Текст книги "Железная леди для Священной империи (СИ)"

Автор книги: Dimash Suleimen

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава 5. Неправедный суд

Пока они обо всем договорились, наступили сумерки. Ландберт вежливо отказался от предложения старосты разделить с ним ужин, спрятал трубку за пояс и не торопясь зашагал к своей усадьбе. Но стоило ему переступить порог двора, как до его ушей донесся яростный визг старой Гертруды.

– Где носит эту горную ведьму?! Провалилась сквозь землю, тварь лесная! – Время к ужину, а свиньи в загоне до сих пор голодные орут!

У Ландберта внутри всё оборвалось. Когда в полдень он огорошил Ганса-Старшего новостью о выселении, тот хоть и смолчал, но лицо у парня было такое, будто его живьем хоронят. Старик тогда почуял неладное и сам отправил сына отдохнуть.

Марты дома нет, это понятно. Но где Ганс?

Серьезно испугавшись, Ландберт зычно крикнул на весь двор: – Ганс! Ганс-Старший, ану иди сюда!

Из пристройки тут же выскочил испуганный Ганс-Младший (второй сын): – Отец! Брата нет дома. Он так и не возвращался с полудня.

– Не возвращался?! – у Ландберта от страха закружилась голова, в глазах потемнело, и он едва не рухнул, в последний момент уцепившись за дубовый косяк двери.

Кое-как придя в себя, старик яростно оттолкнул руку подбежавшего Ганса-Младшего и закричал: – Ганс, быстро хватай Фрица! Бегом в лес, ищите брата! Живо!

Ганс-Младший к тому времени уже знал от матери, какую свинью они подложили старшему брату. Он мгновенно понял, чем пахнет дело: если Ганс-Старший с горя наложит на себя руки где-нибудь в господском лесу, тридцатилетней репутации их «праведной» семьи придет полный и безоговорочный конец. Архиепископский фогт за такое по головке не погладит. Старший внук Ганс-Третий никогда не найдет себе приличную невесту, а всю их ветвь соседи проклянут и заплюют как убийц родной крови.

Братья тут же вылетели за ворота, словно им подпалили пятки и бросились в разные стороны прочесывать заросли.

– Да что тут происходит-то? – ничего не понимающая старая Гертруда вышла на крыльцо и придержала мужа за локоть.

– В дом пошли. Там скажут, – угрюмо буркнул Ландберт, проходя мимо нее.

Оказавшись в теплой горнице, старуха заглянула мужу в глаза: – Что с Гансом? Ты поговорил с ним сегодня?

– Поговорил, – старик тяжело вздохнул, доставая трубку. – Я еще в полдень отправил его со двора, думал, он дома сидит.

Тут уже и старая Гертруда прикусила язык. Лицо её побледнело и она испуганно прошептала: – Господи... И куда этот дурак мог податься?

Ландберт ничего не ответил, лишь угрюмо затягивался горьким дымом, глядя в окно на сгущающуюся темноту.

Заметив эту суматоху и панику среди старших, Хильда (третья сноха) хитро прищурилась. Она тут же схватила за руку маленькую дочку и утащила её на кухню чистить брюкву и разводить огонь под котлом для ужина.

«Если эту горную ведьму Марту вместе с её мужиком вышвырнут на дальний пустырь, – ликовала про себя Хильда, – то грязную работу в свинарнике делать станет некому. Я сейчас беременна, тяжелые ведра таскать не нанималась. Если я прочно займу место у кухонного очага, свекровь будет вынуждена перекинуть всю навозную работу на Гертруду-младшую».

В конце концов, именно вторая ветвь получает от этого раздела больше всех. Вот пускай вторая сноха спину в свинарнике и гнет, справедливо же!

