Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3. Только у сильного есть права

Марта никак не ожидала встретить мужа в лесу в это время. Сейчас все мужчины деревни должны были в поте лица пахать общинное поле под яровые. Поэтому, когда она увидела Ганса-Старшего, который сидел под елью, обхватив голову руками, у нее бешено заколотилось сердце.«Всё, – бледнея, подумала Марта. – Бабка Гертруда пронюхала про наши серебряные монеты. Нам конец».

Ильза тоже напряглась, но страха матери не разделяла. Она подошла ближе и прямо спросила: – Отец, ты чего здесь?

Ганс медленно поднял голову и Ильза опешила. По щекам взрослого мужика текли слезы.

У девочки внутри всё перевернулось. Ни в прошлой жизни, ни в этой она не видела, чтобы мужчины плакали навзрыд. Ладно, Ганс-Старший из-за вечного недоедания в детстве не вырос богатырем, обычный мужичок под метр семьдесят, «второй сорт» по местным меркам. Но это были слезы тридцатипятилетнего сурового крестьянина.

– Папа, да что случилось-то? – Ильза присела рядом.

– Отец... Ваш дед Ландберт... Он объявил, что делит хозяйство, – выдавил Ганс и снова зарыдал, опустив голову на колени.

Ганс-Старший хоть и был парнем простым и бесхитростным, дураком не являлся. Он всегда свято верил в закон первородства: раз он старший сын, значит, на его плечах держится весь дом и именно он получит львиную долю отцовской земли. Ради этого он пахал за троих и терпел любые понукания мачехи.

В те годы, когда Марта никак не могла родить, Ганс даже подумывал взять на воспитание одного из сыновей младшего брата, Ульриха или Рудольфа. По его логике, он унаследовал бы положенные ему по праву 70% родовых угодий, а личные сбережения деда и скот братья разделили бы поровну. Тогда бы никто не остался в обиде...

Даже когда в прошлый Йоль Ганс-Старший тайно припрятал в лесу под лапником пять серебряных солидов, он не думал о предательстве. Он просто понимал: у его Марты нет богатой родни в этих краях, заступиться за нее некому. Вот он и откладывал монету, чтобы подлечить жену, купить ей хорошего сытного сала и целебного меда, лишь бы она наконец разродилась сыном.

Взять тех же младших снох. Да, они хвастались своими личными кошельками, якобы собранными из подарков их братьев-торговцев. Но Ганс-то был не дурак! Он прекрасно знал: если бы их дом не отправлял в ответ этой родне щедрые ответные дары на каждую Пасху и Праздник Урожая, хрен бы эти братья возили сюда гостинцы десять лет подряд. На круг эти семейные визиты обходились дому Ландберта в добрых шесть-семь серебряных марок в год!

Так что по логике Ганса-Старшего, его заначка в пять солидов была каплей в море и абсолютно честным делом. Случись что, он не побоялся бы заявить об этом даже на тинге (совете) перед деревенским старостой. Это всё из-за того, что его родная мать давно в могиле. Будь она жива, сосватала бы ему справную девку из зажиточного дома с хорошим приданым. Но истории не знают сослагательного наклонения, ему досталась такая же сирота Марта. И именно поэтому Ганс, несмотря на её «бесплодие», никогда даже не помышлял о том, чтобы прогнать жену или сослать её в монастырь, как делали другие мужики.

Этот молчаливый тюфяк на самом деле всё прекрасно видел. Он замечал каждый косой взгляд мачехи Гертруды, просто ждал весомого повода, чтобы высказать всё в глаза.

Но даже в самых жутких кошмарах Ганс-Старший не мог представить, что родной отец, старый Ландберт, усядется на краю пашни, раскурит свою глиняную трубку с дешевым табаком и так буднично, словно обсуждая погоду, начнет вышвыривать его из дома.

