Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7. Когда братья едины и скала сдаётся

Едва они вернулись с пустыря, Ганса-Старшего снова вызвали в главную залу. На дубовом столе высилась внушительная стопка, ровновосемь серебряных солидов. За столом сидел старый Ландберт, по бокам расположились Ганс-Младший и Фриц. Старой Гертруды видно не было, видать, мачеха всё ещё «умирала» от злости на печи.

– Ганс – Ландберт пододвинул монеты к старшему сыну. – Забирай. Это твоё. – Когда мы перестраивали эту усадьбу, вы с Гансом-Младшим больше всех бегали по мастерам. Ты знаешь, где брать хороший камень, у кого заказывать гвозди. – Дел при строительстве невпроворот, одному тебе не поднять. Пусть Ганс-Младший ходит у тебя в помощниках, берет на себя тяжелые поездки. – Да и Фриц уже вон какой лоб вымахал. Пора парню учиться у старшего брата, как дом ставить. – А я... я уже стар стал. Ноги не те, по лесам да каменоломням прыгать не могу. Буду тут, на дворе, за внуками приглядывать.

Постройка собственного фахверкового дома дело всей жизни. Многие крестьяне за век так и не умудрялись переселиться из курных изб. Чтобы подготовить приличный лес, обтесать дубовые балки, привезти речной песок и солому, уходил не один месяц. В мире, где не было ни торговых гильдий с доставкой, ни имперских каталогов, стройка всегда становилась делом всего рода. Собирались все братья, зятья и соседи по общине.

Ганс-Старший прекрасно знал, что родичи придут на помощь, закон марки обязывал братьев помогать друг другу. Но то, что родной отец признал свою немощь, впервые заговорил с ним так мягко, без властных окриков... у Ганса перехватило дыхание от подступивших слёз. Он хоть и не знал красивых латинских изречений о том, что пока живы родители у тебя есть тыл, а как они уйдут останется лишь дорога к могиле, но сердцем чувствовал ровно то же самое.

Гансу стало невыносимо стыдно за то, что он утаил от отца свои лесные заработки. – Отец, – Ганс глубоко вдохнул, собираясь с духом. – Я хочу выкупить у общины ту горушку на краю наших холмов.

– Выкупить холм? – Ландберт опешил. – Зачем это? Тебе что, леса на стропила не хватает? Старик помнил каждое деревце на участках сына, сам ведь когда-то помогал высаживать дикие яблони и сливы. – Если брёвен мало иди на мои делянки, руби любой дуб. Оставь мне только два вековых ствола нам с матерью на добрые дубовые гробы, а остальное забирай, мне не жалко.

Всё равно после смерти бездетного Ганса эти земли вернутся в род, так что старику было абсолютно не жалко семейного леса для первенца.

– Нет, отец, дело не в брёвнах... – Ганс замялся, понимая, что его слова прозвучат дико. – То есть в них тоже, но... – В общем, я беру этот холм не ради дров. Я собираюсь разбить там плантацию горного чеснока.

– Что?! Чеснок на камнях?! – Ландберт аж привстал. Он хотел было напомнить, как старая Гертруда годами пыталась развести эту капризную культуру в огороде и всё без толку, но, увидев железную уверенность в глазах сына, осёкся. – Ты... ты что, сумел его вырастить? – осторожно спросил старик.

– Прошлой осенью Ильза нашла в лесу те головки, что мачеха выбросила за ненадобностью и прикопала их на нашей делянке, – Ганс выдал заранее заготовленную версию. – К началу зимы мы выкопали добрых полпуда отличных ядрёных луковиц. – Этой весной я пустил весь этот сбор на семена. И сейчас... сейчас они взошли так, что любо-дорого смотреть.

Старик отлично знал своего первенца: Ганс-Старший никогда не хвастался и не врал. Раз говорит «любо-дорого смотреть», значит, дело верное. Но крестьянская натура требовала личной проверки. Ландберт, сдерживая колотящееся от возбуждения сердце, опёрся о стол и поднялся: – Где они? Веди, показывай немедленно!

Его ладонь наткнулась на серебряные монеты. Старик сгрёб их в пригоршню и вложил в руки сына: – На, спрячь сначала деньги от греха подальше. А потом пойдём на твои холмы.