Гертруда-младшая, увидев, как ловко золовка узурпировала чистую кухню, аж зубами скрипнула от злости. Но поделать ничего не могла. Свиней кормить надо, иначе они поднимут такой визг, что свекор окончательно взбесится. Если из-за немытых свиней старик передумает делить хозяйство, её сыночек Ганс-Третий останется без наследства! Ради будущего своего мальчика Гертруда-младшая проглотила обиду, закатала рукава суконного платья и потащилась в огород собирать гнилые капустные листья для корыта.

...В это самое время Ганс-Младший, тяжело дыша, продирался сквозь ельник на их родовом холме. И когда среди густых ветвей он наконец увидел сидящего на земле старшего брата и его семью, его сердце, до этого колотившееся где-то в районе горла, наконец-то встало на место. Живы!

Переведя дух и нацепив на лицо маску полнейшего равнодушия, Ганс-Младший широким шагом направился к укрывшимся под елями родственникам: – Брат! Отец послал меня за тобой. Иди в дом.

После того как Ганс-Старший выплакал в лесу всю свою горечь, разум его наконец прояснился. Случись этот трэш прошлым летом, он, чего доброго, реально затянул бы петлю на ближайшем дубе, как и боялся старик Ландберт. Но за осень и зиму, когда он тайно копал дикий имбирь и лесные луковицы, заработав целых пять серебряных солидов, Ганс понял главное: да, отец поступил с ним как скотина; да, это дико несправедливо; но это не конец света. У него есть свои руки и тайный промысел в лесу. Он выживет. Везде выживет.

Глядя на запыхавшегося Ганса-Младшего, у которого по подбородку катился пот, Ганс-Старший подумал с горькой усмешкой: «Надо же, старик всё-таки заволновался. И этот младшенький... ведь сам же подговаривал мачеху вышвырнуть меня, а теперь бежал, аж пятки сверкали. Вот уж воистину древесный корень можно разрубить, но сок из него всё равно течь будет».

Какими бы чужими они ни стали теперь, Ганс-Старший помнил, как нянчил этого парня, когда мачеха только пришла в их дом, и как маленький Ганс-Младший весело звал его старшим братом. В какой момент они превратились во врагов? Когда мачеха устроила помолвку младшего раньше, чем старшего? Или когда вторая сноха принесла в дом первого внука?

От этих мыслей у Ганса-Старшего снова защемило в груди, а глаза подозрительно заблестели. Ни слова не говоря, он поднялся на ноги и потянул за собой Марту. Ильза, которая всю эту драму созерцала с видом умудренного опытом топ-менеджера, послушно встала сама и деловито отряхнула подол своего серого шерстяного платьица от хвои и пыли.

«Ну наконец-то мы пойдем домой и пожрем», – с облегчением подумала девочка.

На все эти дедовские волоки и наделы Ильзе было глубоко плевать. В прошлой жизни Иветта тяжелее папки с отчетами ничего не поднимала и в этой превращаться в крепостную крестьянку, спину гнущую на пашне, не планировала. Труд на земле это адский геморрой с нулевой маржинальностью. Выжмешь все соки, а потом всё равно будешь сидеть на воде и брюкве. Раздели дед землю «по закону» на 70%, Ильза бы первая запаниковала: отец с матерью такую площадь просто не обработают и её, шестилетку, погонят в поле собирать сорняки.

По логике Ильзы, земли должно быть ровно столько, чтобы хватало на кашу. А в свободное время нужно крутить другие бизнес-схемы и зарабатывать чистое серебро. Будет серебро любое зерно на рынке купишь. Вот только её отец Ганс-Старший молился на землю как на святыню. И Ильзе, как приличной средневековой дочери, пришлось изображать скорбь и голодать вместе с родителями ради приличия.

Но теперь – ура, свобода!

– Отец! Брат вернулся! – едва переступив порог длинного дома, заорал Ганс-Младший.

