Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 32. Тяжесть земли

В воздухе, настоянном на ароматах августовской полыни и прелой воды, висела густая, почти осязаемая тишина.Управляющий дома Заксен, человек, привыкший измерять мир аршином преданности своему господину и звоном чужих монет, с холодным любопытством наблюдал за девочкой. На Ильзе были новые одежды – тонкая шерсть, сработанная городскими мастерицами, – но держалась она с той естественной, почти дерзкой уверенностью, которая встречается лишь у тех, кто еще не успел познать горечь холопства. Управляющий невольно кивнул своим мыслям: Ганс Старший, этот простоватый сельчанин, берег свое дитя, словно драгоценность, не уступая в этом знатным домам.

– Господин Ганс, – голос управляющего прозвучал сухо, словно шелест пергамента, – неужто мы прервем трапезу? Время – золото, а мой господин не привык ждать.

Ганс, неловко переминаясь, пригласил гостя к столу. Управляющий Франц окинул взглядом скудное угощение. Вино – дешевое, кисловатое пойло, мясо, отдающее вчерашним жаром, рыба, чья чешуя казалась тусклой в полумраке горницы. Он брезгливо коснулся рыбы палочками. Вкусно. Удивительно вкусно, почти на уровне лучших кухонь уезда. Но взгляд его упал на зелень, поданную к рыбе. Франц, не раз пробовавший изыски столичных столов, не узнал её. Он осторожно, словно проверяя яд, отправил лист в рот.

Внезапный голод – острый, почти болезненный – пронзил его желудок. Вкусив этой странной травы, он ощутил первобытное желание насытиться, забыв об этикете и важности момента.

– Что это, господин Ганс? – спросил он, с трудом сдерживая жадность. – «Сердечная трава», – отозвался Ганс, не понимая, какой клад он открыл перед человеком, знающим цену каждой крупице вкуса. – Мы едим её с курятиной. Она всюду растет.

Франц запомнил название. С этого мига в его глазах Ганс Старший перестал быть просто деревенским дурачком, сменявшим секрет пасты на землю. Он стал носителем тайны, способной украсить стол любого вельможи.

Когда они вышли в поле, где в мутной воде притаились восьминогие «крабы» с клешнями, способными прорезать сапожную кожу, – Франц с отвращением смотрел на их панцири. Лишь когда Ганс, ловкий и уверенный, словно потрошитель, принялся вязать их, Франц понял: это не еда для крестьян. Это трофей для тех, кто ищет новизны и остроты ощущений.

На обратном пути, когда их обогнал кто-то из сельчан, Ганс ответил на вопрос о госте с пугающей простотой. Но в этой простоте скрывался расчет.

Дома Ильза, не дождавшись, пока мать – кроткая, как утренняя тень, Марта – закончит свои дела, решительно вскрыла ларец.

–Купчая, – выдохнула Марта, разглядывая свиток. Её пальцы, огрубевшие от работы, дрожали. – Земля... Но где она? Земля далеко – не управиться.

Ильза, глядя на пустую повозку и ларец, сжала кулаки. Она видела, как в глазах отца блеснула искринка странной, тяжелой свободы. – Матушка, – голос Ильзы прозвучал почти шепотом, но в нем слышалась сталь, – отец не купил эту землю. Он её выменял. За пасту. За право других людей пировать на нашей крови.

Марта не поняла до конца, но почувствовала холод, исходящий от этих бумаг. – Земля – это покой, – прошептала она, пытаясь обмануть саму себя. – Земля – это долг, – возразила Ильза, глядя, как солнце медленно тонет в швабских лесах. – И теперь, когда мы вошли в эту игру, нам придется либо властвовать, либо сгореть. Вопрос лишь в том, чьей рукой нас будут водить: дома Заксена или самой Судьбы.

Земля – тридцать моргенов поймы, восемьдесят – суходола, сотня с лишним – лесных угодий, да еще пара быков и мулы. Ильза, вчитываясь в мелкий, сухой почерк писца на пергаменте, чувствовала, как внутри ворочается тяжелое, холодное предчувствие. Человек, отписавший им это имение, был либо безумцем, либо игроком, делающим ставку на судьбы целых семей.