Ганс послушно пошёл в свою каморку и передал серебро жене: – Марта, припрячь. – Пять солидов это то, что отец выделил нам как долю от семейного сундука. Положи их к нашим сбережениям. А оставшиеся три солида пойдут плотникам за сруб. Держи их отдельно, чтобы я всегда знал, сколько у нас осталось на стройку.

Марта деловито принялась за работу. На лавке у стены стояли два старых дубовых сундука, окованных потемневшими железными полосами наследство первой, покойной жены Ландберта, матери Ганса.

У самой Марты, когда она тринадцать лет назад пришла в этот дом, никакого сундука не было. Всё её приданое умещалось в один холщовый узелок: пара сменных рубах, поношенные поршни да три деревянные шпильки в косе.

Марта достала из тайного места под печью кованый ключ, отперла сундук и аккуратно опустила туда пять серебряных монет к их тайным солидам. А строительные три солида завернула в кусок плотной мешковины и припрятала в камышовую подстилку на печи, рядом с ключом.

Повернувшись, она увидела Ильзу, которая сидела на табурете и во все глаза наблюдала за логистикой семейных финансов. Мать с улыбкой потрепала её по светлым волосам: – Ну что, всё высмотрела, егоза? А теперь собирайся, пойдём с отцом.

Спустя тринадцать лет старый Ландберт снова переступил межу лесного участка своего старшего сына. То, что он увидел, совершенно не походило на его воспоминания. Вместо унылого каменистого пустыря перед ним раскинулось настоящее море диких цветов – ярких, разноцветных, источающих густой сладковатый аромат.

«Неужели этот буйный цвет у ручья и есть наш чеснок?» – озадаченно подумал старик. Потом покачал головой: нет, не может быть. Деревенские ребятишки постоянно рвут эти цветы на венки, будь это ценный чеснок, община бы давно прознала. Коренья прячутся где-то глубже, под сенью деревьев...

Старый Ландберт опустился на колени прямо в траву. В нос ударил резкий, пряный аромат. Глаза старика округлились. Он осторожно раздвинул густые стебли цветов и увидел, как из жирной лесной земли пробиваются характерные, налитые соком головки горного чеснока.

– Отец! – Ганс-Младший аж задохнулся от волнения. – Это и правда он! Настоящий аптекарский чеснок!

– Он самый, – Ландберт благоговейно кивнул и тут же строго повернулся к старшему сыну: – Ганс, сколько, по-твоему, мы соберём с этого клочка?

– Прошлой зимой Ильза прикопала головки вон под тем дубом, – Ганс-Старший указал рукой на дерево. – Вышло чуть больше полпуда.

– Полпуда с такого крошечного пятачка?! – старик Ландберт едва не сел на землю. – Ты не путаешь, сын? Да это же урожайность повыше, чем у нашей лучшей брюквы!

– Истинная правда, – подтвердил Ганс. – Ильза-то тогда маленькая была, глупая. Ткнула в землю ради забавы да и забыла. А в этом году я подошёл к делу по-умному. Сделал всё так, как ты меня учил: разделил делянку на части и провёл опыт с разными удобрениями, где-то сыпал старый навоз, где-то золу, где-то ил со дна ямы. И вот смотри там, где лёг озёрный ил, чеснок вымахал самый жирный!

Всё-таки Ганс-Старший был потомственным крестьянином с тридцатилетним стажем. Он не стал полагаться на детское везение Ильзы (которая все свои знания об агрокультуре почерпнула из ТикТока и Инстаграма XXI века, где за 9.99 евро предлагали «Набор для ленивых: вырасти целебный чеснок на подоконнике, привлеки удачу и найди любовь, доставка бесплатно»). Ганс полол сорняки, таскал воду, уничтожал слизней и вёл настоящий научный учёт. Поэтому и результат получился феноменальный.

– Так что, – честно подытожил Ганс, – думаю, к осени мы снимем отсюда не меньше тридцати пудов.

«Тридцать пудов?!» – у Ландберта в голове будто зазвонили колокола собора в Вормсе. Голова пошла кругом от такого богатства. Тридцать пудов! Если продавать купцам в городе по двадцать медных за фунт – это же... это же больше двенадцати серебряных солидов!