Через открытое волоковое окно Ландберт и Ганс-Старший встретились взглядами и тут же синхронно, смущенно отвернулись в разные стороны. Увидев опухшие, красные веки первенца, старик почувствовал, как внутри заскребли кошки. Он прекрасно понимал, что поступает не по совести. Даже с учетом того, что на совете со старостой он накинул сыну еще один волок пашни, это всё равно был грабеж средь бела дня.

Но что он мог сделать? Времена суровые, в этом мире каждый за себя. В конце концов, Ландберту тоже было обидно! Все вокруг твердят: «Рожай сыновей, они твоя опора в старости». А на деле? Вырастил парней, а они теперь смотрят на него как кредиторы на должника. Он что, обязан им по гроб жизни?! Кому бы самому старику пожаловаться?

– Вернулся... Ну и ладно, слава Богу, – Ландберт тяжело выдохнул, окончательно собирая волю в кулак, и зычно крикнул: – Ганс, зайди в горницу. Есть разговор. – Ганс-Младший, Фриц вы тоже зайдите. – Так... Марта, Гертруда-младшая, Хильда! Живо все сюда. – И ты, Гертруда, позови своего одиннадцатилетнего Ганса-Третьего. Пусть парень тоже слушает.

Увидев, как старик созывает весь семейный совет, Ильза мысленно закатила глаза: «Ну всё, суши весла, ужина сегодня не будет. Пойду тихонько к себе в каморку, достану из заначки медовую галету, хоть червячка заморю».

Пока дед собирался с мыслями, Ганс-Старший внутренне уже со всем смирился. В их краях к старосте бежали только тогда, когда отец умирал внезапно, не успев оставить завещания. Во всех остальных случаях как глава рода сказал, так тому и быть. Раз старик твердо решил выселить его – значит, выселит.

«Раз так, хрен с вами, делите», – мрачно решил про себя Ганс. Насильно мил не будешь. Он уйдет на этот пустырь, построит свой дом и заживет так, что эти крысы от зависти лопнут. Но когда старик, даже не дав сыну обсохнуть с дороги, сразу усадил всех за стол делить имущество, у Ганса-Старшего внутри всё равно всё заледенело от отцовской поспешности.

Когда все расселись по лавкам, старый Ландберт без лишних предисловий выложил карты на стол: – Про раздел хозяйства вы все уже от меня или от матери слышали. Повторять не буду. – Община выделит Гансу-Старшему новое место под усадьбу. Дом на три комнаты я ему построю... – старик перевел взгляд на опухшие глаза первенца, запнулся и вместо «глиняной мазанки» твердо договорил: – ...из хорошего рубленого бревна, на каменном основании! За счет казны дома.

Старая Гертруда аж подпрыгнула на лавке. Её глаза округлились и она принялась лихорадочно считать в уме: на глиняную мазанку ушла бы от силы одна серебряная монета на солому и гвозди. А на полноценный рубленый сруб плотникам придется выложить три, а то и четыре серебряных солида! Старик фактически подарил старшему лишнее серебро!

Впрочем, старуха вовремя прикусила язык, вспомнив: «Ладно, этот большой родовой дом со всеми пристройками в итоге всё равно отойдет моему любимчику Фрицу. Пускай старик сейчас потратится, лишь бы этот молчун Ганс поскорее убрался со двора».

– Из земли, – продолжил Ландберт, – выделяю Гансу-Старшему два утренних волока пашни и два волока холмов под овес.

При упоминании двух волоков пашни Гертруда чуть не взвыла в голос. В их округе плодородной пашни у реки было кот наплакал, на всю деревню едва наберется сотен пять волоков, на каждый двор выходило не больше семи-восьми. Землю эту веками передавали по наследству, купить её со стороны было невозможно, никто не продавал.

Усадьба Ландберта владела пятнадцатью волоками пашни, но всё это было дедовское наследство. Сам Ландберт за всю жизнь не смог прикупить ни единого клочка у реки! На рынке такой волок сейчас оценивали в безумные десять серебряных, да и то хрен найдешь продавца. Старухе буквально физически стало плохо от такой щедрости мужа.