– Земля, – прошептала она. – Отец, ты понимаешь, что мы не просто пашем, мы теперь несем ответственность за эти души?

Но отец был ослеплен – не золотом, а возможностью владеть. В тот момент, когда Ильза увидела в ларце кабальные записи на людей, – она поняла: их втянули в узел, который нельзя развязать, можно лишь разрубить.

В «Четырех морях» Заксен встретил их с тем же притворным радушием, с каким дворяне принимают вассалов, готовых отдать жизнь за их прихоть. Серебряное блюдо, в которое он бросил закованных в броню речных чудовищ, – блестело вызывающе чисто.

– Ты говоришь, это наш секрет? – спросил Адальберт, тыча вилкой в клешню, сжимающую её с яростью, достойной адских псов.

– Так точно, – отозвался Ганс, чей голос звучал глухо.

Ильза, завязав передник, вступила в игру. Она видела, как Адальберт наблюдает за ней, словно ювелир, оценивающий чистоту камня. Она была для него не ребенком, а инструментом, ловким и острым, как те инструменты, что она выложила на стол: ножницы, костяные иглы, скребки.

– Сначала кипяток, – отрывисто, почти по-мужски, скомандовала она.

Её руки, белые и тонкие, двигались с пугающей точностью. Она не просто варила – она вершила ритуал. Очистка, выдержка, разделка. Адальберт, обычно брезгливый, не отрывал глаз от того, как легко поддавались её пальцам жесткие, как железо, панцири. В этом было что-то почти языческое, нечто, что заставляло его забыть об учтивости.

– Попробуйте, господин, – она протянула ему серебряную ложечку с янтарным содержимым панциря.

Адальберт вкусил. Вкус был пронзительным, чистым, лишенным той жирной сытости, что давал «золотой соус». Это была сама суть речной жизни – дикая, холодная и острая.

– Ты умна, девочка, – промолвил он, и в его голосе, впервые за день, прозвучала тень уважения. – Ильна, верно?

– Ильза, – поправила она, выпрямившись.

Она знала: теперь Адальберт видел в них не просто поставщиков пасты, а людей, чьи руки способны добраться до самой глубины вещей, будь то крабовый панцирь или государственная казна. Она чувствовала на себе тяжесть взгляда Заксена, как чувствуют холодный металл клинка у горла. Игра началась, и за право на эту землю придется платить – каждый день, каждым движением ножа, каждым вздохом в этом доме, который уже не принадлежал им целиком.

Адальберт улыбнулся, но глаза его остались холодны, как воды их реки. Он понял: он купил не только рецепт. Он купил их будущее.

В полумраке кареты, катившейся по разбитой дороге к поместью, Ганс Старший молчал. Ларец, сжимаемый им, казался тяжелее пушечного ядра. Он не видел, как Ильза, прижавшись лбом к холодному стеклу, провожала взглядом верстовые столбы – вехи их новой, чужой жизни.

Адальберт, человек, чье имя в уездных кругах произносили либо с благоговением, либо с завистью, сидел в своем кабинете. Перед ним, на серебряном подносе, лежало совершенство – кропотливо собранный, восстановленный в своей панцирной целостности краб.

– Забавно, – проронил он, касаясь пальцем хитиновой брони.

Ильза не просто подала ему яство. Она преподала ему урок власти. Она показала, что даже вещь, предназначенная для уничтожения, может быть сохранена в своей форме, если у того, кто держит нож, хватает терпения. Адальберт, чья жизнь была чередой интриг, где люди ломались быстрее, чем этот панцирь, оценил жест.

Когда Ильза, отбросив изящество «светской» манеры, продемонстрировала «воинский» способ разделки – быстрой, безжалостной, оставляющей лишь чистое мясо, – Адальберт лишь усмехнулся. Она была хищницей. В свои шесть лет она уже понимала разницу между тем, как следует подавать блюдо гостю, и тем, как следует обращаться с самой жизнью.

