Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 29. Как собирается потайной кошель

Сразу за суконными рядами на Западном проспекте обнаружилась мастерская готового платья. Устроена она была в точности так же, как и обычные купеческие лавки: длинный дубовый прилавок отделял улицу от внутреннего покоя, где за полками стояли расторопные приказчики. Одежда на полках лежала в один ряд, чтобы покупателю сразу был виден весь фасон, а поскольку места на полках не хватало, хозяин догадался вбить в потолочные балки длинный ряд железных крюков, на которых покачивались лучшие кафтаны и плащи.

Войдя под навес, Ганс-Старший принялся внимательно разглядывать выставленные наряды. Видя, что кругом висят одни лишь широкие мужские плащи да куртки, он обратился к приказчику: – Послушай, любезный, подскажи-ка мне неразумному. – Неужто в вашем заведении совсем не держат платья для малых детей?

Малый за прилавком окинул крестьянина оценивающим взглядом. Увидев на нем простой домотканый кафтан из неокрашенного полотна, какой носят лишь в самых глухих деревнях, он сразу понял, что пришелец городских порядков не знает. Готовые платья в таких лавках шились в основном для торгового люда: хозяева городских лавок заказывали здесь одинаковую форму для своих слуг к трем главным праздникам года, да еще заезжие купцы из караванов охотно брали крепкую дорожную одежду. Стало быть, шили тут исключительно на взрослых мужчин.

– Почтенный хозяин, – с вежливой улыбкой отозвался приказчик. – Наше заведение женского пола не принимает, да и детским платьем мы не промышляем. Ежели тебе надобно одеть дочку, ступай на соседнюю улицу к белошвейкам в швейное подворье. – У них там всё устроено для благородных дам, там и детских нарядов в избытке найдешь.

Выслушав малого, Ганс всё понял. Что и говорить, мужской и женский наряд негоже в одной куче продавать. Прямо здесь Ганс-Старший присмотрел для себя две крепкие рабочие куртки – по триста медных грошей за штуку. Выходило на целую сотню дороже, чем если бы Марта шила из покупного сукна, но Ганс быстро прикинул в уме: то время, которое жена потратит на кройку да шитье у очага, она лучше пустит на перетопку крабового сала под новые кувшины. С таким расчетом переплата уже не казалась пустой тратой.

Следуя указаниям приказчика, Ганс вскоре отыскал швейное подворье. И впрямь, из резных дверей то и дело выпархивали городские женщины. Остановившись у крыльца, Ганс-Старший в растерянности почесал затылок: взрослому деревенскому мужику соваться в бабье царство было как-то совсем не с руки.

Ильза сразу приметила отцовское замешательство и звонко сказала: – Батюшка, давай-ка я сама вовнутрь загляну, всё разведаю. – Ежели присмотрю что дельное – выйду к тебе за монетой. Ганс вспомнил, как ловко дочка давеча управлялась с покупкой рыбы и сыра на рынке, а потому спорить не стал, лишь строго наказал: гляди, мол, долго не задерживайся и по сторонам не шатайся.

Ильза смело переступила порог швейного подворья. Заведение занимало три просторные комнаты, соединенные арками. В восточном покое принимали заказы на вышивку: три мастерицы, склонившись над пяльцами, тонкими угольками переносили узоры на ткань. В средней зале торговали готовой мелочью: здесь на бархатных подушках лежали вышитые кисеты, стельки, нарядные башмачки, узорчатые пояса, мешочки для табака, кошельки для монет, головные повязки, чепцы и подвенечные покрывала. И лишь в западном покое ровными рядами висело готовое платье.

Местные мастерицы через узорное окно уже давно приметили крестьянскую повозку и девочку, но, когда та вошла в одиночку, высокомерия выказывать не стали. На все вопросы Ильзы они отвечали вежливо и степенно, словно перед ними стояла взрослая городская барышня.

Ильза подошла к высокому прилавку в западном покое и поднявшись на цыпочки, принялась усердно разглядывать вешалки. Видя, как малютка тянет шею, пожилая швея ласково спросила: – Что ищешь, милая? Скажи мне, а я сниму да покажу поближе, чтобы тебе сподручнее выбирать было. Ильза разглядела, что у женщины волосы уложены в аккуратный узел, какой носят замужние матроны и вежливо обратилась: – Тетушка, мне бы наряд для себя присмотреть, да еще для матушки моей платье надобно.