– Два волока холмов это те, что прямо перед нашей усадьбой, – веско чеканил старик. – А два волока пашни те, что ближе всего к деревне, у чистого ручья.

Услышав, что Гансу отдают самые жирные, ухоженные куски земли, старая Гертруда уже открыла рот, чтобы устроить историческую истерику, но сидевший рядом Ганс-Младший мертвой хваткой вцепился матери в локоть и чувствительно сжал. Старуха задохнулась от возмущения, но промолчала.

Ландберт высказал всё, что хотел. Он выглядел смертельно уставшим, но, собрав остатки сил, прямо спросил старшего сына: – Ну что, Ганс-Старший? Я всё сказал. Каково твое слово?

«А что я могу сказать?» – Ганс низко опустил голову, на его губах заиграла злая, презрительная усмешка: – Как отец решит, так и будет. Слушаюсь.

– Вот и ладно, – облегченно кивнул Ландберт и повернулся к остальным сыновьям: – А вы что скажете, оболтусы?

Ганс-Младший и Фриц, получившие по факту всё остальное родовое наследство, довольно закивали головами, едва сдерживая улыбки: – Всё по справедливости, отец. – Как скажешь, так и сделаем. На всё твоя воля.

Покорность сыновей вернула старику благодушное настроение. Он довольно расправил плечи и величественным жестом поманил к себе одиннадцатилетнего внука Ганса-Третьего.

Заводим волынку, поехали!

– Ганс-Третий, – старый Ландберт с глубоким вздохом притянул к себе одиннадцатилетнего внука за плечи и заглянул ему в глаза. – Помни: твой старший дядя пожертвовал всем ради твоего будущего.

– Ану, пади пред ним на колени и поцелуй ему руку.

– Поблагодари дядю за то, что уступил тебе долю. И отныне помни его доброту. Будешь чтить его и кормить до самого гроба!

Когда колени мальчишки коснулись дубовых досок пола, у старого Ландберта отлегло от сердца. «Ну всё, – подумал старик, – слава Богу. Теперь у Ганса-Третьего будет богатая свадьба, а Ганс-Старший на старости лет не останется без куска хлеба. Я сделал всё, что мог, как истинный глава рода».

Но сам Ганс-Третий, целуя мозолистую руку дяди, внутри так и кипел от злости. «С какой радости я должен кормить этого неудачника? – думал одиннадцатилетний сопляк. – Меня вырастили отец с матерью, а этот дядька всю жизнь был пустомелей. Только потому, что Бог не дал ему сына?»

Мальчишка вырос на бабьих сплетнях мачехи и матери, с пеленок привыкнув презирать бездетного дядю Ганса. В его глазах тот был бесполезным приживалом, который только обузу для дома создавал.

Сам Ганс-Старший, принимая этот вынужденный оммаж, тоже сидел мрачнее тучи. «Что отец вообще себе думает? – горько размышлял он. – Он что, заранее решил, что Марта больше не родит? Неужели он запрещает мне в будущем взять на воспитание сироту и передать ему это новое хозяйство?!»

А у старой Гертруды в этот момент ногти едва не прокусили ладони от ярости. Она лихорадочно подсчитывала убытки: «Тот рубленый дом, что обещал старик, да два волока жирной пашни у ручья... Да это же добрых тридцать пять серебряных солидов! На эти деньги можно было четырех внуков женить! А если прибавить сюда плуг, борону, пару мешков посевного зерна, одеяла и зимние плащи, которые Ганс заберет с собой... Все пятьдесят солидов наберется!»

Пятьдесят солидов серебром! Да вся их усадьба, вкалывая от рассвета до заката, за целый год откладывала в сундук от силы солидов десять. Старик за один вечер разбазарил трехлетний труд всей семьи ради этого молчуна!

