Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Глава 12. И снова раздел имущества (1)

Трудившиеся на дальнем конце поля племянники и внуки, едва заметив суровую беседу старейшин, старались держаться как можно дальше и усердно делали вид, что полностью поглощены работой. Крутой и бескомпромиссный нрав старого Клауса был известен каждому в округе. Среди всех собравшихся здесь молодых мужчин и парней не было ни одного, кто в свое время не отведал бы его тяжелой дубовой палки за лень или дерзость.

Поэтому все девять работников прекрасно понимали: если к тому моменту, как старик закончит свой разговор, они не успеют полностью расчистить этот пустырь под фундамент, им всем несдобровать. Пощады не будет никому.

Ганс-Младший махал косой, а на душе у него скребли кошки. Его отец, оформляя прошлый раздел имущества, малодушно обошел стороной совет второго дяди и теперь Клаус совершенно справедливо пришел требовать ответа. К тому же Ганс-Младший в глубине души признавал, что их прошлый уговор был глубоко несправедлив по отношению к старшему брату. По законам общины такое попрание прав первенца считалось тяжким грехом, его мать Гертруда долгие годы капля за каплей подтачивала волю отца, пока наконец не лишила Ганса-Старшего его законного права на главенство в роду.

«Но что же мне оставалось делать? – с горечью и тоской думал Ганс-Младший. – Посмотрите на отца: когда-то он начинал хозяйство, имея в своем распоряжении целых пятнадцать утренних волоков заливных лугов и двенадцать волоков пашни. За всю жизнь, не покладая рук и надрывая спину, он сумел прикупить к усадьбе лишь жалкие пять волоков засушливой земли на склонах».

Если бы раздел прошел строго по древнему обычаю, Гансу-Младшему причиталось бы всего по три волока луга и пашни. Сколько бы он ни трудился на таком крошечном клочке земли, ему никогда бы не удалось прокормить и поднять на ноги своих четверых детей.

«Ради будущего моих мальчиков и девочек, – уговаривал себя Ганс-Младший, – я обязан был пойти на это. У меня просто не было другого выхода».

Тут он краем глаза заметил, что второй дядя снова перешел от слов к делу, с размаху припечатал Ландберта чубуком трубки прямо по лбу.

«Эх, остаётся лишь молиться, чтобы дядя Клаус на этот раз ограничился крепкой бранью и парой затрещин, а не взялся за тяжелую дубину, как в тот год, когда старший брат объявлял о помолвке и не погнал отца вдоль всей деревенской улицы», – со страхом подумал Ганс-Младший.

Девять крепких мужчин, вооруженных острыми серпами и косами, работали не покладая рук, и не успело солнце склониться к закату, как вся дикая трава на участке была полностью скошена. Скошенные заросли они аккуратно сгребли в большие стога на краю участка, когда солнце хорошенько просушит бурьян, Марта сможет использовать его как отличный хворост для растопки кухонного очага.

Закончив с травой, мужчины сменили косы на тяжелые железные грабли и принялись яростно перекапывать землю. Вскоре весь пустырь был ровно разровнен. Они тщательно выбирали из земли цепкие сорняковые корни и бросали их в те же кучи, просохнув, они тоже сгорят в печи.

Напоследок мужики еще пару раз прошлись граблями туда-сюда, окончательно выравнивая площадку под будущий фахверк.

Они украдкой покосились на старейшин, но те всё еще неторопливо беседовали у бревна. Ни один из девяти работников не посмел первым бросить инструмент и уйти со двора, хотя вся намеченная работа была выполнена до единого фута. Шутка ли, кто в здравом уме отважится подойти к суровому дяде Клаусу и заявить, что у него закончилось дело и ему больше нечего делать?

Молча переглянувшись, мужчины без лишних слов разделились на две группы: четверо принялись копать глубокую отхожую яму под будущую уборную, а оставшиеся пятеро отправились к обрыву, выкладывать из плоских булыжников удобные ступени, ведущие вниз к пруду. Вода в этом водоеме, конечно, для питья не годилась, но поливать из него огород весной и летом или отмывать испачканные навозные кадушки было очень удобно.