Мастерица сразу всё смекнула. Измерив глазами рост девочки, она сняла с вешалки чудесный костюмчик и разложила на сукне: – Погляди-ка, девица, вот на этот наряд. – Цвет нежного розового цветка, тебе к лицу будет. – А по вороту и рукавам мальвы вышиты – работа тонкая, узор праздничный.

Ильза осторожно провела пальчиками по ткани. Сукно оказалось тонкого, плотного хлопкового плетения, на диво мягким. А уж аккуратные швы, изящная вышивка на воротничке и приталенный крой были столь хороши, что простой Марте с её деревенским шитьем за всю жизнь такого было не скроить. Сердце девочки дрогнуло от восторга. – А сколько стоит этот наряд? – деловито спросила она. – Триста медных грошей за весь костюм вместе с панталонами! – ответила швея, внимательно наблюдая за лицом маленькой покупательницы.

Заметив, что при слове «триста грошей» девчушка даже бровью не повела, мастерица втайне изумилась. Но тут же мысленно улыбнулась собственной глупости: «Чего это я? Ребенок ведь совсем, откуда ей знать цену монете. Понятно, что решать всё равно будет тот приземистый крестьянин, что дожидается её на крыльце».

Осмотрев свой наряд, Ильза перешла к платьям для Марты. Но для взрослого платья требовались точные мерки, и швея, наклонившись к девочке, спросила: – Милая, а мерную ленту или старый кафтан твоей матушки вы с собой из деревни не захватили?

Ильза замерла в нерешительности. Перед выездом в город отец, Ганс Старший, не упоминал о покупке одежды, поэтому они не сняли мерки.

Впрочем, Ильзу это не остановило. Оглядевшись, она указала на женщину, сидевшую в дальнем углу мастерской за вышиванием. – Вот у той госпожи в пурпурном платье мерки снимите, – распорядилась девочка. – У неё фигура точь-в-точь как у моей матушки.

Мастерица, часто принимавшая заказы в этой лавке, не стала спорить. Вскоре она принесла платье из темно-пурпурной шерсти. Ильза критически оглядела наряд, сравнив его с тем, что была одета женщина, и покачала головой: – Нет, тетушка, это не пойдет. Слишком по-старушечьи. Матушка еще молода, ей и тридцати нет!

Мастерица лишь хмыкнула про себя: «Девочка, если твоей матери нет тридцати, то выглядит она явно старше своих лет. Но раз платит – дело хозяйское».

– Вон то, небесно-голубое, – Ильза указала на платье с изящной вышивкой в виде мелких цветов на воротнике и манжетах. Оно выглядело скромно, но со вкусом.

Узнав цену – полсолида за комплект – Ильза перешла к обуви. Она выбрала две пары добротных кожаных башмаков с мягкой подбивкой. Обувь была мечтой: до этого момента девочка, как и все в их деревне, носила лишь тяжелые деревянные башмаки, а зимой утепляла их соломой и мехом. Тканевые туфли или простая кожа – привилегия, которую старшие, даже дед Ламберт, позволяли себе только по большим церковным праздникам.

Ильза решила: пусть лучше у нее будет меньше обнов, но она наконец сменит эти грубые колодки на человеческую обувь.

Выскочив из лавки, она подбежала к отцу. – Батюшка, – выпалила она, – мое платье стоит триста монет, а матушкино – пятьсот.

Ганс Старший, услышав цену, невольно передернул плечами. Женская и детская одежда стоила дороже, чем мужская, хотя материала на неё уходило меньше. Однако, глядя на город, украшенный к празднику, и на женщин в нарядных платьях, он сдержал вздох. Достав из пояса тяжелую серебряную монету, он протянул её дочери: – Возьми. Купи себе два платья и одно для матери.

Ганс Старший не был расточителем. Просто в их краях серебро было редкостью в повседневных расчетах, а менять его в банках менялы брали непомерную комиссию. Проще было сбыть монету в лавке, получив сдачу звонкой монетой, которая была в ходу у крестьян.

