Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Нет, ребята, пулемет я вам не дам…

203… год, Москва, ФЦМН ФМБА РФ

Никита Игоревич развернулся в охватившем его кресле:

– Я так понимаю, все плохо?

Молодой подающий надежды доктор наук тут же затараторил:

– Ну что вы, все параметры в норме! Артериальное сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят, оксигенация девяносто семь…

Академик прекратил барабанить по стеклу, повернулся и бросил на своего сотрудника начальственный взгляд такой тяжести, что доктор сбился, замолчал и некоторое время открывал и закрывал рот, как рыба.

Хозяин кабинета отошел от окна и уселся за стол напротив коллеги по Академии:

– Такие вот дела, Никита Игоревич. Сделали все, что смогли.

– Он ведь жив?

Академик поморщился, как от надоедливой боли:

– Тело живо и функционирует. Но вот с высшей нервной деятельностью…

– Энцефалография?

– Никита Игоревич, мы с вами профессионалы. Все необходимые исследования и анализы сделаны, не сомневайтесь. До вчерашнего дня все шло отлично, даже лучше, чем мы рассчитывали. Со второго захода запустили процесс регенерации и ожидали, что за неделю добьемся положительной динамики. Во всяком случае, все показатели позволяли на это надеяться.

– Так что же случилось? – Никита чуть наклонил седую голову.

– Я бы сказал, что душа отлетела.

– А если без метафизики?

– В процессе вывода мы столкнулись с непредвиденными трудностями, ранее такие не встречались. У меня даже сложилось ощущение, что сам Константин Иванович не захотел, так сказать, возвращаться, но это, как вы понимаете, не более, чем ощущение.

– Перспективы?

Академик посмотрел прямо в глаза коллеги и хотел было сказать, что никаких перспектив нет, но вместо этого сказал то же самое, что неоднократно говорил родственникам безнадежных пациентов:

– В таком состоянии мы можем держать Константина Ивановича сколь угодно долго, минимальные шансы все-таки существуют.

Никакого шанса, конечно, не было, и Никита Игоревич понял это по дрогнувшему взгляду академика.

Октябрь–ноябрь 1917, Гуляй-Поле

Спал я как убитый, проснулся оттого, что Татьяна в ночной рубашке до середины икр и накинутой на плечи шали возилась у вмурованной в печь плиты, хорошей такой чугунины, даже с круглыми конфорками из колец разного диаметра. Внизу дрова горят, нагрев регулируется количеством снятых колец, больше снял – больше огонь. По нынешнем временам почти хайтек, до газовых плит, не говоря уж об электрических, еще лет пятьдесят, если не больше.

С хрустом потянулся и улыбнулся во всю пасть – ничего не болит, тело аж звенит от переполняющей силы и здоровья! Вспомнил, что у Махно был туберкулез, прислушался к себе, подышал… нет, ничего подозрительного. Может, полгода на свежем воздухе, с хорошим питанием и конным спортом так повлияли, может ноосфера действует, так сказать, минус на минус дал плюс – из двух больных получился один здоровый.

Сел, спустил на дощатый пол голые ноги, на скрип кровати тут же обернулась Таня, а я раскинул руки для объятий, и она тут же бросила готовку и метнулась ко мне на колени.

– Доброе утро, – по моему плечу рассыпались русые волосы.

– Доброе, – поцеловал я серые глаза.

– Как же хорошо! – кошечкой потянулась Таня и тут же вскочила и кинулась к плите: – Ой, подгорит!

Она загремела посудой, а я одевался и со все той же улыбкой в пол-лица следил за ней, за ловкими руками, узкими лодыжками и приятными округлостями.

Ха-ра-шо!

Умылись, поели и вышли вместе, а по дороге пересеклись с Лютым. Сидор поначалу мазнул по нам недоразлепленным со сна глазом, потом встрепенулся, выпучил зенки, открыл рот, но промолчал. Зато всю дорогу, если Таня не видела, строил мне рожи и подмигивал, пришлось кулаком погрозить.