Наконец старейшины закончили свой долгий разговор и не оборачиваясь, направились в сторону деревни. Только тогда мужчины смогли облегченно выдохнуть, распрямить затекшие спины и опустить на землю натруженные руки. Они подхватили свои инструменты и побрели по домам.

По старинному крестьянскому обычаю, раз уж родичи пришли помочь на личное подворье, Ганс-Старший должен был выставить им сытный обед и добрый кувшин пива. Но поскольку на его новом голом участке пока не было ни очага, ни единой миски, парням пришлось разойтись несолоно хлебавши. Ганс лишь мысленно пообещал себе, что обязательно отблагодарит каждого из них в будущем, когда обустроится.

Три брата Хоэндорф возвращались в деревню по одной дороге. Это был первый раз с момента их скандального раздела, когда они оказались втроем, без посторонних глаз. Ганс-Старший от природы был человеком молчаливым и неразговорчивым, словно набравшим в рот воды. Ганс-Младший шел, полностью погруженный в свои невеселые мысли о несправедливости и грядущих переменах. Младший же, Фриц, хоть обычно и отличался веселым, болтливым нравом, сегодня так сильно наломался на расчистке пустыря под бдительным взором дяди Клауса, что у него просто не осталось сил открывать рот. Так они и прошли весь путь до самой усадьбы в полном, угрюмом молчании.

Едва переступив порог родного дома, Ганс-Младший заметил отца, который сидел в парадной горнице и молча растирал в ладонях сухие табачные листья. Парень не стал подходить к нему, а сразу прошмыгнул в ткацкую каморку, где его мать Гертруда усердно крутила веретено.

– Матушка, – негромко, оглядываясь на дверь, позвал Ганс-Младший. – На наш участок сегодня пришел второй дядя Клаус.

Гертруда от неожиданности вздрогнула и веретено в её руках на мгновение замерло.

– А потом, – Ганс-Младший высказал то, что больше всего тревожило его душу, – я своими глазами видел, как он со всей силы стукнул отца чубуком трубки прямо по лбу.

«Этот старый Клаус... – раздраженно подумала Гертруда, кривя губы. – Вечно он сует свой нос в чужие дела, несносный старик». Священники в церкви и те любят повторять, что даже суровый судья не всегда может распутать семейные дрязги, но этот упрямый старик всегда считает себя умнее всех и судит строго по букве древнего закона.

Она подняла голову и постаралась придать своему голосу как можно более беззаботный вид, успокаивая сына: – Пустяки, сынок, не бери в голову. – Твой дядя Клаус только с виду такой грозный да яростный, а на деле он твоему отцу ничего дурного не сделает. – За все эти годы такое случалось уже не раз и не два, переживем и теперь. – К тому же раздельная грамота на имя Ганса-Старшего уже подписана у фогта и скреплена официальной городской печатью, – Гертруда говорила это с такой уверенностью, словно пыталась убедить не столько сына, сколько саму себя. – Каким бы грозным ни был твой дядя Клаус, против воли имперского закона он всё равно ничего сделать не сможет.

К концу фразы в голосе Гертруды проступили отчетливые нотки высокомерия и пренебрежения к деревенским старикам.

Однако сразу после ужина старый Ландберт хмуро приказал собраться в горнице всем своим сыновьям вместе с женами. Ганс-Младший и его мать обменялись быстрыми, тревожными взглядами, оба сразу поняли, что этот сбор созван неспроста и виной всему утренний визит второго дяди.

– Фриц, сынок, – Ландберт тяжело вздохнул, устремив взгляд на младшего сына. – Я принял решение. Я выделяю тебе твою долю, ты тоже отделяешься от нашей усадьбы.

Это короткое заявление громом среди ясного неба поразило всех присутствующих. Никто в здравом уме не мог предположить, что старый Ландберт в течение каких-то трех дней решится дважды раздробить родовое хозяйство.