– Ганс, – обратился он к крестьянину, когда Ильза закончила, – у тебя растет не дочь. У тебя растет клинок. Береги его, пока он не обернулся против своего владельца.

Ганс Старший, не привыкший к столь витиеватым предупреждениям, лишь глупо кивнул. Он не видел опасности. Он видел лишь десятину, которая теперь должна потечь в его закрома.

Глава 34: Поместье за блюдо

К вечеру управляющий Франц, как и было условлено, доставил Ганса и его дочь домой на повозке. Покинув двор, Франц направил лошадей к окраине деревни, но, помедлив у самого въезда, решительно повернул оглобли в сторону поместья, что раскинулось позади деревни.

Владения дома фон Заксен были обширны. Только подобных поместий, размером в три тысячи моргенов, насчитывалось пять, не говоря уже о трёх десятках малых угодий. Чтобы конторские книги не превратились в хаос, пять главных имений носили фамильные имена – Большое Заксен, Восточное Заксен и так далее. Остальные же именовались по местности.

Имение, которое Адальберт фон Заксен подарил Гансу, лежало к северу от города. Изначально его звали Северным, но после того, как севернее выстроили новое, еще большее владение, прежнее переименовали в Старое Северное, а новое – в Большое Северное.

Старостой в Старом Северном был некий Герхард. Узнав, что Франц – главный управляющий, чьё лицо обычно видели лишь в свите самого Адальберта, – пожаловал к ним без предупреждения, Герхард, охваченный дурным предчувствием, поспешил навстречу.

Франц не стал сходить с повозки. Поманив старосту жестом к себе, он негромко проронил: – Староста Герхард, я приехал лишь напомнить о долге службы и предупредить. Нынче барин пожаловал это поместье другому.

– Кому? – голос Герхарда дрогнул.

– Гансу, что живет в деревне перед усадьбой. С этого часа господин он. Поступай, как велит совесть и рассудок.

Сказав это, Франц даже не дождался ответа – стегнул лошадей и оставил старосту стоять посреди дороги, словно громом пораженного.

Дом фон Заксен славился своей справедливостью: работникам здесь оставляли четыре части урожая из десяти, что на одну часть превышало обычную долю у других помещиков. Жизнь в Старом Северном была сносной, куда лучше, чем в иных местах. Но теперь... Староста чувствовал, как земля уходит из-под ног. Новый хозяин – из простой деревни, из тех, кто не привык к богатству. А значит, чтобы самому нажить капитал, новый помещик наверняка начнет выжимать из них последние соки. Староста вздохнул: их покой закончился.

Вернувшись в «Четыре моря», Франц вошел в кабинет Адальберта фон Заксена. Его господин, чье величие подчеркивалось даже в тишине, сидел за столом, сосредоточенно работая специально изготовленным скребком, он извлекал мясо из клешни речного краба. Франц замер у входа, ожидая позволения говорить.

Адальберт не поднял глаз, однако, заметив присутствие управляющего, небрежно обронил: – Доложи. Что задержало тебя так надолго?

Франц не посмел утаить ни слова. Он изложил всё: утренние дела в магистрате, обед в доме Ганса и наконец, визит в Старое Северное поместье, чтобы донести волю хозяина до старосты Герхарда.

Закончив отчет, Франц замолчал. Адальберт фон Заксен по-прежнему с предельной тщательностью продолжал отделять нежное мясо от панциря. Он не выказал ни одобрения, ни недовольства, оставаясь бесстрастным, как изваяние. Францу оставалось лишь хранить молчание и ждать, пока господин не сочтет нужным прервать свою работу.

Прошло немало времени. В комнате давно затеплились светильники, когда управляющий Франц внезапно услышал тихий смешок господина: – Сделал!

Франц поднял глаза и увидел на подносе перед Адальбертом фон Заксеном краба, заново собранного из панциря и клешней. Управляющий лишь молча склонил голову, стараясь не выдать удивления. Адальберт, наблюдая за тем, как легко Ильза справлялась с этим делом, решил, что обязан повторить сей фокус, дабы позабавить сына. Однако то, что казалось простым в руках девчонки, потребовало от него усилий – пришлось извести четверых крабов, прежде чем работа была завершена.