В Совете заседал Сергеев.

Заседал за столом, на котором стояла миска с галушками. Стояла, как нарочно, наравне с его ртом, так что даже тянуться не приходилось. Рядом с ним сидела та самая жинка, что готовила на всех и чей муж воевал вроде бы на Румынском фронте. С утра она принесла еды на день и теперь, подперев щеку рукой, с умилением смотрела, как трескает товарищ член ЦК РСДРП (б).

Артем, верно, крепко занят был галушками, потому что совсем не заметил нашего прихода, да и мы при виде такой картины застыли в дверях, но он вскоре поднял глаза и, наконец, увидел нас.

Проглотив последнюю галушку, он едва не подскочил:

– Ехать пора, в Пологи, на поезд успеть!

Сидор, все так же ехидно усмехаясь в закрученные усы, вышел, но почти сразу вернулся из соседнего сарая несколько обескураженным:

– Авто не едет.

Следом зашел водитель, вытирая перемазанные маслом и нагаром руки не слишком чистой тряпкой и сумрачно добавил:

– Вчера подшипник перегрелся, перебирать надо.

– Черт, – пристукнул ладонью по столу Сергеев, – мне в Харьков позарез успеть надо.

– Успеешь, на станцию свезем, тут быстро, – успокоил я.

– Так в Гуляй-Поле пассажирские не останавливаются!

– И что? Подсадим на любой, хоть скорый, хоть товарный! – хохотнул Лютый.

Сборы долго не заняли, и вскоре он нахлестывал Гнедко, впряженного в легкую повозку. Мы с Артемом, как баре, сидели сзади и продолжали дискуссии.

– Скажи мне, Федор, главное: что у вас в партии о войне думают?

– Мир, немедленный мир без аннексий и контрибуций.

Ага, значит, большевики свою политику по этому вопросу уже определили. Штык в землю, навоевались и все такое.

– Хорошо сказано, да только для мира нужно обоюдное непротивление сторон. А немцы вряд ли согласятся. У них с едой худо, а тут под носом целая Украина лежит, набитая зерном под завязку! И защищать ее особо некому, старая армия на глазах разваливается, новая когда еще будет.

– Защитят ее сознательные рабочие! Решительно и беззаветно действуя, помогут нам установить мир!

Жаль, что правил Сидор, и руки у меня не заняты вожжами – очень трудно было удержаться от двойного фейспалма. Взрослый человек Сергеев, серьезный опыт за плечами, а такая наивность! И ведь как по бумажке шпарит! Впрочем, почему «как»? Наверняка цитирует очередную статью или постановление ЦК.

– Э-э-э, нет, шалишь, товарищ Артем! Сытому пролетариату все интернационализмы по хрену. Вон, возьми Австро-Венгрию – вцепилась в Словакию, Хорватию и прочие окраины, но что-то я ни разу не слышал, чтобы австрийский или венгерский пролетариат протестовал!

– В первую очередь, рабочие Германии…

– Рабочие Германии три года за империалистов воюют и не кашляют. И дальше будут воевать, если их кормить. Или вот английские, не помню, чтобы они против эксплуатации колоний выступали. О, ты же в Австралии жил, скажи, как, поднимутся тамошние рабочие на революцию?

Сергеев помолчал, играя желваками на скулах, а потом как выплюнул:

– Нет. На страйк, то есть забастовку за повышение зарплаты или еще какой материальный интерес, встанут, а революцию делать кишка тонка.

– Ну так чем немцы лучше? Вы им мир, они вам войну.

– Ну хорошо, а ты что предлагаешь? Оборончество?

– Я его не предлагаю, я его предвижу. Возможностей у нас две: или сидеть на заднице и ждать, когда немцы все оккупируют, или драться.

– С германской армией? – захохотал Артем. – Ну, насмешил, насмешил!

– А придется. Чем меньше она зерна получит, тем быстрее война кончится. А если мы своими руками ее накормим, то затянется надолго.

– Ну так что ты предлагаешь? Не призывать к миру, воевать?