– С чего бы это вдруг, среди полного благополучия? – первой взяла себя в руки Гертруда. Она ласково, но с явным затаенным раздражением спросила мужа: – Зачем это отселять нашего младшенького Фрица? – Его жена сейчас как раз тяжелая ходит, дитя под сердцем носит, ей покой нужен!

– Мы сначала составим и подпишем у нотариуса раздельную грамоту, а с самим переездом торопиться не станем, – глухо, не терпящим возражений тоном ответил Ландберт. – Земли в общине мало, так что мы первым делом оформим бумаги и выкупим у старосты свободное место под новую усадьбу. – Фахверковый дом можно строить не спеша, постепенно. Как раз пока плотники закончат работу, ребенок подрастет и окрепнет. Самое время будет переезжать в новое гнездо.

– Выкупать новое место под застройку? – Гертруда с недоумением и подозрением уставилась на своего мужа, пытаясь понять, какая муха его укусила.

– Именно так, – твердо подтвердил Ландберт. – Сегодня мой старший брат Клаус ясно дал понять: как только Ганс-Старший достигнет положенного по уставу возраста, наш род официально выберет и передаст ему мальчика на усыновление, чтобы у старшей ветви был законный наследник.

«Клаус... Чтоб тебе пусто было, старый хрыч!» – Гертруда со злости до боли стиснула зубы под своей косынкой. Она прекрасно понимала, что теперь, когда за дело взялся сам Клаус, ей ни за что не удастся сорвать усыновление и оставить старшего пасынка без преемника. Во время прошлого раздела староста Конрад уступал ей во всем, поскольку был моложе её и приходился ей племянником по материнской линии, но теперь, имея за спиной прямое и жесткое указание старого Клауса, староста больше не станет оглядываться на её слезы и капризы. Все её хитрые, вынашиваемые годами планы рухнули в один миг.

Ганс-Старший и его жена Марта одновременно повернулись друг к другу и в глазах обоих вспыхнула неподдельная радость и облегчение. Второй дядя Клаус сдержал слово и заступился за них перед всей общиной! Теперь всё складывалось как нельзя лучше: если Господь смилостивится и пошлет им собственного сына это будет великим счастьем. Но даже если им суждено остаться бездетными, на старости лет они не будут брошены на произвол судьбы, а у их маленькой Ильзы появится названый брат, способный защитить её перед миром.

Ганс-Младший в это время насупился и мрачно уставился в пол. У него самого подрастали сыновья и он вовсе не горел желанием отдавать одного из своих мальчиков в чужую каморку, пусть даже и к родному брату.

Его жена тоже едва сдерживала гнев: мало того, что из-за внезапного дробления земель доля её старшего сына Ганса-Третьего изрядно сократилась, так теперь ей, чего доброго, придется оторвать от сердца и отдать одного из младших сыновей на воспитание деверю!

Молодой Ганс-Третий, напротив, незаметно перевел дух и повеселел: по крайней мере, теперь на его плечи не ложилась тяжкая обязанность досматривать и хоронить бездетного дядю Ганса.

Что же касается самого младшего брата Фрица и его жены, то они с нескрываемой надеждой и нетерпением уставились на мать. Гертруда в свое время твердо пообещала им, что при разделе Фриц получит ни много ни мало, четыре утренних волока заливных лугов и пять волоков отличной пашни.

Раз уж старший пасынок заберет к себе мальчика на усыновление, то Фрицу действительно нужно было как можно скорее обустроить собственное отдельное подворье. Гертруда быстро взвесила всё в уме и согласно кивнула: – Что правда, то правда, усадебную землю лучше выкупить заранее.

Ландберт одобрительно кивнул, в этом вопросе их мысли наконец-то сошлись.

– Да вот только не знаю я, – вкрадчиво спросила Гертруда, – как именно будет составлена эта новая раздельная грамота? Что мы туда впишем?

Ландберту было трудно произнести это вслух. Ведь то, что ему пришлось решить, шло вразрез со всеми их прошлыми ночными уговорами.