«Нет-нет, тихо, старик, уймись», – мысленно приказал себе Ландберт. Двадцать это розничная цена у городских зеленщиков. Оптовики заберут дешевле. Но даже если отдавать за бесценок, по десять денариев... да пусть хоть по пять! Это всё равно три чистых серебряных солида из ниоткуда, с какого-то заброшенного пустыря!

Три солида с каменистых холмов! Старик шевелил губами, лихорадочно подсчитывая маржу. Сейчас эти холмы никому не нужны, община отдаёт горушку всего за одну марку серебра. Но если слух о чесноке пойдёт по деревне... Поняв, куда дует ветер, Ландберт резко скомандовал: – Землю! Немедленно выкупай этот холм! – Я сейчас же иду к старейшине Конраду, – твёрдо добавил старик. – Нашему клану нужно первыми узнать об этом. Чтобы оформить купчую, придётся идти к графскому фогту, а нельзя, чтобы фогт узнал об этом раньше, чем наши старейшины.

Старый Ландберт родился в тот самый год, когда его отец, старый Готфрид, пригнал свою семью в Хоэндорф. Сам Ландберт не помнил ужасов того великого голода, когда прорвало речные плотины и всю их родную провинцию затопило, вынудив тысячи семей бежать куда глаза глядят. Но он с детства помнил рассказы отца.

Тогда соседние города закрывали ворота и выставляли стражу с арбалетами. Беженцев не пускали, припасы кончились, люди ели траву, грызли кору и глину. Наконец пришёл указ кайзера переселить выживших на свободные восточные земли Марки. На каждую душу выдавали имперские жетоны, по которым в ведомствах выдавали по три фунта зерна на заставах.

«В самое лихое время люди убивали друг друга за кусок древесной коры, – всегда заканчивал свои истории старый Готфрид. – Нас спасло только то, что у меня было четверо братьев. Мы держались плечом к плечу и подходить к нам боялись. Не будь мы едины, нас бы там же, в придорожной канаве и закопали».

Позже, когда отец стал старейшиной клана, Ландберт своими глазами видел, как деревенские роды дрались за каждый клочок суши в дождливые годы и воевали за ручьи в засуху. Понятие кровного единства въелось в его плоть и кровь.

Теперь, когда его старший сын нашёл золотую жилу, скрыть это от клана было нельзя. Род это защита, это корень, на котором выживёт их семья.

Осторожно, чтобы не повредить корни, Ганс-Старший выкопал один куст чеснока и бережно уложил его в ивовую корзину. Приводить старейшину Конрада прямо на секретную делянку было опасно, чужие глаза могли выследить. Придётся нести товар на показ в дом старейшины.

Глава 8. Вместо каменных стен – колючая изгородь

Пока мужчины решали вопросы геополитики и инвестиций на холмах, Ильза стояла на краю их нового участка и наблюдала, как мать усердно собирает вдоль дороги острые булыжники.

– Мама, а зачем ты камни собираешь? – Как зачем? Для дома! – Но отец ведь говорил, что мы будем строить красивый фахверк из бруса и кирпича? Зачем тогда булыжники? «Неужели, – с ужасом подумала Ильза, – в этом средневековом лего нам придётся самим обжигать кирпичи и тесать гранитные валуны? Это же стройка века получится!»

– Камни нужны для фундамента и для крепостной ограды вокруг двора – спокойно пояснила Марта. – Ты посмотри на усадьбу деда Ландберта, где мы жили. Там весь двор обнесён отличной каменной стеной. Поскольку они официально отделились, Марта больше не называла дедовский дом «нашим домом».

Ильза вспомнила ту массивную двухметровую стену, которая окружала дедовские два утренних волока земли и сглотнула слюну: – Мама... хочешь сказать, все те камни для дедушкиной стены вы тоже вот так... собирали руками?

– Ну конечно – как о чём-то само собой разумеющемся отмахнулась Марта. – Твой отец со своими братьями каждую свободную минуту ходили с тележками по полям. Говорят, года четыре или пять на это положили.

«О боже мой... – Ильза мысленно прикрыла лицо руками. – Пять лет каждый день собирать камни. Мой папаша в прошлой жизни явно был Сизифом».