Мастерица, увидев, что Ганс дает дочери серебро, вопросительно посмотрела на хозяйку лавки. Та лишь кивнула: – Продавай. Любая женщина обрадуется подарку от мужа, какого бы цвета ни была ткань.

Вернувшись в лавку, Ильза оплатила покупку. Получив сдачу, она задержалась у прилавка. На оставшиеся гроши она купила три расшитых кошеля – для отца, матери и себя и атласную ленту для волос. Часть денег она, с легким замиранием сердца, припрятала в карман – на мелкие нужды, о которых отцу знать было не обязательно.

Когда она вышла, мастерица, тронутая её стараниями, помогла донести свертки до Ганса. Отец смотрел, как дочь бережно укладывает покупки в повозку, и чувствовал странное тепло в груди.

– Вот, батюшка, это для тебя, – Ильза протянула ему темно-синий кошель. – А этот, цвета сухой травы, – матушке. Мы теперь будем как настоящая городская семья, у каждого своя вещь.

Она примерила новую красную ленту, вплетя её в волосы. – Ну как, красиво? – спросила она, кружась перед Гансом.

Ганс Старший, чье сердце оттаяло от такой искренней заботы, только довольно кивал. В этот момент он понял, что Ильза растет не просто хозяйственной, а по-настоящему разумной дочерью.

– Какое же это удачное приобретение, – пробормотал Ганс Старший, любуясь покупками.

Он был настолько доволен собой и радостью дочери, что даже не поинтересовался, сколько именно стоила каждая вещь. В делах он был дотошен, но стоило дело коснуться семьи, как он становился удивительно простодушным.

Глава 30: Вечер в канун праздника Урожая

Осмотрев западную часть города, Ганс Старший посадил Ильзу на плечи и направился к главной торговой улице.

В городе вовсю готовились к празднику Урожая: при храме открылась ярмарка, выступали странствующие актеры, пели псалмы. Улица была забита народом: здесь были и бездельники, и торговцы всевозможной снедью – от орехов и пряников до жареных каштанов.

Ильза услышала, как разносчик выкрикивает: «Свежий обжаренный подсолнечник! Урожай этого года!» – и упросила отца купить пакет за три гроша.

Бумажный кулек был свернут хитро, без всяких ниток. Ильза вертела его в руках, изучая конструкцию. Продавец, заметив любопытство девочки, улыбнулся, ловко потянул за край бумаги, и кулек раскрылся. – Держи, маленькая госпожа, – сказал он и пошел дальше.

Ильза тут же поняла секрет: конус, заломленные края, вставленные друг в друга. Она свернула его обратно, и Ганс Старший, увидев это, снова принялся хвалить дочь за сметливость.

Она попробовала семечки – они были свежими, с приятным привкусом лета. Угостив отца, Ильза спросила: – Батюшка, а почему мы у себя такие не сажаем?

Ганс Старший задумчиво прожевал семечко: – Говорят, это заморское растение. Семена дорогие, да и в нашем климате, без особого умения, вырастают одни пустые коробочки. Лучше уж рапс или рожь сеять – надежнее.

Ильза, которая пока не горела желанием возиться со сложными культурами, согласно кивнула: – Верно. Лучше мы заработаем денег и просто купим готовых семечек.

Отец был с ней полностью солидарен. Понимая, что дома из запасов остались только грубые крупы, Ганс Старший решил побаловать семью к празднику. В лавке он купил большой мешок просеянной пшеничной муки высшего сорта и отборного белого зерна.

Глядя на белоснежную муку, Ильза едва сдержала слезы: наконец-то она сможет приготовить еду по-человечески.

По дороге домой Ганс Старший, поддавшись общему настроению, купил фонари и восковые свечи.

Когда они вернулись, Марта, увидев подарок – небесно-голубое платье, – не поверила своим глазам. В свои двадцать восемь лет она никогда не носила таких ярких цветов. Она смущенно прижимала ткань к груди, не решаясь примерить.

– Матушка, ну же, примерь! – настаивала Ильза.