Лютый хлопнул вожжами, Гнедко обиженно ржанул и потянул быстрее.

– Да если бы я знал… Может, создать буферные республики?

Черт, вот надо же было развалить армию! Истинно – сперва создали себе трудности, а потом через «немогу» создавали новую.

К станции мы поспели как раз вовремя – едва договорились с путейцами, как вдали показался товарняк из Бердянска на Харьков, и нам продемонстрировали всю мощь красного знамени: по сигналу совсем маленького, ручного флажка революционного цвета, немедленно затормозил громадный, пышущий дымом паровоз. Недовольный машинист высунулся ругаться, но Артем, не дожидаясь полной остановки, уцепился за поручни и ловко поднялся в будку.

– Возьми до Харькова! – крикнул начальник станции. – Парень из наших, помощником ездил!

Из тендера сверкнула зубами и белками глаз черная рожа кочегара, машинист показал большой палец, паровоз гуднул и принялся снова набирать ход. Бог весть, выйдет ли что-нибудь из разговоров с Артемом, но упускать даже мелкий шанс не стоило.

Когда последний вагон прошел стрелку разъезда, я ткнул Сидора, увлеченно таращившего глаза на ладную дивчину за забором одной из пристанционных хат:

– Помнишь, что, где и кого?

– Памятаю, Несторе, не сумнивайся.

– Повтори.

Лютый нарочито вздохнул, но выдал:

– Дойихаты до Бердянска, оглянуты портови склады, де що. Звидти до Новоспасивки. Тамо знайти групу анархистив, а в ний Витора Белаша. Привезти його для розмовы.

– Добре, тогда провожать тебя не буду, поеду обратно. Удачи.

Я отвязал Гнедко, потрепал его по шее, мимоходом пожалев, что не успел прихватить ни сухаря, ни морковки и отправился в Гуляй-Поле, размышляя об очередных задачах советской власти.

А задачи у нас были в первую голову не только для Лютого, но и для Саввы: вызнать еще про несколько человек, чьи имена я помнил. Лев Зиньковский, Семен Каретник, Фома Кожин, Ефим Тарановский… Пришла пора закладывать подпольную структуру на случай оккупации, имея в перспективе трансформацию ее в военную, и для этого очень бы пригодились люди, ставшие командирами Повстанческой армии в моей реальности.

Попутно наши хлопцы подбирали места для тайных складов, явки, высматривали удобные для скрытного размещения или засад балки и рощи. С колонистами поддерживали рабочие контакты, несколько хлеборобских артелей очень активно с немчиками взаимодействовали, к обоюдной пользе.

Бахнуло в Питере под конец месяца, когда Сидор вернулся из Бердянска. Приехавший с ним Белаш долго и скрупулезно разбирался с нашими деяниями, делал записи, иногда (и очень по делу) советовал. С моей точки зрения, он обладал нужными для штабного работника качествами – нагляделся я на них в штабе УрВО – и совсем не случайно стал начштаба Повстанческой армии.

Но приехал с ними и еще один земляк Белаша, Трофим Вдовиченко. И чем больше я узнавал про него, тем больше обалдевал, сколько успел ровесник Махно, пока Нестор по каторгам и тюрьмам кантовался. Трофим начал году в десятом как боевик новоспасской группы анархистов-коммунистов, а после призыва на Первую мировую стал Георгиевским кавалером, прапорщиком и даже председателем полкового комитета! Я немедленно загреб такого ценного кадра в Гуляй-Поле и нагрузил военной подготовкой.

Октябрьский переворот нас поначалу почти не зацепил, хотя воззвания ВЦИКа, Совнаркома, разных партий и групп, в особенности большевиков и левых эсеров, поперли лавиной. Черт его знает, насколько искренне осенью 1917 года провозглашались лозунги «Вся власть Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов на местах!» или «Земля – крестьянам, фабрики и заводы – рабочим!», но я-то хорошо знал, что уже через два месяца Красная гвардия будет стрелять в демонстрантов, через полгода начнется продразверстка, а через год ревкомы и комбеды отодвинут Советы в сторону. Но пока, оседлав крупные города и, в особенности, запасы бумаги и печатные машины, две партии, захватившие власть, завалили города и деревни своими воззваниями, декларациями и программами. Причем говорили ровно то, что хотели от них услышать.