– Мама – с трудом выдавила из себя девочка. – И нам теперь тоже предстоит пять лет корячиться и собирать булыжники?

– Ну что ты, нет, конечно! Ильза только хотела облегчённо выдохнуть, как Марта добавила: – Наш участок в два раза меньше дедовского, да и одной стороной мы выходим прямо к пруду, так что там стена не нужна. Но учти, работников у нас в семье теперь мало, только мы с отцом. Так что, думаю, года за три как раз управимся!

Три года!!! Ильза посмотрела на безмятежное лицо матери и мысленно упала на колени. Ну уж нет, ребята, в мир сизифова труда она возвращаться не планирует. Она слишком хорошо помнит правило: «Время – деньги, а за деньги можно нанять кого угодно». Нужно срочно поднимать кэш! Она не собирается три года под дождём и ветром копаться в грязи ради каменного забора!

Поразмыслив пару секунд, Ильза дернула мать за юбку: – Мама, на том дальнем холме, про который папа говорил, камней ведь навалом. Давай лучше там собирать, чего по дорогам крохи искать?

Это заставило Марту задуматься. Она вспомнила про лесистую горушку, о которой сегодня заикался муж. – А что, дело говоришь. Пошли глянем.

Они дошли до самого края своего суходола. Ильза остановилась и с недоумением уставилась на крутой склон, сплошь заросший колючим терновником и диким шиповником. Ни одного приличного дерева, из которого можно вытесать хотя бы балку, там не было и в помине.

– Мама... это и есть тот самый «лесок», про который говорил папа? – разочарованно спросила Ильза. – Мы точно не заблудились?

– Всё верно, мы на месте! – уверенно кивнула Марта. – Вон там, под кустом, как раз наш межевой камень торчит. – Все ничейные общинные склоны в наших краях так и выглядят. – Раз земля общая, вековые дубы и бук отсюда давно все подчистую вырубили на дрова да на уголь. Вот один колючий кустарник и остался.

«М-да, привычка вырубать всё, что плохо растёт – с ностальгией подумала Ильза, – в этом мире процветает точно так же, как и в моём двадцать первом веке».

– Эх – вздохнула Марта, разглядывая заросли. – Твоему отцу придётся знатно попотеть, чтобы расчистить этот склон под грядки. Это же адский труд.

«Да тут не просто попотеть надо – Ильза скептически покачала головой, – тут папаша явно переоценил свои силы». Местный колючий кустарник вымахал толстым, плотным и стоял такой стеной, что его даже на хворост никто не трогал, видать, шипы там были знатные, насквозь пробивали крестьянские поршни.

Отец что, возомнил себя рыцарем в железных латах, которому никакой терновник не страшен? Ну и самоуверенность!

Однако, присмотревшись к колючим веткам ближе, Ильза замерла. Эти длинные гибкие побеги и редкие продолговатые красные ягодки показались ей до боли знакомыми... Стоп! Ну конечно! Это же целебный барбарис! Она своими глазами видела его, когда в прошлой жизни выиграла в супермаркете путевку «9 дней и 8 ночей по следам Великого Шёлкового пути: тайны древних деликатесов» и их возили на образцово-показательную эко-ферму.

Чтобы проверить догадку, Ильза протянула руку и попыталась сорвать ягоду, но тут же отдернула пальчик, острый шип больно уколол кожу. – Ой! – Ильза зашипела, обиженно подумав, что даже боль от укола точно такая же, как на той презентации.

– На, попробуй – Марта сорвала несколько спелых ягод и с улыбкой протянула дочке. – Укололась, егоза? На этих кустах ягоды сладкие, да только собирать их одна мука. Пока горсть наберёшь, все руки исколешь. В деревне только ваша мелюзга за ними и лазит.

Ильза тут же отправила ягоды в рот. Точно! Сочный, чуть терпкий, сладковатый вкус, это стопроцентный барбарис.

«Хоть та поездка и была чистой разводкой – с облегчением подумала Ильза, – ведь за девять дней нас протащили по пятнадцати фермам-поставщикам и я псу под хвост спустила свой годовой отпуск... Но зато теперь я знаю, как эту ягоду сушить и перерабатывать! Ха-ха, мы на этом сколотим состояние!»