Младшие братья, Ганс-Младший и Фриц, помалкивали, они-то понимали, что всё равно остались в жирном плюсе, отжав усадьбу. Третья сноха Хильда тоже тихо радовалась: главное, что этот бездетный дядька не повиснет на шее её ветви.

Единственной, кто был готов взорваться от злости наравне со свекровью, была вторая сноха, Гертруда-младшая. Её душила жаба: «Как так-то?! Мой сын берет на себя обязательство кормить этого старика в будущем, а выгода достается третьей ветви?! Старик Ландберт совсем из ума выжил со своей любимой Гертрудой-старшей!»

Что касается Марты, то у нее слезы давно кончились. Она сидела на лавке неподвижно, словно деревянное изваяние святой девы в сельской церкви.

И хотя в этой комнате радовался один только старый дед, раздел имущества по его воле был решен.

На следующее утро, едва доев ячменную кашу, Ландберт взял кошель с монетами и зашагал к общинному фогту, чтобы закрепить за Гансом пустырь под усадьбу. Вернувшись, он прихватил жену, сыновей и отправился к старосте Конраду писать официальную отказную грамоту.

Староста Конрад чин по чину вывел на пергаменте: сколько брёвен выделяется на дом, какие поля отходят старшему, сколько плугов, овец и шерстяных одеял выдается переселенцам. Дойдя до последней строчки – «Семейная казна», Конрад поднял глаза на дядю: – Ну а серебро как делить будете, дядя Ландберт?

Тут старик аж хлопнул себя по лбу, про монеты-то он в запале и забыл! Не советуясь со зыркающей на него женой, он твердо отрезал: – За год наш дом выручает с ярмарок около двадцати серебряных солидов чистыми. Делим на четыре части. Гансу-Старшему причитается ровно пять солидов.

Услышав про пять солидов, старая Гертруда позеленела от злости. Но по законам марки бабам на совете мужчин слова не давали, хоть ты лопни от злости, а сделать ничего не можешь.

Едва добравшись до дома, старуха демонстративно схватилась за сердце, запричитала, что её разбила немочь и завалилась на солому на печи, демонстративно умирая.

Глава 6. Свои четыре волока

Ганс-Старший прекрасно видел симуляцию мачехи, но ему было плевать. Он считал эти пять солидов своей законной кровной долей. Отец наконец-то поступил по справедливости, это был его прощальный дар сыну и отказываться от денег Ганс не собирался.

Чтобы не мозолить глаза умирающей мачехе, Ганс-Старший скомандовал Марте и Ильзе собираться: – Пошли. Глянем на нашу землю.

Два волока пашни у них были в общем поле и где именно дед прорубит межу и посадит пограничные кусты терновника, еще предстоит решить на днях. Поэтому Ганс повел семью смотреть на дальние холмы, где им предстояло строить новую жизнь.

Пройдя через заросший бурьяном пустырь, Ганс внезапно остановился посреди высокой травы: – Вот. Здесь мы и будем жить.

Ильза огляделась... и у нее дернулся глаз. Она повернулась назад, прикинула расстояние до деревни и поняла, что ближайший фахверковый дом соседей торчит где-то в полумиле от них. Глушь несусветная.

– Ну и дичь... – не удержалась от комментария девочка.

– В деревне места мало, – спокойно возразил отец. – Зато из всех свободных пустырей этот ближе всего к воде.

«Яблоко от яблони, – подумала Ильза. – Логика у папаши точно такая же, как у деда».

Проследив за рукой отца, Ильза действительно увидела на западной стороне участка глубокую низину. Они подошли ближе. Перед ними раскинулась яма шагов пятнадцать в длину и ширину, глубиной в три человеческих роста. Вот только воды в этом «водоеме» было едва ли выше колена. Вода казалась относительно чистой, но на дне Ильза отчетливо разглядела жирный черный ил, в котором радостно резвились огромные тучи личинок комаров.

Девочка инстинктивно зажала нос, хотя гнилью вроде пока не несло.