– Ганс, сын мой, тут такое дело – попыхивая дымом, сказал старик. – Я слышал, в округ снова едут переселенцы. Скоро свободных наделов под усадьбы в деревне вообще не останется. Наш родовой двор, конечно, побольше, чем у соседей, но у тебя племянников целая орава подрастает. Через пару зим мы тут друг у друга на головах сидеть будем. В общем, я тут подумал... Надо тебя отселить. Первым.

Старик замялся, понимая, что творит дичь: – По закону-то ты старший, мне бы такие слова говорить не след. Но сам посуди: у твоих братьев детей мал мала меньше. Им без материнской помощи никак, Гертруда должна за ними приглядывать. А вы с Мартой... ну, сами как-нибудь.

У Ганса в тот момент внутренности сковал ледяной холод. В голове крутилась только одна старая саксонская поговорка: «Где мачеха на порог, там родной отец за ворот ложится».

– Господи, раздел имущества! Выгоняют! – услышав это, Марта охнула, у нее подкосились ноги, и она рухнула прямо в сухую хвою.

А вот Ильза, быстро раскинув мозгами, мгновенно раскусила план деда Ландберта.

Их родовое подворье занимало два утренних волока, вдвое больше, чем у обычных крестьян. Тринадцать лет назад, когда строился этот фахверковый длинный дом, дед замахнулся на статус «патриарха»: под одной крышей уместились огромные пятикомнатные жилые покои для хозяев и две длинные боковые пристройки, восточная и западная, всего одиннадцать помещений, не считая хлева.

По всем правилам приличия, в центральном доме должны были жить сам старик с женой (в двух комнатах), одну залу оставляли под общую трапезную, а оставшиеся две комнаты по праву первородства должен был занимать Ганс-Старший с семьей. Младших братьев, Ганса-Младшего и Фрица, планировалось расселить по боковым пристройкам.

Но по факту? Из центральных комнат Гансу-Старшему выделили всего одну тесную каморку! Остальные площади мачеха Гертруда давно отжала под нужды своих родных сыновей.

Что касается боковых построек, то в восточной Гертруда устроила огромную кухню, общую кладовую для зерна и мастерскую, где стоял тот самый дорогущий ткацкий стан. В западной же пристройке одну комнату отдали старшему внуку Гансу-Третьему, вторую старшей внучке Маргарите, а третью держали пустой исключительно для того, чтобы женщины там рожали и отлеживались после родов.

И Ильзе из-за этой тесноты до сих пор приходилось спать на одном соломенном тюфяке с отцом и матерью. На дедовскую половину её даже погреться зимой не пускали, старая карга разрешала оставаться на ночь в тепле только внукам-пацанам.

«Кстати, – цинично подумала Ильза, – возможно, именно поэтому у мамы с папой до сих пор нет второго ребенка. Попробуй тут займись продолжением рода, когда между вами спит шестилетка с сознанием топ-менеджера!»

Старшему племяннику, Гансу-Третьему, в этом году стукнуло одиннадцать зим. По местным обычаям, если семья зажиточная, уже можно было засылать сватов и присматривать ему малолетнюю невесту с хорошим приданым. Но Священная Римская Империя это вам не шутки, тут чтят право старшинства. Пока Ганс-Старший оставался законным наследником 70% хозяйства, ни один приличный свободный крестьянин не отдал бы свою дочку за младшего племянника, у которого за душой ничего нет. Статус «старшего внука» без земли пшик.

И тут Ильза выстроила логическую цепочку: амбициозная мачеха Гертруда и её вторая сноха (теперь она Гертруда-младшая) спать спокойно не могли, видя эту несправедливость. Вот и прогнули старика на досрочный раздел хозяйства, чтобы расчистить дорогу любимому внуку!

«Впрочем, – рассудила Ильза, – для моих родителей этот пинок под зад даже плюс. Во-первых, мы наконец-то съедем от этих токсичных родственников, построим свой дом, у родителей появится своя изолированная спальня и они наконец-то займутся... кхм, улучшением демографии».