Но поскольку он уже дал твердое слово старшему брату, Ландберту оставалось лишь вымолвить: – Земли и серебра Фриц получит ровно столько же, сколько досталось Гансу-Старшему. Всё точь-в-точь: один свободный участок под застройку, два утренних волока заливных лугов, два волока пашни и восемь серебряных талеров из сундука.

«Как же так?!» – Фриц в полном ошеломлении уставился сначала на отца, а затем на мать. Ведь еще позавчера матушка твердо обещала ему, что при разделе ему отпишут целых девять волоков земли!

– Матушка... – Фриц растерянно повернулся к ней, ища защиты и привычного покровительства.

Глядя на этот преданный, умоляющий взгляд своего младшего, любимого сына, Гертруда почувствовала, как её материнское сердце болезненно сжалось.

– Хозяин, – мягко, но с укором заговорила Гертруда. – У Фрица ведь полон дом детей, семья большая подрастает. – Боюсь, на таком крошечном клочке земли им просто не прокормиться, голодать будут.

Ландберт снова заколебался, доля и правда выходила скудной, для большой семьи на такой земле жизнь будет суровой и тесной.

– Отец, – нерешительно подал голос Ганс-Младший. – А что если вдобавок к этому отписать брату Фрицу еще и долю в наших общинных лесных угодьях?

Ганс-Младший понимал, что в нынешнем положении ему самому лучше помалкивать и не высовываться. Но он слишком хорошо знал своего младшего брата: мать так сильно разбаловала Фрица, что на любой тяжелой работе тот всегда искал повод схалтурить и переложить бремя на чужие плечи. Просто раньше впереди них всегда нерушимой стеной стояли старший брат и он сам, поэтому отец до сих пор не замечал лени младшего сына.

Если Фрицу действительно придется вести хозяйство самостоятельно, без чужой помощи, его семье придется несладко. Фриц и вполовину не был таким трудолюбивым и выносливым, как изгнанный Ганс-Старший, да и молодая жена Фрица, изрядно уступала работящей и прижимистой Марте.

И единственное, чем Ганс-Младший мог сейчас помочь брату, не навлекая на себя гнев старейшин, это предложить выделить ему участок леса на склоне. Эти лесные наделы отец выкупил у общины уже после того, как отселил старшего сына. Причем Ландберт тогда взял сразу два участка, явно рассчитывая в будущем наделить и младших сыновей. Что же касается остального имущества – Ганс-Младший, даже при всем желании, не посмел бы просить больше. Второй дядя Клаус зорко следил за каждым их шагом.

То, что отец сегодня так внезапно затеял новый раздел, явно было прямым приказом дяди Клауса. Сейчас во всем их крестьянском роду Клаус обладал самым высоким и непререкаемым авторитетом старейшины. Раз уж он высказал свою волю, оставалось лишь безропотно подчиниться, иначе община быстро призовет их к порядку, и тогда позора не оберешься.

Слова второго сына пришлись Ландберту по душе. Он согласно кивнул: – Что ж, ладно. Добавим к его доле лесной надел. «Если Фриц займется выращиванием того диковинного чеснока, – подумал старик, – то его жизнь на новом месте не будет такой уж беспросветной».

Гертруда же считала, что даже с учетом лесного надела Фрица безбожно обделили. Однако, когда они выставляли за ворота старшего пасынка, тот получил ровно столько же и не проронил ни слова жалобы. И теперь Гертруде нужно было лихорадочно сообразить, какие слова подобрать и как повернуть разговор, чтобы заставить Ландберта изменить свое решение.

Фриц, видя, что мать замолчала, отчаянно занервничал, на кончике его носа от выступившего пота заблестели капли. Он порывался что-то сказать, но от страха и волнения в голове было совершенно пусто и ни одна мало-мальски приличная отговорка не шла на ум.