«И вот это они называют прудом? – тоскливо подумала Ильза. – Если этот рассадник малярии – пруд, то где тут лебеди, кувшинки и романтика?!»

Пока топ-менеджер из XXI века испытывала экзистенциальный кризис, её средневековый отец сиял от гордости, как начищенный пфенниг. – Когда наш дом только перекупал эти холмы у общины, дед Ландберт выбрал это место именно из-за ямы! Она самая большая в округе. – Раз яма большая, значит, весной тут задержится много талой воды. А где вода там и овес лучше растет. Мы с твоими дядьками каждую зиму, когда работы в поле нет, приходили сюда с лопатами, углубляли дно, а этот жирный ил таскали на носилках на поля как удобрение. Смотри, яма стала в два раза глубже, чем была тридцать лет назад!

Глядя на этот трудовой энтузиазм отца, готового всю жизнь ковырять землю ради пучка овса, Ильза мысленно зарыдала.

«Ну за что мне это? – меланхолично думала девочка, глядя на мутную лужу. – Мы еще даже бревна не привезли, а я уже скучаю по чистым водам нашей речки Альц. По её прозрачным струям, по ракам под корягами, по весеннему шуму воды и тихому зимнему льду...»

Суровая средневековая реальность умудрилась пробудить в бывшем циничном директоре по маркетингу дремавшего поэта-романтика.

– К тому же, – продолжал Ганс-Старший, – вода тут, конечно, застойная, пить её нельзя. Но в этом-то и вся прелесть! – Прелесть? – Ильза посмотрела на отца как на умалишенного. – Вода гнилая и это хорошо?

– Конечно, глупышка! – Раз вода не питьевая, бабы из деревни сюда с ведрами и стиркой не ходят. Значит и дорогу сюда никто не топчет. Видишь, бурьян вокруг вырос выше человеческого роста? А по законам нашей марки, если к твоему пруду никто не ходит, ты имеешь полное право обнести его частоколом и включить эту землю прямо в черту своего двора! То есть, берег пруда станет нашей частной территорией!

– Говорят, тут добрых треть волока земли сверху выйдет! – Ганс-Старший стоял посреди бурьяна перед этой зловонной лужей с таким видом, будто только что отжал у соседа графский замок.

Ильза лишь тихо вздохнула от такой наивности. Место глухомань несусветная, настоящие выселки! Если переводить на язык недвижимости XXI века, то старая дедовская усадьба находилась в элитном внутреннем кольце деревни, а этот пустырь на самой зачуханной кольцевой у самой свалки. Из первого переулка их выкинули на глухую окраину, а папаша радуется так, будто выиграл джекпот. Одно можно сказать точно: её отец потрясающе неприхотливый мужик.

– Целая треть волока даром! – у Марты, которая до этого шла молча, как тень, аж глаза загорелись. – Пресвятая дева, вот это удача!

Земля для немецкого крестьянина это религия. Марта, которая всю неделю задыхалась от обиды из-за несправедливого раздела имущества, впервые за эти дни искренне улыбнулась.

«Да уж, два сапога пара, – подумала Ильза, глядя на ликующих родителей. – Идеальная синергия. Одна я тут чувствую себя чужой на этом празднике жизни».

Выждав, пока первая волна крестьянского экстаза поутихнет, Ильза деловито предложила: – Отец, раз такое дело, давай выкопаем собственный колодец.

Девочку реально задолбал этот средневековый квест с водой. Зимой в Хоэндорфе это был отдельный круг ада. Общественный колодец на деревенской площади, конечно, не замерзал, но именно поэтому туда ломился весь округ. Стоило речке Альц покрыться льдом, как все безвоиные бедолаги выстраивались к нему в очередь с ведрами. Ильза сколько раз ходила с матерью полоскать тряпки и рубить лед для свиного пойла, стоять приходилось часами под ледяным северо-западным ветром. Нос закладывало так, что сопли натурально превращались в ледышки на лету.