– Мама! – Ильза преданно заглянула Марте в глаза. – А давай накопаем этих кустов и посадим вместо каменного забора вокруг нашего нового двора? – Шипы защитят нас от лихих людей и диких собак, а ягоды мы сможем есть прямо с куста!

Ильза отчётливо помнила, какие шикарные живые изгороди делали из этого кустарника на эко-ферме: плотные зелёные стены в человеческий рост, усыпанные рубиновыми каплями. Красиво, практично, а главное бесплатно! Если вспомнить, что ради каменной стены нужно три года таскать булыжники, живая изгородь из колючек моментально становилась лучшим стартапом года.

Марта уже привыкла к кулинарным и дизайнерским озарениям своей шестилетней дочери. Она не стала ругать малую, а мысленно прикинула идею к их скромному бюджету. И ведь правда отличная мысль! Далеко не у каждого в Хоэндорфе стояли каменные стены, половина бедняков огораживала дворы обычным плетнем из сухой лещины и кукурузных стеблей. Но живая изгородь, резонно рассудила Марта, куда лучше плетня: она не сгниет от осенних дождей, не повалится от ветра и соседские куры не проклюют в ней дыру, чтобы воровать капусту.

Правда, из-за своей природной осторожности Марта лишь сдержанно заметила: – Тут надо у отца спросить. Но Ильза по тону матери поняла: бизнес-план одобрен, женщина загорелась.

Когда Ганс-Старший вернулся со встречи старейшин и вошёл в каморку, он застал Ильзу за привычным занятием, дочка сидела на скамье и с аппетитом уплетала лесные ягоды.

«Опять жуёт!» – Ганс тепло улыбнулся. Его девчушка родилась с аппетитом маленького козлёнка, рот у неё вообще не закрывался. И ведь Марта ей потакала, стоило малой попросить, мать расшибалась в лепёшку, но добывала лакомство. Хотя, если бы не это детское любопытство, они бы и чеснок на делянке никогда не нашли.

– И где же ты откопала это богатство? – шутливо подмигнул дочке Ганс.

– Да на том самом холме, что ты выкупить хочешь – отозвалась Марта от прялки. – Нашей Ильзе ягоды так полюбились, что она предложила обсадить ими весь наш новый двор вместо забора. Говорит и защита от воров будет, и лакомство всегда под рукой.

Ганс-Старший весело хохотнул, подошёл к дочке и легонько щелкнул её по носу: – Ах ты моя маленькая обжора! – Только много ей не давай, – строго повернулся он к жене. – От этих ягод кровь горячеет, если переесть, носом пойдёт.

С этой малой нужен был глаз да глаз, больно уж падка на еду. Ганс покачал головой, но мысленно вернулся к её словам. Живая изгородь из колючего барбариса... Хм. А ведь Марта права, идея отличная! Их род обнёс усадьбу камнем всего тринадцать лет назад, а до этого они точно так же сидели за хлипким плетнем из хвороста. Если всё просчитать, колючая изгородь выходила куда экономнее и долговечнее плетня. Стоит кустам прижиться и это защита на вековые года, а обычный плетень требует хороших опорных столбов, да и менять его приходится каждые три года из-за гнили.

Ганс закинул в рот одну ягоду, разжевал сладкую мякоть и довольно заулыбался: надо же, какая соображалка у его дочки! Внутренне ликуя от успехов с чесноком, Ганс решил поощрить Ильзу: – Ну ладно, Ильза. Отец скоро поедет в город к купцам. Чего тебе привезти с ярмарки? Конфет или ленту в косу?

Ильза хитро прищурилась, протянула отцу на ладошке спелую ягоду и деловито спросила: – Папа, эти ягодки ведь очень сладкие и вкусные, верно? – А городские господа купят их у нас за серебро?

«За серебро?» – Ганс покатал на языке сладкий сок. Ну, теоретически могли бы, штука-то вкусная, богачи любят баловаться сладким. Но, вспомнив нежную кожицу ягод, Ганс разочарованно вздохнул: – Нет, дочка, не выйдет. Ягода слишком нежная, в телеге по нашим ухабам до города доедет одно кисельное месиво. Не довезём.