Довольный собой, Адальберт обернулся к управляющему: – Ты неплохо справился, Франц. Но пока ты принес лишь дату рождения Ганса. Завтра разыщи способ достать точные данные его дочери, Ильзы. Мне нужно взглянуть на них.

Адальберт сделал паузу, не желая посвящать слугу в свои раздумья. Ганс, согласно выпискам из магистрата, был человеком ничтожным – его гороскоп сулил лишь бедность, горести и скорую смерть. По всем расчетам, нынешним летом, в шестой месяц, он должен был расстаться с жизнью. Но сегодня, в шестнадцатый день восьмого месяца, Ганс был жив, здоров, и в чертах его лица, отмеченных невзгодами, Адальберт прочел нечто иное. Три тонкие линии «добродетели» залегли в уголках его глаз – знак человека, совершившего великое благодеяние. А у девочки, при её улыбке, проступали те же знаки. Это означало, что малютка сама была наделена высшим даром, приносящим удачу всем вокруг.

Для таких родов, как фон Заксен, одного трудолюбия мало. Нужна судьба, нужно покровительство свыше, нужен та самая «фортуна», о котором грезят многие, но пожинают единицы. Адальберт хотел знать, какой узел судьбы завязался в этом крестьянском доме.

– И еще, – добавил Адальберт. – Передай на кухню: завтра к полудню пусть приготовят то «сердечное зелье», что ты привез. Хочу отведать.

Франц поклонился и вышел, уже обдумывая, как через местных свах разузнать данные девчонки и где раздобыть свежей рыбы с зеленью.

Вернувшись в деревню, Ганс собрал жену и дочь, чтобы рассказать о полученном поместье. Вспомнив о документах, которые надлежало передать старосте, он наскоро прихватил пару упаковок сладостей и отправился в дом главы деревни.

Староста, только что закончивший трапезу, был немало удивлен приходу Ганса. Выслушав объяснения и приняв бумаги, он нахмурился: – Ты купил Старое Северное? У дома фон Заксен? – Нет, – поспешно ответил Ганс, опасаясь заговорить о крабах, дабы не показаться безумцем. – Господин Адальберт подарил мне его в обмен на рецепт блюда, что я продал в ресторан.

Староста замолчал. Дом фон Заксен – первая фамилия в уезде, чей предок дослужился до высоких чинов в столице, – был не чета простым смертным. Допытываться было опасно. Ганс, поняв, что лишних вопросов не последует, с облегчением вздохнул.

Когда Ганс ушел, жена старосты зашептала: – Почему ты не выведал, что за кушанье стоит целого поместья? – Не нам тягаться с домом фон Заксен, – отрезал староста. – Лучше вели сыну сходить в город и выведать, что там нынче обсуждают в «Четырех морях». Если они платят такие деньги за рецепт, значит, там кроется выгода.

Дома, когда Марта услышала о тридцати моргенах пшеницы, она лишь воздела руки к небу: – Благодарение богам! Свершилось! Ильза, чьи мысли были заняты лишь практической стороной дела, спросила: – Папа, теперь, когда у нас есть своя земля, мы сможем каждый день есть белый хлеб?

Ганс, доселе не задумывавшийся о доходах с новых земель, взглянул на дочь. Семья была невелика, и даже если бы они питались только хлебом, это не разорило бы их. – Да, – твердо ответил он. – С сегодняшнего дня будем есть белый хлеб каждый день.

Ильза, чьи думы были далеки от тягот полевых работ, лишь довольно улыбнулась. Столько земли и всё ради того, чтобы в её миске всегда был белый хлеб. Что до возни с землей, то это пускай делает кто угодно, только не она.

Ганс, глядя на ларец с кабальными грамотами, где значились шестьдесят три души, пребывал в растерянности. – Целое село людей, – пробормотал он. – Мы сроду наемных работников не держали, только на постройку дома мастеров звали. Как ими править?

– Папа, – подсказала Ильза, – вспомни управляющего Франца. Его люди исполняли всё, едва он успевал раскрыть рот. Раз такой человек служит Адальберту фон Заксену, значит, порядок в их поместьях налажен на совесть. Нам и делать-то ничего не нужно: главное – вовремя собирать оброк.