Наши «соседи справа», Донское войсковое правительство во главе с Калединым «преступный переворот» большевиков отказались признавать начисто и фактически объявили о независимости. А заодно призвали казачьи полки возвращаться для «защиты Тихого Дона», нисколько не волнуясь о последствиях для армии, и без того разболтанной дальше некуда.

Заволновались новоявленные власти, очередная заполошная телеграмма из Екатеринослава сообщала: чубатые снимаются с фронта и валят по домам, всем Советам принять меры к разоружению, срочна-срочна!

Собрали все наше войско, пулеметную команду с пятью «максимами», не считая добытого у колонистов, плюс весь мой заказ, который с лета выполняли Лютый со столяром. Имея натуру для копирования, они все сделали тютелька в тютельку, так что в Пологи, где ожидался первый казачий эшелон, мы выехали при шести настоящих и шести деревянных пулеметах.

Ноябрь 1917, Пологи

Начальник станции, едва я заикнулся насчет остановить поезд, замахал руками:

– Что вы. Что вы! Это же оголтелая публика, фронтовики! Даже связываться не буду!

Пришлось действовать через профсоюз, где верховодил Федор Липский, стрелочник средних лет. С ним-то мы и расписали весь план…

По составу залязгали буфера, в будку вставшего паровоза забрался местный путеец, и после свистка вагоны покатились обратно, в тупик за сортировочными путями. Не всем это понравилось – на ходу отъехала дверь первой теплушки, и прямо на насыпь спрыгнул орел степной, казак лихой, чистый Гришка Мелехов – фуражка, залихватский чуб, усы, все дела.

– Эй! – заорал он. – Куда??? Стоять!

– Мы стоим, – пожал я плечами. – И вам постоять надо.

– Да я! – он схватился за нагайку.

– Пути неисправны, подождать придется. Ты, что ли за старшего будешь?

– Ну, я.

– Сейчас паровоз на заправку отцепят, пока воды да угля накидают, глядишь, и ремонтники вернутся.

Казаков набралось всего десяток вагонов, то есть максимум четыре сотни, если считать по норме «сорок человек или восемь лошадей». Они понемногу выбирались на землю размять ноги, когда на пути метрах в пятидесяти другой паровоз подал несколько платформ со шпалами.

Я взобрался на центральную, взял рупор и заголосил:

– Товарищи казаки! Получен приказ ВЦИК! Советов рабочих, крестьянских и казачьих депутатов! Пропускать только эшелоны без оружия! Прошу сдать винтовки!

Дружный хохот был мне ответом.

– Накося выкуси! Ишь, дураков нашел! Надо, так приди и забери! – кто-то даже повторил спартанского царя Леонида.

Я махнул рукой – с треском распахнулось окно на водокачке и в нем показалось зеленое рыло пулемета, второе рыло высунулось с верхнего этажа пристанционного здания, а еще десять «максимок» ребята подняли на шпалы, наваленные на платформах.

Гомон стих.

– Товарищи казаки, добром прошу! Не дайте пролиться братской крови!

– Да что с ним говорить! – завопил отчаянный голос.

Но по второму взмаху пулемет со станции дал очередь поверх голов.

– Пять минут на сдачу, – отрубил я и плюхнулся на шпалы, ноги просто не держали.

За эти пять минут я успел дважды себя похоронить и воскресить, но наконец, после короткого, но бурного обсуждения, первая винтовка упала на землю.

За ней вторая, третья, четвертая…

Шашки казаки, естественно, не отдали, но почти четыре сотни «драгунок» и карабинов мы получили.