В конце концов, Марта уступила. Когда она вышла из комнаты в новом наряде, Ганс Старший замер. Он видел не столько жену, сколько дорогое платье, которое стоило полсолида – для него это было знаком высокого достатка и красоты. – Хорошо! Как хорошо! – трижды повторил он.

Марта, воодушевленная похвалой мужа, спросила: – А не слишком ли ярко для меня? Не выглядит ли это... несерьезно? Ганс Старший лишь махнул рукой: – Небо тоже голубое, никто же не скажет, что небо – это несерьезно!

Марта просияла. Правда, Ильза, глядя на неё, не могла не заметить, что от природы смуглое лицо матери на фоне яркого цвета выглядело немного тяжеловато, но решила не портить им праздник. Пусть радуются.

В день праздника Ганс Старший повесил фонари в крытой галерее перед домом. Вешать их прямо на улице он не рискнул – боялся, что ветер снесет десятигрошовую покупку. Но даже в галерее свет фонарей наполнил дом праздничным уютом, и Ганс Старший решил, что городские обычаи – вещь полезная.

Утро началось с белого хлеба и каши. В обед Марта подала запеченное мясо, рыбу, тушеный сыр и овощи. Правда, она в точности скопировала меню, которое обычно готовит супруга старосты только по большим церковным поминкам.

Ильза мысленно вздохнула: «Надо же так перепутать праздничный стол с поминальным». Но Ганс Старший был в восторге, расхваливая мясо, которое, по его мнению, было даже лучше, чем у старосты. Ильза лишь покачала головой: отец в такие моменты совершенно не видел разницы в деталях, но, возможно, для счастья это и к лучшему.

На ужин Марта приготовила пельмени с капустой и мясом. Ильза давно смирилась с кулинарными странностями матери: та выросла в такой бедности, что пельмени из белой муки для неё навсегда остались символом достатка и счастья.

Хотя праздничный день прошел под знаком кулинарных нелепостей, когда наступил вечер, Ильза почувствовала покой. Она стояла в гостиной и наблюдала, как Ганс Старший, встав на табурет, бережно принимает от Марты зажженные свечи и вставляет их в фонари на крытой галерее. Красивый свет мягко заливал двор, и в этот момент Ильза впервые по-настоящему ощутила уют своего дома.

«В конце концов, – подумала она, – этот праздник прошел куда лучше прошлого. У нас была хорошая еда, мясо, и никто не считал куски. Это уже победа».

В то время как семья Ильзы ужинала, в доме деда Ламберта царило другое настроение. Ганс Средний разливал вино, принесенное Гансом Старшим, и произносил тосты за семейное единство. Но дед Ламберт вдруг прервал его, оглядывая комнату: – А где Ганс Старший? Почему не пришел?

Гертруда, жена деда, на секунду замешкалась, но тут же ответила с натянутой улыбкой: – Я видела их тринадцатого числа. Они выглядели совсем бедно, в старых лохмотьях. Понятно же, что они все силы бросили на заработки и не нашли времени даже на простую работу по дому. Не стоит их отвлекать, они и так загружены. Мы же одна семья, к чему лишние формальности?

Ламберт нахмурился, вспоминая, что и в самом деле не видел на сыне обновок, и замолчал. Гертруда же почувствовала укол раздражения: даже после того, как она добилась их выделения из общего хозяйства, старик продолжал ими интересоваться. «Когда же я наконец вздохну спокойно?» – подумала она с досадой.

Глава 31: Нежданный удел

На следующее утро, когда рассветные сумерки еще цеплялись за края ставней, Марта бережно уложила праздничное платье и косынку в дубовый сундук, пересыпав ткань сухой лавандой. На плечи легла привычная тяжесть грубой рабочей одежды, пахнущей пылью и полынью.

Ганс Старший, наблюдавший за ней из дверного проема, нахмурился: – Спрятала? А ведь к лицу было. Носи, Марта, не порти глаза в потемках. Она лишь улыбнулась уголком губ – улыбкой, в которой за долгие годы нужды проступила неистребимая стальная воля: – Тонкая ткань, Ганс, не чета нашему быту. Приберегу для дня, который будет стоить этого шелка.