Ильза захлопала ресницами и как бы невзначай предложила: – А если мы их сначала высушим на солнце? Ну, как мы сушим нашу лесную чернику к зиме!

Бум! Ганса будто громом поразило. Он подхватил Ильзу на руки, поднял под самый потолок каморки и восторженно расхохотался: – Клянусь святым Бонифацием, дочка! Точно так же, как чернику!

На дедовских холмах росло несколько хороших кустов дикой черники и брусники, и семья каждую осень сушила ягоды впрок, чтобы зимой использовать их для подарков нужным людям или обмена. Так что технологию сушки Ганс-Старший знал досконально. После того как в прошлом году он успешно провернул сделку с целебными кореньями, Ганс твердо уверовал: сушёный барбарис оторвут в городе с руками!

Глава 9. Когда закрома полны, тогда и честь в чести

Как и предвидел старый Ландберт, старейшина их клана, Конрад Хоэндорф, при виде сочного куста горного чеснока пришёл в неописуемый восторг.

Земли вокруг деревни были наперечёт, а свободных общинников рождалось всё больше. Пятьдесят шесть лет назад, когда первые восемь семей клана Хоэндорф пришли на эти холмы после великого потопа, во всём роду был всего двадцать один взрослый мужчина, а вся община насчитывала тридцать семь душ. Тогда имперский фогт выделил им по пятнадцать утренних волоков пашни и по десять волоков суходола на каждого мужчину. В сумме клан получил триста пятнадцать волоков доброй земли у реки и двести десять – на холмах.

И вот прошло больше полувека. Клан разросся: теперь в Хоэндорфе стояло двадцать пять фахверковых дворов, мужчин насчитывалось шестьдесят восемь, а всего едоков сто девятнадцать душ! При этом пахотных земель у них прибавилось всего ничего: триста пятьдесят один волок пашни да триста двадцать два волока суходола.

И эти крохи сверху достались им не от щедрот графа, большую часть этих «лишних» земель деды и отцы отвоёвывали у дикого леса, выкорчёвывая пни и растаскивая валуны от заката до рассвета. Каждая новая грядка была полита потом и кровью.

Но теперь свободные земли марки были распаханы до последнего фута, а число едоков в клане росло с пугающей скоростью. Следующее поколение парней уже вовсю заглядывалось на деревенских девок, готовясь играть свадьбы.

Если в ближайшие годы у общины не появится новый источник дохода, Конраду Хоэндорфу хоть в петлю полезай, он уже не раз просыпался посреди ночи в холодном поту, лихорадочно думая: «Пресвятая Дева, да как же эти дети выживут на наших камнях?!»

Но теперь... Конрад с нескрываемым благоговением смотрел на сочный куст горного чеснока в корзине. Всё, выход найден! Эту капризную, но дорогую культуру можно выращивать прямо на каменистых, непригодных для зерна холмах. А таких пустующих склонов у общины ещё хватало. У парней из клана Хоэндорф появился реальный шанс не пойти по миру с сумой!

– Чудо... истинное чудо! – Конрад бережно, словно святые мощи, опустил куст чеснока обратно в плетёную корзину. – Дядя Ландберт, ты и твой старший сын Ганс настоящие спасители нашего рода. С этой травкой у мальчишек Хоэндорфа наконец-то появилось будущее!

– Э-э... – Ландберт от неожиданности аж замер и вынул изо рта старую деревянную трубку. Он-то думал исключительно о своём кошельке, а тут, оказывается, пахнет спасением всей общины. Какое ещё будущее?

Видя, что старик искренне недоумевает, старейшина Конрад горько усмехнулся: – Дядя Ландберт, неужели ты сам не заметил, как за последние пару зим в нашей деревне участились свары? – Вспомни, бабы из разных семей у колодца теперь глотки друг другу рвут чуть ли не каждый день. Невестки со свекровями лаются так, как при моём покойном отце и представить было невозможно!

– Ну так... время сейчас такое, – буркнул Ландберт, который не любил лезть в бабские склоки. – Думал, они просто тебя, молодого старейшину, ни в грош не ставят, вот и распоясались.