Пока он беззвучно хватал ртом воздух, его жена не выдержала и громко, навзрыд разрыдалась. Бедная женщина и подумать не могла, что их выставит из родового гнезда собственный отец, да еще и наделит так скудно, наравне с бесправной старшей ветвью! Как ей теперь жить и поднимать детей на этих крошечных полях?

Гертруда наконец подобрала нужные и самые ядовитые слова. Она неторопливо достала платок, демонстративно прижала его к уголкам глаз и разразилась скорбным плачем: – Фриц, сынок мой... Покорись воле отца твоего! – В том, что всё так обернулось, виновата лишь одна твоя несчастная мать! – Видно, доля у меня такая горькая, всю жизнь прожить в этом доме на правах второй жены, мачехи. – Мало того, что я сама перед всеми вечно виновата и спину гну, так теперь из-за меня и вы с Гансом-Младшим перед людьми стали людьми второго сорта! – Нет у твоей матери в этом доме твердого слова, не уважают меня! – Будь я законной хозяйкой с самого начала, имей мой голос хоть какой-то вес, разве посмел бы совет старейшин общины вмешиваться в дела нашей собственной усадьбы и указывать, как нам делить имущество?! – Никчемная я женщина... Сколько бы я ни убивалась, сколько бы ни трудилась ради этого дома, даже если замертво упаду от усталости? всё равно там, на деревенском кладбище, мне придется лежать в ногах у той, первой покойницы, чье призрачное благословение до сих пор душит эту семью. – Мало того, что её выродок теперь заберет себе всё уважение, так я на старости лет даже не смогу спокойно принять почетный сыновний поклон от своих собственных, родных мальчиков! – Фриц, сынок... Раз уж тебе досталась такая никчемная мать, что тебе остается, кроме как безропотно терпеть обиды и несправедливость?!

Гертруда распалялась всё сильнее, слезы лились ручьем, и она принялась в голос оплакивать собственную покойную родительницу: – Матушка моя, родная моя матушка! – Зачем же ты произвела меня на свет, зачем отдала в жены вдовцу на правах второй супруги?! – Разве это жизнь – быть мачехой в чужом доме?! – Тридцать лет я до упаду тащила на себе всё это огромное хозяйство, ухаживала за скотиной, нянчила детей, но мне никогда не переплюнуть те жалкие пять лет, что прожила здесь первая жена! – Матушка, знала бы ты, сколько горьких слез я пролила за эти тридцать лет, сколько попреков и молчаливых обид натерпелась! – Матушка, ты не просто сломала мне всю жизнь, ты ведь и моих двоих сыновей лишила будущего, а несчастным внукам моим теперь и вовсе не выжить на этом свете!

От этого истошного плача матери не только у Фрица, но даже у обычно сдержанного Ганса-Младшего на глаза навернулись искренние слезы. Они слишком хорошо знали горькую правду: в церковных книгах и родовом реестре общины первая жена отца, покойная Марта, навсегда записана как единственная законная супруга. В будущем её похоронят в одной могиле с Ландбертом под большим каменным надгробием, где будут высечены имена всех потомков и её память будут чтить веками. А Гертруда в глазах закона навсегда останется лишь «принятой после вдовства», её скромная могила будет ютиться на отшибе родового участка, а на маленьком надгробии разрешат выбить имена лишь двоих её сыновей, внукам там места не найдется.

Вторая жена, мачеха... Как ни назови эту долю красивыми словами, а в глазах старинных законов общины она мало чем отличалась от простой сожительницы.

Видя горючие слезы Гертруды и плачущих сыновей, Ландберт почувствовал, как его собственное сердце болезненно сжалось от жалости и вины. Возможно, когда-то в ранней молодости он и испытывал нежные чувства к своей первой жене, но ведь именно с Гертрудой они бок о бок делили все горести и радости последние тридцать лет.

Пять лет против тридцати? разумеется, в душе Ландберта чаша весов полностью и безоговорочно склонилась на сторону плачущей Гертруды. Если бы его воля, он без раздумий завещал бы похоронить себя рядом с ней, а про первую жену он уже и вспомнить-то толком не мог, даже лицо её стерлось из памяти за давностью лет.