Ильза озвучила свою заветную мечту: получать плоды чужих трудов, не вникая в их суть. Ганс, почувствовав, как с души падает камень, согласно кивнул. В самом деле, дом фон Заксен – не чета деревенским, у них всё по струнке. Негоже вмешиваться в их устои, достаточно просто ждать, когда потекут деньги. Скрепленный печатью ларец внушал уверенность: теперь их жизнь стала проще. Марта, привыкшая во всём полагаться на мужа, была рада вдвойне – работать в поле больше не нужно, да и деньги сами идут в руки. С тем они и легли спать.

На следующее утро Ганс отправился в город за вином и мясом, а к полудню вернулся вместе с мастером и двумя его помощниками. Тот, приложившись к курительной трубке, обошел усадьбу, внимательно изучая почву, и указал точки: колодец рыть у пристройки в юго-западном углу, погреб – у северо-восточной стены.

Работа закипела. Мастер, опытный колодезный мастер, сбросил верхнюю одежду и сам спустился в узкий проем, ловко выбивая ступени в стене шахты. Ганс, убедившись, что дело в надежных руках, присматривал за рабочими, пока Марта и Ильза хлопотали по хозяйству или уходили в горы за ягодами. Они не ведали, что за пределами их двора молва уже разнеслась по всей округе.

Жена старосты не давала сыну покоя, три дня подряд отправляя того в город. Наконец, он принес весть: в «Четырех морях» ввели новое блюдо – «Сердечный достаток», и оно стало настолько популярным, что цена на куриную грудку в городе подскочила до пятнадцати грошей.

Узнав, что ресторан купил рецепт именно этого блюда, жена старосты едва не разрыдалась от досады. Оказалось, «Сердечный достаток» – это просто обычная полевая трава, томленая с курицей. В тот день, когда Ганс праздновал окончание работ на стропилах, староста вернулся домой и описал жене угощение. Та, из любопытства приготовив его, обнаружила, что вкус на самом деле отменный, и с тех пор частенько подавала его к столу. Она кусала локти: почему же этот рецепт продал Ганс, а не она? Её-то кулинарное мастерство куда выше, чем у Марты!

Однако староста, человек рассудительный, быстро привел жену в чувство: – Оставь свои пустые грезы! Ты думаешь, дом фон Заксен можно обвести вокруг пальца? Ты правда веришь, что они не знали, что покупают?

Он знал: с домом фон Заксен шутки плохи, и лучше не лезть в чужие дела, когда речь заходит о столь могущественных людях.

– В тот день на пиру было несколько сотен человек, кто не знает, что те блюда готовила жена Ганса, госпожа Марта? – отрезал староста. – Радуйся, что ты сама не пошла в ресторан «Четыре моря» продавать рецепт. Если бы дом фон Заксен уличил тебя в подделке, они бы приволокли тебя в уездный магистрат, где тебе всыпали бы столько палок, что мало бы не показалось.

После отповеди мужа гнев и зависть в душе жены старосты поутихли, но место им заняли новые замыслы. Она была уверена: если уж Марта справилась, то ей и подавно под силу придумать рецепт еще лучше. Разве сложно найти новую траву для тушения? Раньше она об этом не задумывалась, потому что в доме и без того было вдоволь еды, но теперь она решила каждый день пробовать новый полевой сбор, веря, что непременно превзойдет жену Ганса. С тех пор на столе у старосты стало появляться по дополнительной миске с редкими травами. Староста, глядя на это, делал вид, что ничего не замечает, – втайне он и сам лелеял мечту обменять какой-нибудь рецепт на поместье.

Глава 35: Господин Ганс

С тех пор как в городе подскочила цена на куриную грудку, торговец, продававший рыбу, поднял цены и на свой товар. Сельские женщины, услышав, что теперь за каждую рыбину нужно платить на пять грошей больше, всполошились и принялись спорить с торговцем.