– Отец сказал... – Ганс-Старший с трудом выдавливал слова, глядя на побелевшую жену. – Что община выделит нам землю под усадьбу за счет дома. И он сам наймет плотников, чтобы срубить нам три стены. – Но тут же добавил, что казна дома пуста, нужно копить на свадьбу Ганса-Третьего. Так что нам построят... мазанку. Из глины и соломы.

Слово «мазанка» буквально задушило Ганса. Он несколько раз сглатывал слезы, прежде чем договорить.

Внук, значит, важнее родного сына! Выставить старшего наследника из добротного бревенчатого дома в нищенскую глиняную хижину, чтобы у внука была красивая свадьба? У Ганса сердце сжималось от этой несправедливости. Разве так поступает родной отец?

Мазанка... Ильза вспомнила сарай для лопат на заднем дворе деда. Стоило его случайно задеть плечом, как от желтых глиняных стен с сухой соломой с треском отваливались целые куски, обнажая плетеный каркас. Девочку аж передернуло от ужаса.

Да этот старый Ландберт просто конченый! Ильзе в этот момент даже мысленно перестал хотелось называть его дедушкой. Выделить старшему сыну при разделе глиняный сарай? Да его же вся округа на деревенском сходе до конца дней презирать будет и в спину плевать!

– А земля? – как истинная средневековая крестьянка, Марта в первую очередь уцепилась за главное средство производства. – Что с наделами? При упоминании земли Ганс-Старший разрыдался в голос, размазывая грязь по лицу. – Отец сказал... раз нас в семье мало, то если он даст нам много пашни, мы её просто не потянем, некому пахать. Поэтому... нам положен один утренний волок ржи. И два волока сухих холмов под овес.

– И всё?! – Марту затрясло от ярости, губы посинели. – Как дед мог так поступить?! Мы же старшая ветвь! Мы законные наследники! – Старшая ветвь? – Ганс горько и страшно усмехнулся, в его глазах стояли слезы. – Да плевать он хотел на нас. В том доме у нас больше нет семьи.

Ильза закатила глаза. Ну, слава Богу, хоть это до него дошло! Прогресс налицо. Но если ты всё понимаешь, какого черта ты сидишь в лесу и рыдаешь перед бабой и ребенком? Ноги в руки и вперед, к местному церковному старосте или фогту, требовать справедливости по имперским законам!

Видя, что родители окончательно раскисли и вместо выработки антикризисной стратегии просто плачут в жилетку друг другу, Ильза решила взять инициативу в свои шестилетние руки. – Мама, папа, а помните, в прошлом году, когда делили имущество покойного дяди Конрада и его сыновья устроили драку, приехал графский судья и всё по закону порешил?

Эти слова подействовали на Марту как ушат холодной воды. Она резко утерла слезы подолом: – Точно! Ганс, вставай! Мы идем к деревенскому старосте и священнику. Пусть судят по правде! – Нет, нельзя, стой! – Ганс-Старший мертвой хваткой вцепился в юбку жены, утягивая её обратно на землю. – Не смей ходить к старосте. – Мачеха Гертруда спит и видит, как избавиться от меня. А отец... отец во всём ей потакает. Даже если мы придем на суд общины... – Ганс сглотнул горькую слюну, – староста всё равно примет сторону отца. Закон на стороне главы рода, пока он жив.

– Да потому что их больше! Они сильнее! – Ганс-Старший сжал кулаки, и в его голосе прорезалась невыносимая горечь. – Если у меня нет сына, Марта, даже деревенский староста не станет ради меня ссориться с моим отцом.

Он знал, как это будет. Староста Конрад придет, погладит свою окладистую седую бороду, сокрушенно вздохнет и начнет втирать ему привычную проповедь:«Брат мой во Христе, земное богатство – суета, с собой в могилу его не унесешь. Подумай о спасении души! Твоему племяннику Гансу-Третьему сейчас нужна хорошая невеста из зажиточного дома, чтобы укрепить нашу общину. Уступи ему долю сейчас, прояви христианское милосердие. А когда ты состаришься и не сможешь держать плуг, племянники из уважения досмотрят тебя и похоронят по-человечески».