Ильза, подражая матери, с неохотой отставила в сторону новые кожаные башмаки. В доме, где до блеска вычищенные плиты отражали скудный свет, они смотрелись уместно, но для работы на склоне, под безжалостным солнцем и среди острых камней, были слишком нежны. Старые, разношенные башмаки вновь приняли ее ноги – надежно, привычно, без претензий.

Пока женщины уходили на склон, Ганс Старший направился в город. Ему нужен был мастер – не просто землекоп, а человек, знающий толк в камне и сырой земле, способный выстроить погреб, в котором не сгниет урожай и не отсыреет зерно.

На узкой, притиснутой к скалам тропинке Марта столкнулась с женой Ганса Среднего. Они обменялись сухими кивками – в этом молчании читалась целая история невысказанных обид и застарелой вражды. Но в тот миг, когда их пути пересеклись, невестка деда Ламберта замерла. Её взгляд, цепкий и холодный, словно коршун, высматривающий добычу, впился в обновку Ильзы. Розовое сукно, дорогое, дышащее городским лоском, и тончайшая вышивка цветов на воротнике – работа столичных мастериц – жгли глаза.

«Девчонка совсем лишилась рассудка, – яд мгновенно разлился в мыслях. – Мать иголку в руках держит через раз, а отец спускает на эти тряпки последние крохи».

Она прекрасно знала цену подобной роскоши. «Разорятся, – злорадно подумала она, чувствуя, как внутри ворочается зависть, тяжелая и липкая. – Глядишь, еще и нам придется их подкармливать, когда их надел окончательно оскудеет».

Она резко обернулась к дочери, вцепившись пальцами в плечо девочки: – Слушай сюда, – голос ее превратился в шипение, от которого похолодело под ложечкой. – Про платье Ильзы – ни слова. Ни в доме, ни на завалинке. Поняла? – А чего мне про него говорить? – растерялась девочка. – Просто слушай, что велено! – отрезала мать. – Дед вчера расспрашивал. Сболтнешь про их наряды – решит, что у нас в роду разлад, а на меня подумает дурное. Молчи, если не хочешь прослыть неблагодарной.

В трактире у Северных ворот, где воздух был густ от запаха дешевого табака и перепрелой соломы, Ганс Старший нашел посредника. Его требования были просты, но решительны: погреб и колодец. Посредник, окинув Ганса опытным взглядом, кивнул на худощавого, сгорбленного старика, почти слившегося с неструганой лавкой.

– Мастер Трой, – представил его посредник. – Пятьдесят лет человеку, сорок из них он слышит, как бьется жила под землей. Половина колодцев в городе его рук дело.

Ганс с сомнением оглядел тощие, узловатые пальцы старика. В них не чувствовалось мощи, необходимой для того, чтобы ворочать валуны и пробивать пласты глины. Посредник, уловив недоверие, обиженно поджал губы: – Не знаю, кто вас послал, но раз уж пришли – доверяйте. А не верите, то ищите другого.

Ганс, знавший цену репутации в этих краях, вовремя прикусил язык. – Никто не посылал, сам приметил, – миролюбиво ответил он. – Раз ручаетесь – по рукам.

Условия оказались суровы: двое подмастерьев, плата серебром, стол с вином и мясом – не уступка, а закон. «Зазнался мастер, – пронеслось в голове Ганса, – оттого и без дела сидит». Но он лишь кивнул. Он не покупал работу – он покупал уверенность, что его семья не останется без воды в засуху. Десять солидов за результат – цена, которую он был готов заплатить.

Дело завершилось и Ганс зашел в трактир «Четыре моря». Управляющий, увидев его, просиял, словно нашел спрятанный клад: – А я уж думал, самому на ваш хутор ехать! Важные вести, Ганс. Молодой хозяин желает вас видеть. – Зачем? – опешил Ганс, чьи руки были привычны к плугу, а не к светским беседам. – Иди, узнаешь. Но учти, – управляющий похлопал его по плечу, – держись так, словно сам король у тебя в долгу.

В парадной зале, где сквозь витражи падал густой янтарный свет, его ждал Адальберт фон Заксен. Несмотря на юные черты лица, в глазах его читалась усталость человека, на плечи которого легла тяжесть родового имени.