Тот не злился, лишь спокойно отвечал: – Нынче куриная грудка в такой цене. Ресторан «Четыре моря» в городе скупает её по этой ставке в любом количестве. Мне же лень лишний раз ехать в город ради пары рыб, вот и приходится торговать здесь.

Женщинам ничего не оставалось, кроме как ворчать, но рыбу покупать.

В обед одна из них пожаловалась мужу на подорожание. Муж как раз собирался в город продавать ягоды, поэтому по пути решил поинтересоваться у помощника в лавке лекарств, что к чему. Так он узнал новости об успехе блюда «Сердечный достаток» в ресторане «Четыре моря».

В деревне не один человек промышлял сбором барбариса, поэтому уже через несколько дней все – от мала до велика – знали причину роста цен на куриную грудку: все дело было в популярности блюда из городского ресторана.

Впрочем, новость эта так и осталась лишь праздным слухом. Подорожание цен на рыбу было несущественным, а доходы от продажи барбариса позволяли семьям жить без нужды. Так что, кроме ворчания во время покупки рыбы, никакой суеты в деревне не прибавилось – люди продолжали жить своим чередом.

Настоящий переполох вызвал приход старосты Герхарда.

Этот староста, узнав о смене хозяина, с той поры ни днем, ни ночью не находил покоя, а на сердце у него скребли кошки. Однако прошло уже пять дней, а новый господин носа не казал.

Староста Герхард терялся в догадках и в конце концов свернул на кривую дорожку в своих размышлениях: неужто новый хозяин сидит дома и ждет, пока они сами явятся на поклон?

Если подумать, так оно и было. Испокон веков слуги ходили на поклон к господам, а не наоборот.

Чем больше староста размышлял об этом, тем более верным ему казался такой ход мыслей. В итоге он сорвал две корзины фруктов, поймал двух кур и собрав четыре обязательных для визита дара, вместе с двумя усадебными управляющими отправился навестить Ганса.

Староста знал лишь, что Ганс живет в деревне рядом, но точного адреса не ведал, а потому был вынужден расспрашивать прохожих.

Как назло, прохожим, у которого он спросил дорогу, оказался Кристиан.

Кристиан вышел из дома с коробом за спиной, собираясь подняться в лесную полосу нарвать немного фруктов – его жене требовалось кисленькое.

Услышав имя Ганса, Кристиан тут же улыбнулся: – Вы про дядюшку Ганса спрашиваете? Так он же мой дядя, я вас провожу.

Староста Герхард, разумеется, согласился. По пути он исподволь расспрашивал Кристиана о Гансе-Старшем.

– Как же так? – поинтересовался староста Герхард. – Разве ваш дядя живет не вместе с вами?

Кристиан отличался прямым характером и тут же выпалил: – В доме моего двоюродного дедушки был раздел имущества и дядю Ганса отделили. Дом же дедушки находится прямо напротив нашего.

Пройдя какое-то расстояние и видя, что они еще не пришли, староста продолжил выведывать: – Ваш дядя живет довольно далеко от вас!

– И то верно, – согласился Кристиан. – Дом моего дяди стоит на самом краю деревни, через полдеревни от нас. Я-то его в последний раз видел перед праздником, когда он к нам заходил гостинцы приносить, а в эти дни и вовсе не встречал.

Подумав немного, Кристиан добавил: – Наверное, дома занят делами!

Наконец перейдя к самому главному, староста затаил дыхание и спросил: – У твоего дяди много работы по дому?

Вопрос оказался с подвохом. Кристиан почесал в затылке и неуверенно ответил: – Да земли-то у него кот наплакал. Всего две десятины полей, две десятины сугарей – в общей сложности четыре десятины. Ну и еще небольшой холмик, где можно собирать ягоды. Кстати, ведь именно мой дядя Ганс первым придумал собирать эти ягоды и сушить их. Теперь вся наша деревня от этого в выигрыше.

Выслушав Кристиана, староста невольно подумал: как ни крути, а этот Ганс – самый обычный крестьянин, и единственное, чем он отличается от других, – это вот это самое изготовление барбарисов.

Только что это за штука такая – барбарис?