В такие минуты Ильза с тоской вспоминала свою стиралку-автомат из прошлой жизни. Мало того что это чудо техники стирало само, так оно еще и воду само подогревало до тридцати градусов!

Собственный колодец был хрустальной мечтой каждого двора в Хоэндорфе. Вот только позволить себе такую роскошь могли от силы домов десять во всей марке. Из их рода колодец был только у старосты Конрада. Дед Ландберт когда-то тоже загорелся этой идеей, даже припрятал серебра на наем мастеров, но, посмотрев, как обжёгся соседний двор, сдал назад.

Вырыть колодец это вам не грядку вскопать, тут колоссальные инвестиции нужны. Меньше чем за три-четыре серебряных солида мастера из города даже лопату из телеги не достанут, а если копать глубоко все десять солидов улетит! При том что за один солид можно целую пристройку к дому срубить. И ладно бы только деньги. Главная засада крылась в качестве воды. Подземные жилы делились на солоноватые и сладкие. Солоноватая вода это чистый убыток: пить её невозможно, скотина воротит морду, огород не польешь всё пожухнет, да и шерстяную одежду после такой стирки разъедает, краска сходит на раз-два. Короче, откопать солоноватый колодец это буквально зарыть серебро в землю. В прямом смысле.

Мастера-колодезники, конечно, умели по направлению холмов и росту ивы определять, где есть жила и гарантировали, что вода будет. Но вот какая она будет, сладкая или горькая никто предсказать не мог, пока ведро со дна не поднимешь. Бывало, на одном пятачке копали три раза и везде вода была разной. Короче, чистая венчурная рулетка без каких-либо гарантий.

Обычные крестьяне копейку зарабатывали кровью и потом, поэтому такими инвестициями не рисковали. Померзнуть в очереди у общественного колодца это не беда, а вот пустить серебро по ветру это смертный грех.

Ганс-Старший даже опешил от такой наглости. Надо же, шестилетка рот разинула на целый колодец! Но, вспомнив, что дочке всего шесть зим, снисходительно улыбнулся. Ладно уж, пускай мечтает, дитя еще, жизни не знает.

– У нас не хватит серебра, дочка, – мягко пояснил Ганс, чтобы спустить Ильзу с небес на землю. – Инструменты и камни для обкладки это полбеды. Но самому мастеру-колодезнику в день нужно платить по сто медных!

Цена действительно была конской. Обычный поденщик в страду получал от силы пятьдесят, а зимой в затишье и вовсе тридцать. Ильза поняла: бизнес-план с колодцем временно замораживается. Сначала нужно выйти на стабильный кэшфлоу.

Ладно, нет денег на колодец, займемся планированием доступной территории. Ильза быстро переключилась на текущие задачи. – Папа, давай тогда дом рубить вот здесь! – она ткнула пальчиком в самый дальний, юго-восточный угол участка, подальше от вонючей болотной ямы.

Жить вплотную к этому рассаднику комаров Ильза не собиралась. Летом и осенью эти твари сожрут их заживо. К тому же, кто знает, какая фауна водится в этой тине? Гадюки там точно пропишутся.

Ганс-Старший одобрительно кивнул и похлопал дочку по плечу: – О, а ты соображаешь! Именно здесь плотники и начнут ложить венцы.

Раз уж западную стену двора они прижмут к берегу пруда, то ворота и сам фахверк логично ставить на юго-востоке. Ну а всё остальное пространство, естественно, пойдет под агрокомплекс.

– Вот отсюда и до самой межи разобьем грядки под брюкву и капусту. – А на этом склоне у самой воды высадим дикий лук и чеснок.

Глядя на то, как у отца горят глаза при виде будущих грядок, Ильза окончательно убедилась: её папаша неизлечимый агроголик.