Ганс уже столько раз видел эту деревенскую «справедливость», что буквально наперед знал каждое слово, которое ему скажут, набожно крестясь.

– То есть... – у Марты задрожал голос, а в глазах застыл ужас. – Ты хочешь сказать, нас реально вышвыривают из дома и мы ничего не можем сделать?

– Хм-м-м... – Ганс-Старший лишь глубже вжал голову в плечи.

«М-да, – подумала Ильза, наблюдая за этой сценой. – Пазл сложился. Оказывается, если у тебя нет детородного органа мужского пола, то и христианская мораль и законы общины внезапно перестают работать. Всё упирается в сына».

Значит, главная задача этого квеста родить брата. Но как это сделать? Ильза мысленно почесала в затылке. В прошлой жизни Иветта тридцать восемь лет строила карьеру, ни разу не была замужем и обходила гинекологические клиники по третьей дуге. В вопросах деторождения топ-менеджер XXI века сейчас плавала не хуже своего средневекового отца.

Глава 4. Деревенская правда

Старый Ландберт времени зря не терял. Едва закончив тяжелый разговор со старшим сыном у края пашни, он сразу же направился в центр деревни, к дому общинного старосты.

Нынешним старостой Хоэндорфа был Конрад – племянник Ландберта.

История их появления в этих краях была классической для времен Оттонов. Пятьдесят лет назад отец Ландберта вместе с тремя братьями и огромным обозом таких же голодных беженцев пришел на эти пустующие земли после очередного наводнения на юге. Поскольку их банда была самой многочисленной, их вожака и выбрали старостой. В те суровые годы люди с одинаковыми именами или из одного региона объединялись в «землячества», чтобы вместе отбиваться от чужаков и делить лесные угодья. Плевать, что у многих даже кровного родства не было, на новой земле все они назвались единым родом.

После смерти первого старосты власть перешла к его старшему сыну, а затем к Конраду. Конрад был всего на три года младше своего дяди Ландберта. В детстве они вместе пасли свиней, вместе дрались на палках и частенько воровали яблоки у соседского феодала. То, что Конрад до сих пор панибратски звал дядю «мой старый ландграф», говорило об их железной дружбе лучше любых документов.

Выслушав план Ландберта по разделу имущества, староста Конрад набил трубку дешевым ароматным мхом, раскурил её от уголька и нахмурился. – Ну не знаю, дядя... Как-то это не по-божески. Ганс-Старший твой первенец. Да, Бог не дал ему мальчишку, но почему бы не оформить адопцию? Пусть усыновит одного из племянников, передаст ему права на дом. У меня вон у самого четыре внука подрастают, могу одного выделить, если твоя сноха Хильда против будет.

Ландберт глубоко вздохнул, выпуская струю дыма: – Конрад, дорогой мой, я и сам всё понимаю. Но пойми и ты: Ганс-Третий вырос. Пора парню партию искать.

– А ты сам знаешь, как сейчас тяжело сосватать девку из приличного крестьянского двора...

Услышав про женитьбу одиннадцатилетнего Ганса-Третьего, староста Конрад замолчал и задумчиво закивал. Хорошая женитьба старшего парня это не просто семейное дело, это усиление всей их общины перед лицом соседских кланов.

А что такое «хороший дом» в XI веке? Это двор, где родилось много сыновей готовых работников и воинов с топорами в руках. Дочерей в таких семьях рождалось мало, поэтому на «рынке невест» за ними стояла очередь. И зажиточные отцы ставили жесткое условие: отдадим дочку только за старшего сына или за парня с гарантированным наследством и крепким бревенчатым домом.

«Ганс-Старший, конечно, законный первенец, – размышлял староста. – Но Ганс-Третий это будущее нашего рода. Если сейчас официально не передать ему статус главного наследника и не пообещать дом, его девка уйдет к парням из соседней деревни. План дяди Ландберта жестокий, но логичный. С другой стороны... как же Ганс-Старший? Он ведь мужик работящий, тихий, зла никому не делал. Нельзя же его совсем на мороз выкинуть».