А потом еще и еще – вскоре мы оставили в Пологах отдельную команду с деревянной пульбатареей встречать по отработанной методике эшелоны. Худо-бедно, разоружали до тысячи человек в неделю, а изъятое увозили в Гуляй-Поле, где распределяли по «милиции», «самообороне» и ухоронкам. Среди прочего казаки сдали и несколько пулеметов.

Последнюю подводу придержал Вдовиченко, разглядывая добытое:

– Хм… а ведь это не драгунка.

– Как это?

– Да очень просто, вот, смотри, – Трофим перехватил ствол и поднес поближе к моему лицу, – видишь год выпуска, номер, и?

Я пригляделся – под привычным клеймом стояли три буквы «каз». Но ничем больше винтарь от имевшихся в нашей «коллекции» драгунок не отличался, я даже еще раз внимательно его осмотрел – все точно такое же, и длина мне в аккурат под мышку, и прицельная планка, и антабки…

– Так в чем разница-то?

– Драгунки со штыками пристреляны, а казачьи без!

– И все? – разочарованно протянул я, но тут же спохватился: – А это, пожалуй, даже лучше!

– Чому краще? – тут же всунул свой любопытный нос Сидор.

– Нам, братцы, штыки без надобности, нам в штыковые не ходить.

Тут уже оба уставились на меня – как это не ходить? Пришлось объяснить концепцию:

– В штыковых атаках слишком большие потери, мы себе такого позволить не можем.

– А как же ты, Нестор, собираешься в атаки ходить? – нахмурился Вдовиченко.

– Вот хорошо бы в них вообще не ходить, одной стрельбой обойтись.

– Ха!

– Десяток-другой пулеметов, вот тебе и ха!

– Тю, – протянул Лютый, – це ж скилькы патронив спалыты!

– Да уж, – поддержал его Трофим. – Не напасемся. И пулеметов сколько достать надо…

Весь день Сидор морщил лоб, а под вечер сообщил мне таинственным шепотом:

– Сдается, я знаю де патрони взяты. И кулеметы!

Дождавшись, когда я вопросительно дернул подбородком, Лютый зашептал дальше:

– У Мелитополи, на складах! Фельдфебель с них казав, що там патронив горы! А тры мисяци тому привезлы кулеметы, такий як у казакив забралы, амерыканськи!

– Американские? – брови мои сами поползли вверх.

– Ага, казав, що ось така здоровенна труба, а зверху млынець!

Труба и блин, блин и тру… ба! Да никак это «льюисы»!!! Даешь личную гвардию – сотню «люйсистов»! Хотя стоп…

– А они под какой патрон?

– Пид наш, пид наш!

Вот это великолепно! Значит, надо планировать операцию по вывозу тамошних складов, а то пойдет мимо какой полковник Дроздовский с отрядом, зачем ему такое счастье? Самим мало. Да еще там наверняка шашки есть, насчет которых мне продолбили мозги наши «кавалеристы». Казаки-то при разоружении с своим холодняком наотрез отказывались расставаться, за все время мы получили от силы десятка два шашек.

Но все отслужившие в конных частях в один голос говорили, что владение шашкой куда проще, чем саблей. Достаточно хорошо знать три-четыре удара и три-четыре укола, чему можно научиться довольно быстро.

Вдовиченко активно влез в обучение. Под его руководством согласившиеся на сотрудничество с нами офицеры и унтера, что кантовались в уезде «по ранению» или «по семейным обстоятельствам», или просто удравшие с фронта, развернули подготовку вширь. К ноябрю мы имели под ружьем почти тысячу прилично обученных и вооруженных бойцов, и еще порядка двух тысяч готовились встать в строй, в основном, из сельской бедноты и вступивших в «товарищества по обработке земли». Были желающие из зажиточных, но их допускали только с общего согласия, несколько откровенных куркулей получили от ворот поворот.

Кроме того, Вдовиченко и Белаш навели инвентаризацию в нашем оружейном калейдоскопе – после летнего разоружения буржуазии на руках оказалось немало нестандартных стволов. В империи же винтовки продавались свободно, лишь бы не армейские. Вот их собрали, да заменили привезенными из Полог драгунками и прочими мосинками. А разномастное вооружение передали отрядам самообороны в немецкие и еврейские колонии. Туда же сбагрили пулемет Шоша, реквизированный у казаков.