Все эти грядущие похоронные хлопоты, а главное этот внезапный, навязанный братом раздел имущества, приводили Ландберта в крайнее замешательство и глухую ярость. В порыве этой душевной смуты старик невольно задумался: а с чего, собственно, вообще всё началось? Зачем он вообще ввязался в этот проклятый раздел хозяйства?!

Он принялся лихорадочно вспоминать и вдруг отчетливо воскресил в памяти ночь после праздника Тела Христова, когда их младшая дочь, захватив с собой гостинцы, возвращалась в дом мужа. В ту самую ночь, прямо перед сном, Гертруда внезапно принялась тихо плакать на подушке. Она сокрушалась, что её зять, будучи всего лишь третьим сыном в своей семье, при разделе получил жалкие три волока земли, и их молодая семья выживает только благодаря тому, что их усадьба стоит у оживленного речного причала, где они могут продавать проезжим купцам горячий отвар и дешевую посуду.

«А нашему бедному Фрицу, – сквозь слезы приговаривала тогда Гертруда, – при будущем разделе достанется всего четыре волока пашни. Как они выживут? Какая судьба ждет наших внуков?» Она плакала всё сильнее, уверяя, что от этих мыслей не может сомкнуть глаз. Ей было невыносимо жаль детей. Она сокрушалась, что будь Ганс-Старший её родным сыном, она бы как мать могла заставить его отдать часть своих угодий младшему брату, ведь у старшего всё равно нет детей, семья крошечная, мальчиков-наследников нет. Разве братья не должны помогать друг другу по закону Божьему?

Именно в ту злополучную ночь, как теперь отчетливо вспомнил Ландберт, наслушавшись этих горестных причитаний, он впервые поддался слабости и твердо решил разделить усадьбу, чтобы ублажить жену. Иначе с какой стати он, крепкий еще старик, стал бы на пороге старости добровольно кромсать родовые земли и думать о загробном покое?

И тут, словно удар грома, в голове Ландберта всплыли утренние слова его старшего брата Клауса: «Смотри у меня, чтобы стоило твоей бабе пустить слезу, как ты снова обо всем позабудешь».

Ландберт вдруг с ужасной ясностью осознал: каждый раз, когда в их доме назревало какое-то важное, переломное событие, Гертруда неизменно пускала в ход свои слезы. Двадцать пять лет назад, когда он собирался отдать десятилетнего Ганса-Старшего в церковную школу, Гертруда горько плакала, что они только что выкупили у общины новый кусок пашни, свободных денег в сундуке нет, и платить за обучение значит пустить семью по миру. Двадцать лет назад, когда пришла пора женить старшего Ганса, она со слезами уверяла, будто почтенные сваты отказывают им, потому что боятся отдавать дочерей в дом, где заправляет мачеха, мол, тяжело ей, бедной, нести крест «злой мачехи». Пятнадцать лет назад, когда нужно было во что бы то ни стало обвенчать Ганса-Старшего до того, как заведет семью младший брат, она наспех сосватала ему сироту Марту из глухой горной деревушки, а потом снова заливалась слезами, причитая, что не справилась с делом и сотворила Гансу плохую долю.

Чем больше Ландберт думал об этом, тем сильнее закипала в нем глухая ярость. Внезапно он резко поднялся со скамьи, на этот раз он твердо решил проявить мужской характер и поступить в точности так, как велел его старший брат Клаус. В их округе полно безземельных крестьян и батраков и раз уж все эти люди как-то умудряются выживать и кормить семьи, с какой стати его младший сын Фриц должен загнуться с голоду? К тому же Фрица вовсе не оставляли нищим: отец выделял ему долю строго по обычаю общины, ровно столько, сколько тому полагалось по закону.

Когда они оформляли прошлый раздел, старший сын Ганс, будучи законным первенцем и преемником рода, получил точно такой же скромный надел. Вот уж кому действительно стоило обижаться на вопиющую несправедливость! Но разве Ганс-Старший сказал хоть одно слово против воли отца? Нет, он просто молча подчинился и пошел обустраивать свою жизнь.