В доме фон Заксен царили строгие порядки, и дворовым слугам запрещалось без нужды покидать поместье. Сам староста, хоть и обладал некоторой свободой передвижения по долгу службы, курсировал лишь между своей усадьбой и главным имением семьи фон Заксен, никуда не отлучаясь. Поэтому, хотя Старое Северное поместье находилось всего в двух км от этой деревни, о барбарисе там не слыхали вовсе.

Чем больше говорил Кристиан, тем больше воодушевлялся: – А еще, я вам скажу, то блюдо «Сердечный достаток», что нынче продается в городском ресторане «Четыре моря», моя тетушка Марта делать умела уже давно! Этим летом, когда я помогал дяде строить дом, я ел его много раз!

Услышав про «Четыре моря», староста слегка опешил: он знал, что этот ресторан принадлежит семье фон Заксен. Однако он никак не мог увязать блюда из ресторана с стряпней жены Ганса. Староста ни за что не поверил бы, что господин Адальберт пожаловал Гансу поместье всего лишь за какое-то блюдо.

Выговорившись и заметив, что староста молчит, Кристиан наконец почуял неладное. Он спросил: – Да, кстати, я так и не спросил вас, уважаемые, откуда вы будете и зачем вам понадобился мой дядя Ганс?

Перед племянником нового хозяина староста не смел вести себя заносчиво. Он вежливо ответил: – Мы из Старого Северного поместья. Прибыли нанести визит вашему почтенному дяде.

Произнося эти слова, староста внимательно следил за лицом Кристиана. Заметив полное недоумение, он понял, что тот ничего не знает, и решил больше ничего не объяснять.

Кристиан действительно ничего не слышал о Старом Северном поместье. Он знал лишь, что несколько окрестных имений принадлежат городским землевладельцам, но подробностей не ведал. Поскольку никаких дел с ними не водилось, эти усадьбы для него, как и для абсолютного большинства жителей деревни, словно не существовали вовсе.

Кристиан решил, что Старое Северное – это просто такая же деревня, как их собственная. Он не придал этому значения и лишь рассмеялся: – Ну надо же, как далеко! Я даже и не слыхал о такой.

Староста…

Добравшись до дома Ганса, Кристиан забарабанил в ворота: – Дядя Ганс! Дядя Ганс, ты дома?

Ганс во дворе как раз наблюдал за рытьем колодца. Услышав зов, он отворил створки и, увидев Кристиана, радостно улыбнулся: – А, это ты, Кристиан!

– Дядя Ганс, – Кристиан глазами показал на тех, кто стоял за его спиной, – к тебе люди пришли, я их проводил.

Ганс посмотрел на троих незнакомцев и в его глазах отразилось искреннее недоумение: – Простите, вы кто?

Увидев перед собой истинного хозяина, те трое тут же низко согнулись в поклоне. – Слуги приветствуют господина, – отрапортовали они вразнобой. – Мы из Старого Северного поместья, прибыли засвидетельствовать свое почтение господину.

Ганс… Кристиан…

Долгое время Кристиан не молвил ни слова, наконец выдавив: – Дядя Ганс, с каких это пор они называют тебя господином? Когда это ты успел стать господином?

Вопрос племянника вывел Ганса из оцепенения. Он отворил ворота пошире и произнес: – Проходите во двор.

Шок от услышанного был столь силен, что Кристиан, пересекая двор и направляясь в главную горницу, даже не заметил, как в тишине работают две группы наемных мастеров.

Зато староста Герхард сохранял предельную собранность. Проходя мимо, он сразу заметил деревянный каркас над строящимся колодцем и свежие отвалы земли рядом. Всё встало на свои места: вот почему новый хозяин до сих пор не явился в поместье – он был занят обустройством собственного двора.

В главной горнице Ганс, неуклюже пытаясь подражать манерам господина Адальберта, сел на почетное место во главе стола и пригласил гостей присесть – на большее его духу не хватило, повторить холодную спесь барина, когда слуги стоят навытяжку, он попросту не смог.