– И еще кое-что, – Ганс заговорщически понизил голос. – На краю наших холмов есть небольшой каменистый лесок. Горушка совсем крохотная, меньше шести утренних волоков, община её до сих пор никому не отписала, так и стоит ничейная. – Я хочу выкупить этот холм у старости. За него попросят всего одну серебряную. А мы там сможем расширить плантации горного чеснока. – Как ни считай, мы обернем это серебро втрое.

Тем более что эта марка у него уже была, как раз те деньги, что он тайно выручил за зимний сбор лесных кореньев.

Ильза удивилась: на колодец у отца денег нет, а как землю скупать так кошелек сразу готов. Пока она думала, как вернуть папашу к идее водоснабжения, Ганс-Старший вдруг помрачнел: – Но если я пойду покупать землю у общины, это никак не скрыть от деда Ландберта.

Ганс всю жизнь прожил честным, бесхитростным парнем и врать родному отцу просто не умел. А уж скрывать от него доходы тем более. – Но если не купить этот холм сейчас... мне сердце изрежет. Такой верный способ заработать серебро уйдет чужакам.

Ильза прекрасно понимала его душевные метания. Ни один нормальный предприниматель не отдаст конкурентам готовую высокомаржинальную нишу. К тому же, вчерашнее выселение оставило на сердце Ганса глубокий шрам. Отец больше не доверял своей старой семье. И то, что Ганс-Старший даже сейчас мучился совестью из-за того, что скроет покупку от деда, доказывало: её папаша слишком порядочный для этого сурового века человек.

«Ладно, – решила Ильза. – Придется подтолкнуть нашего комерсанта, пока он сам себя не сожрал».

К тому же, у нее был свой шкурный интерес: если их новая семья начнет резко богатеть, соседи сразу заинтересуются, откуда дровишки. Нужен легальный, официальный источник доходов, чтобы легализовать капитал.

– Папа, – Ильза дернула отца за рукав, глядя на него самым честным детским взглядом. – Плотники начнут рубить нам дом уже на следующей неделе, верно? – А бревна для стропил и крыши ты где брать будешь? Сам в лесу рубить пойдешь?

Бум! Короткая фраза шестилетней девочки сработала как щелчок выключателя в голове Ганса.

До Ганса-Старшего мгновенно дошло: как только начнется стройка, дед Ландберт и младшие братья первыми придут с топорами помогать ставить сруб. И едва они зайдут в этот самый каменистый лесок за строительными жердями, они сразу же наткнутся на его секретные плантации чеснока! Скрывать тайну дальше было физически невозможно.

Разве что... пойти и полностью вырубить, растоптать весь этот чеснок до единого ростка! Но уничтожить живые всходы, погубить плоды собственной пашни для германского крестьянина это был самый страшный грех. О таком даже думать грешно, сразу дьявола накличешь.

Ганс-Старший яростно тряхнул головой, прогоняя наваждение. Всё, он принял решение. Отец, конечно, поступил с ним несправедливо, обделил, но это не повод самому становиться порождением ада. Он столько лет терпел нужду и обиды, нечего ради сиюминутной выгоды губить свою бессмертную душу и честное имя. Честь и верность слову, вот на чём держится свободный общинник.

Придя к миру с собственной совестью, Ганс посмотрел на дочку. Малышка Ильза как ни в чём не бывало крутилась рядом, дёргала мать за юбку и засыпала её вопросами: – Мама, а для нашего нового дома много брёвен понадобится? – А на наших холмах деревьев хватит? – Плотники ведь не станут рубить мои яблоньки?

Казалось, её недавнее замечание про стропила было лишь невинной детской болтовнёй. Ганс-Старший мысленно посмеялся над своей подозрительностью. Глядя, как Марта хмурится и отмахивается от расспросов девочки, он окончательно убедился: жена хоть и поняла его тревогу, но никакого плана у неё не было. Так что дочка ляпнула просто к слову. Совпадение, чистое совпадение.