После сдержанного приветствия Адальберт перешел к сути: – Ваша паста, господин Ганс, стал в городе притчей. Спрос растет, а ваши запасы скудны. Продайте мне рецепт.

Ганс замер. Рецепт был тем самым будущим, которое он берег для своих детей. – У меня есть имение в двух верстах от вашего села, – продолжал Адальберт, внимательно наблюдая за реакцией гостя. – Тридцать моргенов пашни, восемьдесят суходола, холмы под выпас. Одиннадцать семей, скот, пятьдесят строений. Двенадцать сотен солидов – его цена. Рецепт за имение.

Ганс молчал. Двенадцать сотен – сумма заоблачная, почти немыслимая. Но он был человеком чести и понимал: рецепт не стоит того. – Господин, – голос Ганса звучал ровно и твердо, – это слишком щедро. Рецепт не стоит поместья. Дайте мне десять моргенов заливных лугов, и я научу вас его готовить.

Адальберт прищурился. В глазах Ганса не было жадности – лишь достоинство человека, знающего цену своему труду. Он вспомнил, как этот человек учил соседей сажать чеснок, превращая нищету в достаток. «У того, кто печется о других, небо забирает заботы, даруя светлую судьбу», – подумал он. В мире, где владение землей измерялось десятилетиями, один хутор был пылью, но расположение человека, отмеченного удачей, стоило золота.

– Не беспокойтесь, господин Ганс, – Адальберт мягко улыбнулся, и эта улыбка стоила дороже всех его монет. – Я человек слова. Позвать управляющего!

Крепкий, как скала, управляющий вышел из тени колонн. – Немедленно в магистрат, – приказал молодой господин. – Переоформить хутор за деревней Гаухоф на имя Ганса Старшего.

Ганс стоял, ошеломленный, пытаясь осознать, как в одно мгновение его жизнь изменилась навсегда. Он просил луга – получил поместье. Когда управляющий, чьи движения были точны, как ход часового механизма, пригласил его следовать за собой, Ганс понял: спорить с волей владельца так же бессмысленно, как пытаться повернуть реку вспять. Это было решено.

Когда они прибыли к зданию магистрата, стражники, завидев управляющего, мгновенно вытянулись и расплылись в подобострастных улыбках. Ганс Старший, который в прошлый раз прождал у дверей несколько часов, смотрел на это с изумлением. Только сейчас он понял, какой властью обладал его новый знакомый.

Дело провернули молниеносно. Писарь, не задав ни единого лишнего вопроса, поставил все печати. Ганс едва успевал прикладывать перстень к документам. Когда ему вручили бумагу о передаче шестидесяти трех душ крестьян, он побледнел.

– Господин, – прошептал он, – эти люди… я не могу их взять. Это же живые души! Управляющий лишь сухо усмехнулся: – Господин Ганс, хозяин сказал – хутор ваш. Со всеми потрохами. Если не хотите людей, продадите их потом. Один человек стоит пять монет, считайте сами свою выгоду.

Ганс замолчал. Ему стало страшно от холодной расчетливости управляющего, но в то же время внутри росло понимание: теперь он владелец земель, о которых раньше не мог и мечтать.

По дороге домой в тряской повозке (Ганс после этого «удовольствия» еще долго приходил в себя) управляющий потребовал рецепт пасты. Ганс, все еще мутимый от быстрой езды, пробормотал, что ему нужно зайти домой за «секретными компонентами».

Марта, увидев, как муж подъезжает к дому на повозке, встревожилась: – Опять что-то купил?

Ильза выбежала навстречу, радостно улыбаясь, но, увидев холодное, строгое лицо управляющего, осеклась. Ганс Старший неловко представил его: – Дочка, это управляющий дома Заксен. Веди себя прилично.

Ильза замерла. Она была неглупой девочкой и сразу поняла: отец привез не просто гостя. Он привез человека из другого мира – мира городских хозяев, властных управляющих и совершенно иных правил игры. Она внимательно посмотрела на отца, на его сжатый в руках ларец с документами и сердце ее забилось чаще. Что же там, внутри? Какую цену придется заплатить за этот «подарок»?