коли ковер как следует не отмыть, как на нее ложиться-то? Нельзя так». Ильза в сердцах бросила щетку, выбежала во двор и перегородила дорогу Гансу-Старшему, который как раз подхватил пустой короб и собирался идти на канавы за новой партией болотных крабов.

– Батюшка! – звонко обратилась к нему Ильза. – А давай у нас на подворье собственный колодец выкопаем? Носить воду издалека сплошная мука, никакого присеста нет. – Ладно! – в этот раз Ганс согласился без лишних споров. – Вот минует Праздник Осени, начнем копать погреба под новый урожай, тогда и позовем мастеров, пускай заодно и колодец нам обустроят.

Семья у них была небольшой, рабочих рук для носки воды пока хватало, а сейчас каждый погожий день был на счету, нужно было ловить крабов. Ганс знал, что как только наступит первый осенний месяц, эти членистоногие твари попрячутся глубоко в ил, и до самой весны их будет не сыскать.

Ильза быстро прикинула в уме: сегодня пятое число восьмого месяца, до главного осеннего праздника, что приходится на пятнадцатый день, осталось всего декада. Десять дней она вполне могла потерпеть.

К вечеру, когда в доме зажгли масляный светильник, Марта решила засесть за шитье, ей не терпелось поскорее скроить для Ильзы новый синий полог. Она аккуратно разложила ткань на столе, потянулась к ларю и вдруг всплеснула руками: больших ножниц-то в комнате не оказалося! Их давеча забрала Ильза, чтобы срезать клешни у крабов в главной зале.

Поскольку с пологом дело встало, Марта тоже вышла в залу и принялась помогать семье потрошить крабовые панцири. Ганс-Старший удивился, увидев жену, и вскользь спросил, отчего она бросила шитье. Марта в сердцах пожаловалась на отсутствие вторых ножниц.

Ганс-Старший немного подумал и рассудил: – Коли так, завтра я снова держу путь в город. Куплю тебе новые ножницы, а заодно отправлю через почтовый тракт праздничные дары к Осеннему дню для твоего брата и для моих родичей в дальних селениях.

На Праздник Осени Ганс по обычаю обязан был засвидетельствовать почтение своему отцу Ландберту, главе рода, а также второму дяде. С ними-то всё было просто, жили в той же деревне, занести гостинец можно в любой час. Но вот родной дядя Ганса жил в селении Зеленый Камыш за добрых шестьдесят км отсюда, а родня Марты и вовсе обустроилась в лесной глухомани, в восьмидесяти км пути. В такие дальние края самому ходить недосуг, оттого припасы обычно переводили в звонкую монету и отправляли через придорожную почтовую станцию.

Вчера из-за кутерьмы с городскими покупками Ганс совершенно позабыл об этом важном долге. В прежние годы, когда Ганс-Старший еще не отделился от большого дома, старый Ландберт всегда давал ему на праздничный дар дяде триста медных грошей, ровно столько, сколько стоили добрый кувшин хмельного отвара, пара вяленых рыбин, кусок соленого окорока и фунт белого сахара, коими одаривали родню мачехи. Но поскольку за доставку почтовая станция забирала целых пятьдесят грошей пошлины, дальний дядя каждый раз получал чистыми лишь двести пятьдесят.

Однако позже, когда младшую сестру Ганса, круглолицую Анну, просватали за двоюродного брата из того самого села Зеленый Камыш, мачеха тут же объявила: мол, раз их усадьба посылает дар дяде, а молодая Анна должна слать отдарок родительскому дому, деньги будут лишь бессмысленно кочевать по тракту, кормя почтовых слуг. Оттого мачеха рассудила, что обеим семьям проще вовсе отказаться от этих трат. С тех пор Гансу-Старшему на подарки прежней родне не выделяли больше ни единого гроша.

У Ганса-Старшего тогда лишней монеты не водилось, но добрый дядя обиды на племянника не держал. Каждый год на второй день Нового года он непременно присылал двоюродного брата вместе с Анной проведать Ганса в его бедности, да еще и подкидывал ему пару связок медных грошей на мелкие расходы.

Позже, когда Ганс-Старший уже обзавелся собственной семьей, мачеха сменила гнев на милость и позволила сыновьям оставлять себе малую долю от сторонних заработков. Ганс начал ходить на подработки в город, и за год у него, помимо общих отчислений в усадьбу, стало оставаться на руках больше одной серебряной монеты. Едва заимев собственный кошель, Ганс-Старший тут же вернул прежний обычай и сам принялся слать дяде праздничные дары. Что же до родни Марты, то подарки им выделялись из общего амбара усадьбы, всё так же, две сотни и пятьдесят грошей чистыми, да пятьдесят грошей пошлины почтовым слугам.

В нынешний же год, отделившись от большого дома, Ганс решил послать каждой семье полновесный дар, ровно по триста медных грошей чистыми, а дорожную пошлину оплатить сверху из собственного кармана. Вместе с тем он задумал вложить в каждый узел по письму, дабы открыто поведать родичам, как его семья заработала монету на сушеном барбарисе. Про сушеную ягоду к этому времени прознали уже во всей округе, включая семьи иных фамилий, так что Ганс-Старший рассудил, что таиться от родного дяди и тестя с тещей больше нет никакой нужды.