– Нет, дядя, – Конрад покачал головой. – Дело совсем в другом. Ты о будущем своих внуков хоть раз серьёзно задумывался?

– Да как не думать! – обиделся старик. – Я только об этом днями и ночами мыслю!

– Думаешь-то думаешь, да только математику не считаешь, – вздохнул Конрад. – Давай прикинем. Когда твой покойный отец делил имущество, сколько утренних волоков земли досталось лично тебе?

«Пятнадцать волоков жирной пашни у реки да двенадцать волоков суходола на холмах», – без запинки вычеканил в уме Ландберт.

– А теперь вспомни, сколько из этого богатства ты сегодня отписал Гансу-Старшему?

Ландберт выронил трубку и помрачнел. Всего два волока пашни и два волока суходола. Господи... Да он же обделил собственного первенца перед лицом предков!

Конрад заметил, как старик болезненно отреагировал на упоминание бездетного Ганса и поспешил сменить пример, чтобы не бередить рану: – Ладно, бог с ним. Сейчас у тебя в закромах остаётся тринадцать волоков пашни и пятнадцать волоков суходола. Но у тебя ведь четыре внука от младших сыновей! Скоро родится пятый, а там, глядишь, дойдёт до шестерых или семерых. – Дядя Ландберт, ты хоть понимаешь, сколько земли достанется каждому из них, когда тебя не станет?

Эти слова ударили по старику как раскат грома среди ясного неба. Ландберт лихорадочно принялся считать на пальцах. Получалось, что если разделить его остатки даже на четверых парней, то каждому за вычетом доли Ганса-Старшего достанется меньше трёх волоков земли в совокупности!

Три волока земли... Да с такого лоскута, если заплатить десятину церкви и оброк графскому фогту, зерна едва хватит, чтобы прокормить троих едоков впроголодь! Это значит, что его выросшие внуки, женившись, смогут вырастить максимум по одному ребёнку. Родится второй и вся семья начнёт пухнуть от голода. Получалось, что его род с каждым поколением будет не богатеть, а стремительно нищать, скатываясь в беспросветную бедность, какой даже их деды в самые суровые годы не знали!

Но как же так? В церкви ведь говорят: «Много чад много благословения»! Почему же на деле выходит нищета?!

– Каждый отец мечтает, чтобы его сыновья жили лучше него, но суровая правда в том, – Конрад тяжело вздохнул, – что земли на каждую душу приходится всё меньше и меньше. – Семьи нищают, закрома пустеют, отсюда и бабьи крики во дворах. Каждая мать пытается вырвать лишний кусок хлеба для своего дитяти. Не будешь зубами грызться, твоя ветвь просто вымрет от голода. —«Когда закрома полны, тогда и честь в чести»– не зря ведь старые мудрецы так говорили. Голодный человек забывает про стыд.

– Но теперь у нас есть это! – Конрад с надеждой указал на зелёные побеги в корзине. – Ребята смогут выкупать каменистые склоны под чесночные плантации. – Даже если со временем этот чеснок обесценится и станет стоить не дороже кормовой брюквы, по медяку за фунт, у парней всё равно останется верный кусок хлеба и дело в руках! – Давай посчитаем свободные ресурсы. В границах нашей марки каменистых холмов и лесных склонов добрых три тысячи волоков. Столько же, сколько и обычной пашни. Наша община всегда держалась за речные низины, поэтому пашни у нас много, мы держим больше одной пятой от всех речных угодий долины. А вот с суходолом в своё время прогадала община: из трёх тысяч волоков нам досталась всего одна десятая часть.

– Из этих земель – продолжил вводить в курс дела старейшина, – самые жирные лесные массивы, примерно две тысячи волоков, наши деды ещё в самом начале закрепили как неделимый общинный аллод клана Хоэндорф. Надо признать, у нашего деда Готфрида был поистине графский размах, оттяпать сразу триста волоков леса под священную родовую рощу! До сих пор его мудростью кормимся. – Пустующих лесных холмов осталось около тысячи волоков. Но все они разбиты на мелкие горушки, меньше десяти волоков каждая. То есть в округе осталось от силы сотня свободных вершин, которые графский фогт готов отдать под расчистку. – Если судить трезво, на долю нашего клана фогт позволит выкупить максимум два десятка таких холмов. Сейчас ведь не прежние времена, соседние кланы тоже разрослись, им тоже жрать нечего. Я слышал, из клана Шмидтов парни уже толпами ходят наниматься батраками и поденщиками в дальние графства. Земли на всех точно не хватит.