Троица из Старого Северного поместья не посмела занять кресла в горнице. Извинившись, они лишь слегка присели на краешек длинной скамьи у входа, подумав про себя: «Новый хозяин и впрямь на редкость милостив, раз позволил нам присесть».

Ильза, услышав за стеной чужие голоса, прижалась к щели в задней двери горницы и наблюдала за происходящим, мысленно отмечая, что её отец держится вполне солидно – почти как настоящий барин.

Кристиан, потрясенный солидностью Ганса, так и стоял с полуприоткрытым ртом, совершенно забыв, зачем собирался в горы.

Усевшись, Ганс не знал, что сказать, а староста Герхард без позволения хозяина не смел раскрыть рта. В горнице воцарилась тишина.

Ильза, решив, что так продолжаться не может, наполнила пять чашек водой и внесла их в комнату.

– Отец, выпей воды, – Ильза поставила чашку перед Гансом и тихо подсказала: – Как прежде: сбор урожая, доставка зерна.

Вторую чашку она протянула застывшему Кристиану: – Братец Кристиан, выпей воды.

Оставшиеся три чашки Ильза отнесла троим мужчинам во главе со старостой.

Услышав, как Ильза назвала Ганса отцом, староста сразу догадался, кто она такая. Он тут же подскочил и с благодарным поклоном произнес: – Барышня, оставьте здесь. Не стоит унижать ничтожного слугу такой заботой.

Ильзе было не по себе от того, что трое крепких мужчин из-за своего подневольного положения унижаются перед ней, но, зная нравы этого мира, настаивать она не стала. Поставив чашки на табурет у входа, она молча вышла.

Благодаря этой небольшой паузе Ганс наконец собрался с мыслями.

– Кхм, – нервно откашлявшись, начал он. – Вы сами видите: у нас во дворе роют колодец, дел невпроворот. Так что пока действуйте по прежнему порядку. Придет время жатвы – просто привезете зерно сюда. А как выдастся свободный день, я сам загляну к вам в поместье.

Староста никак не ожидал, что новый хозяин окажется столь сговорчивым. Ему не пришлось ни о чем умолять – всё оставалось по-старому, и о повышении оброка господин даже не заикнулся. Сразу было видно, что человек этот хлопот не любит. На лице управляющего расцвела довольная улыбка.

– Воля господина – закон для нас, – поблагодарив Ганса, произнес староста. – Идя сюда, захватили с собой кое-какие местные пожитки, смилостивьтесь, примите скромные дары.

С этими словами он выставил перед Гансом двух кур и две корзины фруктов.

Ганс взглянул на птицу и диковинные плоды – всё это так любила Ильза, но дома ничего подобного не водилось. Обрадованный хозяин улыбнулся: – А в поместье, оказывается, и птица есть? А я-то думал, придется ждать до следующей весны, заводить цыплят, откармливать их, чтобы к новому году хоть кусочек мяса отведать.

Староста… А прятавшаяся за дверью Ильза лишь прикрыла лицо рукой: её отец по-прежнему оставался донельзя простым и наивным человеком.

Сообразив, в чем дело, староста поспешно доложил: – Господин, к концу года поместье исправно сдает пятьдесят пять кур и пятьдесят пять уток. Кроме того, на каждого зверя приходится по одиннадцати голов свиней и овец.

Ганс…

Заметив крайнее изумление на лице нового хозяина, староста извлек из-за пазухи отчетные книги за прошлые сезоны и протянул их Гансу: – Господин, вот реестры прошлогодней осенне-зимней и нынешней летней сдачи даров. Извольте взглянуть.

Заглянув в свиток, Ганс только теперь осознал, что помимо извечного зерна дважды в год поместье обязано поставлять господам кур, уток, яйца, свиней, овец, овощи, рыбу, хлопок и ткани.

Выходило так, что, имея в собственности подобное имение, можно было сложа руки жить в свое удовольствие, ни в чем не зная отказа. Неудивительно, дума про себя Ганс, что горожане не занимаются тяжелым крестьянским трудом, а живут в достаток – доходов с такого поместья было с избыком.

Проводив гостей, Ганс заметил, что Кристиан всё еще смотрит на него во все глаза.