Так почему же теперь, когда дело коснулось Фрица, те же самые правила вдруг стали невозможными и невыполнимыми?

В конце концов, вся остальная, еще не разделенная усадебная земля пока остается в руках самого Ландберта. Если в будущем дела у Фрица пойдут совсем скверно и его семья начнет бедствовать, разве он, родной отец, сможет безучастно смотреть, как его собственные внуки пухнут от голода? В крайнем случае, когда придет время, можно будет отписать еще пару утренних волоков пашни напрямую на имя подросших внуков, закон этого не запрещает.

– Завтра, с самого утра, – отрывисто, не глядя на младшего, бросил Ландберт, – мы идем в дом твоего дяди Клауса, чтобы составить и скрепить подписями новую раздельную грамоту. – Такие размеры долей определил сам старейшина нашего рода. – Если у вас двоих есть какие-то возражения или жалобы, выскажете их завтра прямо в лицо твоему дяде!

Бросив эти тяжелые слова, Ландберт достал из сундука три связки медных монет, спрятал их в глубокий карман плаща и решительно направился к выходу, он пошел к старосте общины выкупать новый усадебный участок.

Маленькая Ильза, сидявшая на крыльце, во все уши слушала доносившиеся из парадной горницы крики и брань. Увидев, как её дед с раскрасневшимся от гнева лицом стремительно прошагал мимо ворот, девочка лишь покачала головой. Ей показалось это странным: что еще затеяла выгадать её ворчливая бабушка? Мало того, что устроила в доме истошный плач, так еще и деда умудрилась окончательно довести до белого каления.

Не прошло и четверти часа, как Ганс-Старший со своей женой Мартой вернулись в свою каморку. Ильза услышала, как мать вполголоса, с легкой тревогой спрашивает отца: – Что же сегодня произошло на дальнем поле, Ганс? – С чего бы это второму дяде Клаусу вдруг вздумалось так решительно заступиться за нас перед старостой?

Отец тихо ответил ей: – Дядя Клаус всегда судил по справедливости, крестьянский устав для него закон. – Сегодня они с отцом у пруда добрую половину дня толковали с глазу на глаз. – Да, кстати, мужики сегодня полностью перекопали и разровняли площадку под наш новый огород на склоне. – Завтра с утра сходи туда, нужно засеять землю вдоль береговой кромки. – Это будет наше первое собственное овощное поле.

При упоминании второго дяди Клауса Ильза не смогла сдержать улыбки. Ей уже доводилось видеть этого сурового старика в деле, когда он в ярости начинал размахивать своей тяжелой дубовой палкой, его авторитет и сокрушительная сила были поистине безграничны.

Что касается старосты общины, то повторный визит Ландберта по поводу раздела имущества его ничуть не удивил. Дело в том, что староста сам в последнее время подумывал о том, чтобы поделить хозяйство между своими сыновьями. У него самого подрастали трое парней, да и сам он был уже в преклонных летах. Поэтому староста как раз прикидывал, как бы под шумок этого раздела выкупить у общины еще пару хороших лесных склонов для своей семьи.

С помощью старосты Ландберт очень быстро выбрал подходящее место, просторный пустырь прямо позади нового участка его старшего сына, отделенный от него тремя соседскими дворами. Этот надел точно так же примыкал к небольшому общинному пруду, благодаря чему к законной площади усадьбы можно было совершенно бесплатно прирезать еще добрых три сотки береговой земли.

Выйдя от старосты, Ландберт вспомнил о непрекращающемся домашнем скандале и возвращаться под родную крышу ему не хотелось. Немного подумав, он поудобнее перехватил чубук своей трубки и неторопливым шагом направился к дому старшего брата. Их родители и самый старший брат-патриарх давно упокоились на погосте и теперь Клаус оставался единственным человеком на всем белом свете, кто мог наставить его на ум и рассудить по совести.