О том же, что они со скандалом разделили имущество и ушли из большой усадьбы, Ганс в письмах не обмолвился ни единым словом. К чему зря волновать стариков? Наступит срок, сами всё узнают, а сейчас незачем вгонять их в тревогу.

По закону и обычаю, после раздела хозяйства Ганс-Старший обязан был принести своему отцу, старому Ландберту, сыновнюю долю на содержание старости. Ганс решил не скупиться и удвоить ту меру, которую он посылал тестю. Для отца он приготовил знатный гостинец: кувшин доброго вина, пару жирных рыбин, три фунта отборного свиного мяса и целый мешочек белого сахара, а сверх того, отрез прочного бурого холста на новый кафтан (из того самого рулона, что купил вчера в городе) и три целые связки медных грошей. Такой щедрый дар потянул без малого на девять сотен грошей, во всей деревне подобная сыновняя почтительность считалась теперь самой верховой, на зависть соседям.

Кроме того, староста и второй дядя были ему ближайшей кровной родней, с ними тоже следовало обменяться праздничными дарами. Этим двум домам Ганс-Старший приготовил подношения в точности такие же, как и семье Марты. Наконец, за это лето многие соплеменники из их рода немало потрудились на постройке его нового дома. Хоть по законам общины родичи и обязаны были помогать друг другу безвозмездно, Ганс считал, что оставлять людей без благодарности негоже. Для каждой семьи, что приложила руку к бревнам, он приготовил по два кулька сладких городских лакомств.

С самого раннего утра Ганс-Старший вновь двинулся в город, но в этот раз маленькая Ильза с ним не поехала. Девочка осталась дома потрошить крабов. Вчерашние городские цены на сукно и мебель открыли Ильзе глаза: она отчетливо поняла, что их нынешний домашний достаток еще бесконечно далек от того, чтобы припеваючи жить в каменных городских кварталах. Ей нужно было продолжать упорно трудиться ради великого переезда.

Добравшись до города, Ганс-Старший первым делом заглянул в лавку мелочных товаров, купил новые секачи-ножницы для Марты и мешок белого сахара, после чего отыскал на рыночной площади уличного писца. Заплатив грамотею двадцать медных грошей, Ганс одолжил у него кисть и чернила и, поскольку сам немного знал грамоту, собственноручно начертал два письма.

Закончив работу, он вернул письменные припасы приказчику и как раз бережно держал листы в руках, дуя на них, чтобы подсушить свежие чернила, как вдруг со стороны главной улицы к нему подбежал запыхавшийся паренек. Остановившись прямо перед крестьянином, он шумно перевел дух и проговорил: – Почтенный хозяин! Наш управляющий просит вас незамедлительно пожаловать к нему в заведение для важного разговора.

Ганс внимательно пригляделся к вестнику и узнал в нем того самого круглолицего слугу из «Трактира Четырех Морей», который вчера подавал кашу. – Уж не мастер ли Шульц тебя послал? – Да-да, сам господин управляющий!

Ганс-Старший искренне удивился: монеты получены, товар отдан, всё честь по чести – какое еще дело у них могло возникнуть? – Не сказывал ли управляющий, зачем я ему понадобился? – недоуменно спросил Ганс. Малый покачал головой: – Не знаю, хозяин. Велено только вас привести.

Поразмыслив, Ганс решил всё же заглянуть в трактир – как-никак, этот человек вчера выложил за их припас целую гору серебра, нехорошо отказывать.

Его провели в ту же самую горницу. Стоило Гансу переступить порог, как мастер Шульц тут же поднялся со своего кресла навстречу: – Почтенный хозяин, скажи на милость: той твоей Золотой пасты у тебя еще не осталось?

Неужто опять надобно? Ганс-Старший от удивления даже рот приоткрыл: – Господин управляющий, помилуй... Да неужто те четыре кувшина, что я вчера оставил, у вас уже разошлись? – Разошлись, и как еще разошлись! – с жаром закивал мастер Шульц.

– Ну, пускай ваше заведение и дальше процветает, – Ганс вежливо сложил руки в поклоне, поздравляя трактирщика. В уме же он быстро прикинул: на одну миску каши уходит унция паштета, стало быть, в четырех кувшинах весу было двадцать фунтов – это ж две сотни порций! Ганс-Старший мысленно ахнул: «До чего же богатый народ в этих стенах живет! Подумать только, нашлось столько людей, готовых выложить по двадцать грошей за одну лишь чашу каши с приправой. На эти деньги можно купить добрых семь фунтов мяса, всей семье на неделю сытного обеда хватит!»

Мастер Шульц меж тем вежливо ответил на поклон: – Твоими молитвами, хозяин, твоими молитвами.

Ганс немного помолчал, прикидывая силы, а затем молвил: – Не стану таить греха, господин управляющий. Припас этот в моем доме еще имеется, но, признаться, совсем немного. – Сколько бы ни было – заберу всё! – решительно перебил его мастер Шульц. – Но с одним уговором: привезти надобно непременно до наступления Праздника Осени. Управляющий понизил голос и доверительно добавил: – Скажу тебе как родному, хозяин: весь этот припас у меня городские господа забирают не ради обеда, а чтобы составить дорогие праздничные дары для знатных домов. Ежели бы не Осенний день, мое заведение само по себе ни за что бы не сдюжило скупать такой дорогой товар в таких количествах.