– И что ты думаешь делать с Гансом-Старшим? – прямо спросил Конрад.

– Ганс хороший, послушный сын, – медленно произнес Ландберт. – Моя вина перед ним есть. Когда тринадцать лет назад мы его женили, я как раз затеял перестройку главного дома. Серебра не хватало, всё ушло на бревна и плотников. Вот и не смог справить ему богатую свадьбу, взял в жены эту Марту, горную сироту без гроша за душой. Настоящая ведьма, ни одной монеты в дом не принесла, да еще и бесплодная.

Старик зло сплюнул под ноги: – Больше я такой ошибки не повторю. Свадьбу младшего внука я справлю по первому разряду!

– Ладно, – кивнул Конрад. – Дело хозяйское. Но как они жить-то будут?

– План такой, – изложил Ландберт. – Через пару лет, когда Ганс-Третий женится и прочно сядет в родовом гнезде, остальные дети тоже подрастут. Малышка Ильза к тому времени, дай Бог, выйдет замуж и уйдет в чужой дом. Вот тогда я заберу Ганса-Старшего и Марту обратно в усадьбу. Пусть живут в каморке при Гансе-Третьем, а племянник обязуется кормить их до самой смерти.

– А ту глиняную мазанку, которую я ему сейчас построю, отдадим младшему сыну Фрицу. Землю у Ганса-Старшего отнимать не будем, пускай пашет свой волок ржи, всё, что вырастит, его будет. Ну а после его смерти эта земля всё равно отойдет Гансу-Третьему. Так и приличия сохраним и дядя с племянником останутся в мире.

Староста Конрад прикинул в уме: если Ганс-Старший на старости лет переедет к племяннику на правах приживала, то юридически всё выглядит гладко. Отец и сын не поссорились, род не прервался.

Но тут Конрад вспомнил про маленькую дочку Ганса и нахмурился еще сильнее: – Дядя Ландберт, ты кое о чем забыл. У Ганса ведь растет Ильза. Девку из такой «проклятой» ветви, где нет сыновей, никто в нашей деревне замуж не возьмет. Скажут дурная кровь, бесплодная, как и её мать.

Ландберт аж зубами заскрипел от злости: – Проклятая горная девка! Из-за нее вся ветвь под откос пошла!

– Придется вам, похоже, раскошелиться на хорошее приданое, – вздохнул староста. – Всё-таки она девочка из нашей общины. Нельзя её отдавать за последнего нищего или свинопаса.

– Я понимаю, Конрад, понимаю, – хмуро буркнул Ландберт.

В те времена правила были жесткими: сына можно было женить на бедной, если она девка справная, но вот дочь отдать за нищего, это был позор на всю деревню. Если зять окажется совсем голодранцем, он в голодный год просто продаст девку в рабство заезжим купцам ради мешка зерна. И если дочку из уважаемого дома продадут в портовую таверну или на невольничий рынок где-нибудь в Венеции это будет такой удар по репутации всего рода, что остальных девок из этой деревни соседи вообще перестанут брать. Семью просто заплюют на каждом базаре.

Так что, как ни крути, а выдать Ильзу замуж прилично было нужно. Даже если ради этого придется оторвать от сердца несколько лишних серебряных монет.

В те времена законы церкви и общины были неумолимы:«При жизни баба принадлежит отцу или мужу, а после смерти церковному погосту». Незамужняя девка не имела права быть похороненной в родовой часовне или под сенью семейных крестов. Оставь её старой девой и после кончины её труп, завернутый в дырявую рогожу, вышвырнут в овраг для висельников и бродячих псов, где никто никогда не помолится за её душу.

Поэтому обречь дочь на безбрачие считалось таким же смертным грехом и позором, как и продать её нищему калеке, соседи за такое до конца дней плевать в спину будут. Поговаривали, что в благородных и набожных домах, если девочка умирала во младенчестве, ей даже устраивали «посмертное венчание» с каким-нибудь умершим мальчиком из соседнего клана, лишь бы её душа обрела покой на христианском кладбище.