У Ландберта сердце ушло в пятки. Раз речь зашла о выживании потомства всех родов в округе, битва за эти несчастные холмы разгорится нешуточная. Тут уж кто успел, тот и съел.

– Дядя Ландберт, – Конрад на секунду задумался и доверительно понизил голос. – Я прямо сейчас отправляюсь к графскому фогту. Как только эта новость выйдет наружу, фогт тут же подметёт лавку и поднимет пошлины на лесные горушки втрое. Если у тебя есть на примете приличные склоны, хватай деньги и оформляй их прямо сейчас. – Завтра, когда мы поедем заверять у фогта отказную грамоту на раздел твоей усадьбы, мы заодно подсунем ему на подпись и новые земельные акты. Пока никто ничего не понял.

Раз сам старейшина давал зелёный свет на приватизацию, Ландберт понял: надо брать, не раздумывая. Он облегчённо выдохнул и кивнул: – Раз так, Конрад... Помимо того холма, что забирает Ганс-Старший, я выкуплю для своих младших ещё две горушки по соседству.

Старый Ландберт не был жадным и прекрасно знал меру. В их краях богатеи, конечно, водились, но община всегда искусственно сдерживала цены на землю и пустыри, чтобы даже у последнего бедняка был свой угол и клочок пашни, иначе деревня просто вымрет. К тому же, чеснок ещё надо было вырастить и продать, так что закапывать всё семейное серебро в дикие скалы прямо сейчас было бы безумием.

– Возьму два склона прямо по левую и правую руку от участка Ганса. Один волоков семь, другой около восьми, – Ландберт выбрал те места, которые сам облазил вдоль и поперёк за долгие годы. – А в низине между нашими тремя холмами мы выкопаем общую глубокую яму для сбора талой воды. – К тому же, если этот чеснок действительно будет стоить хороших денег, чужаки начнут воровать его прямо с грядок. Придётся кому-то из парней постоянно торчать на холмах и охранять плантации.

– Хм, а это ты дельно придумал, дядя, – одобрительно хмыкнул Конрад. – Пожалуй, ты подал мне отличную мысль. Я, пожалуй, выкуплю следующий холм прямо за вашими участками. Будем держать оборону вместе.

Старейшина хоть и пёкся о благе всего клана Хоэндорф, но упускать личную выгоду тоже не собирался, у него самого за столом сидела орава голодных ртов, которых надо было выводить в люди.

Услышав, что старейшина построит свою сторожку рядом с их семейными наделами, Ландберт окончательно успокоился. Против объединённых сил старосты и их ветви ни один вор в округе сунуться не посмеет.

Сделка была заключена. Оставив корзину с заветным чесноком в доме старейшины как залог и образец для фогта, старый Ландберт с лёгким сердцем зашагал обратно к своей усадьбе.

Дома старая Гертруда всё так же лежала на соломе у печи и демонстративно охала, но Ландберт даже бровью не вёл, полностью погружённый в свои мысли. Сегодняшние слова старейшины —«Каждая мать пытается вырвать лишний кусок хлеба для своего дитяти»– глубоко засели у него в голове. Старик впервые всерьёз засомневался: а не входила ли его Гертруда в число этих самых «каждых»?

Он всегда знал, что его вторая жена баба хваткая и своего не упустит. Но за все тридцать лет он ни разу не видел, чтобы она открыто притесняла Ганса-Старшего. Ландберт привык полностью ей доверять и никогда не думал, что она способна на подлость против его первенца. «Неужели, – терзался старик, – этот раздел усадьбы и правда оставил Ганса у разбитого корыта? Но ведь я сам, лично, каждую строчку в уме пересчитывал!» Ландберту до смерти хотелось во всём разобраться. Он подумывал расспросить старейшину Конрада подробнее, но гордость главы рода не позволила, постеснялся признать, что баба крутит им как хочет. Пришлось по старинке вариться в собственном соку и накручивать себя дальше.