Поскольку у малышки Ильзы изначально был огромный минус в виде матери-бесприданницы, найти ей приличного мужа без весомого кошеля серебра было нереально.

Старый Ландберт долго скрипел зубами, взвешивал в уме каждый пфенниг и наконец принял тяжелое решение: – Ладно. Выделю Гансу-Старшему два волока хорошей пашни у ручья и два волока сухих холмов под овес.

– Тот лишний волок пашни, что я даю сверху, пускай откладывают. Всё зерно с него пойдет исключительно на приданое Ильзе.

Староста Конрад быстро прикинул в уме: этот кусок земли составлял добрую десятую часть от всего дедовского хозяйства. Для обделенного первенца щедрый жест. Конрад одобрительно кивнул: – Пойдет.

Если судить по древнему саксонскому праву, Ландберт должен был отдать старшему сыну больше половины хозяйства. А остальным братьям и внуку лишь жалкие крохи. Но старик изначально выделил Гансу-Старшему самый минимум, будто тот был не любимым первенцем, а приблудным батраком.

Конечно, с тремя волоками земли Ганс с женой и дочкой с голоду не помрут. Но то, что старик согласился добавить еще один волок жирной пашни, делало расклад куда более сносным. Вот только старый Ландберт-то согласен, а его змея-жена, старая Гертруда, когда узнает, устроит такой скандал, что весь дом на уши встанет. Так что Конраду, как старосте, нужно было зафиксировать сделку железно, чтобы мачеха потом не отыграла всё назад.

Подумав, Конрад решил поднажать на дядю: – Раз уж даешь землю, пиши в отказной грамоте: ровно два волока пашни. – Да, ты обещаешь срубить Гансу три стены для его мазанки, места им хватит. Но ведь крестьянскому двору нужны еще сарай для дров, навес для телеги, пристройка для скотины. А чтобы крыть эти крыши, нужна хорошая солома. – К тому же Марта ткать не умеет. Зато Ганс-Старший долгими зимними вечерами плетет отличные поршни из лыка и соломы. Носит их в город на рынок, хоть какая-то копейка в дом. А для этого ему снова нужна солома! Без хорошего поля ржи он просто пойдет по миру.

Ландберт слушал племянника и уныло кивал головой. Остатки жадности и недовольства от потерянного волока земли постепенно испарились перед лицом разумных доводов.

С землей разобрались, пришло время выбирать место под новую усадьбу.

Свободных участков в Хоэндорфе почти не осталось. Те несколько пустырей, что числились за общиной, находились на самой окраине, на северо-западе, далеко от чистых вод Альца и Штильбаха. Вокруг, конечно, были болотца и пруды, но вода туда стекала с глинистых холмов мутная, грязная, скотину поить страшно. Вдобавок, в летнюю жару эти лужи полностью пересыхали, превращаясь в вонючую растрескавшуюся жижу.

Подумав и так и сяк, Ландберт ткнул пальцем в карту общины: – Ладно, пускай берет тот пустырь на холме. – Прямо напротив наших верхних полей под овес. Гансу будет близко ходить на работу.

Из семнадцати волоков холмов, которыми владел Ландберт, двенадцать лежали одним сплошным, богатым куском. Это была старая, плодородная отцовская земля: близко к деревне, легко удобрять, сейчас там как раз колосился овес и рос драгоценный лен.

А вот остальные пять волоков старик перекупал сам урывками у обнищавших соседей. Земля для крестьянина это жизнь, целиком её никто не продает. Вот и вышло, что эти пять волоков были разбросаны в трех разных концах округа.

Староста Конрад вспомнил тот участок, о котором говорил дядя. Действительно, ровно один волок сухой земли, засаженный сейчас унылой брюквой. Конрад хотел было нахмуриться, земля-то паршивая, но, вспомнив про отвоеванный волок жирной пашни, решил промолчать.

Как говорят у них в Германии:«Даже кайзер не рассудит домашних ссор». Ладно, сойдет и так.