Поначалу я долго не мог поверить, что это промышленный выпуск, очень уж он похож на творение пакистанских самоделкиных. Но заводские клейма убедили меня в обратном, хотя с названием произошел конфуз:

– Chauchat… Чау-чат какой-то, никогда раньше не слышал.

Через плечо заглянула Таня:

– Это на французском, читается как «ШошА».

У меня взыграло самолюбие – ну как же, девчонка знает больше меня! – и я уже набрал воздуха, для объяснения что в приличных языках, то есть в английском и немецком, это читается совсем иначе, но вовремя спохватился и выдохнул.

В оружии я разбирался слабо, в пределах среднестатистического мужчины, то есть в основном знал названия и немножко фактов. Если с «максимом» все яснее ясного, а «льюис», по крайней мере, засветился в кино, то про «шоша» я ни одного хорошего слова не слышал. Вот и отвез его в Зильберталь Шенбахеру в качестве компенсации за реквизированный «максим», заодно проверил самооборону в колонии.

Встретили меня на этот раз куда лучше – последние два месяца мы сопроводили в Александровск, Екатеринослав и Бердянск немало немецких обозов, в том числе из меннонитских колоний, где оружие принципиально не брали в руки. Часть продовольствия с нашей подачи распродали на заводах, часть закупили харьковские кооператоры. Всякий раз в каждом городе искали связи с местными анархистами, профсоюзами и даже большевиками, на которых вывел Липский – стрелочник состоял в РСДРП с первой революции.

Единственный «льюис», на который пытался наложить лапу Савва (даже не показал мне, родному брату!), я выцарапал и передал в «пулеметную школу», Крату. Он немедля вытребовал себе Вертельника, и эти два кулибина принялись за «изучение».

В слесарной мастерской я застал их втроем – к ним присоединился профильный специалист, унтер из пулеметной команды. Бывший кузнец Крат нависал над зажатым в тиски заокеанским творением и, слегка напирая плечом на здоровенный гаечный ключ, задумчиво вопрошал:

– Это зачем же они ее так крепят?

Видимо, найдя внутри себя ответ на этот вопрос, он крякнул и надавил еще, пулемет жалобно скрипнул, а ключ провернулся.

– Ага! – восторжествовал Крат, отделяя очередную деталь.

А Вертельник, увидев меня, глубокомысленно заключил:

– Ежели один человек собрал, другой завсегда разобрать может.

Только тут я заметил, что по всему верстаку и двум соседним столам уложены тяги, пружины, штифты вперемешку с замасленными бумажками. В ужасе от того, что эта троица угробила пулемет, я шагнул к верстаку, схватил бумажку и поднес к глазам – набросанную от руки корявую схемку дополняла куча цифр и стрелок.

В горле запершило и я просипел:

– Это что?

– Фигура осемнацать-три! – провозгласил унтер. – Вещь американска, тонкая механика, без чертежу никак.

– Не бойсь, Нестор, – уловил мое состояние Вертельник, – мы вси детали пронумеровали, всю разборку по порядку записали, чтоб не ошибиться.

– Долго собирать-то?

– Тут всё от мине зависит, – заявил унтер. – Надо из команды два ключа принесть, с ими лехше будет.

– А точно соберете? Лишних деталей не случится?

Вертельник легкомысленно махнул рукой:

– Коли что не так, мы из него учебное пособие сделаем, во!

– Вам только дай волю, – погрозил я кулаком, – вы так все пулеметы на пособия изведете! Чтоб к вечеру показали в сборе и рабочий!

К вечеру, разумеется, у них ничего не получилось, но с привлечением дополнительных сил за день справились – все детали до единой встали на места, «льюис» исправно щелкал, проворачивал диск и даже не клинил при этом.

– Думаю, трубу эту вообще снять можно, – заключил по итогам Крат. – Фунта на четыре вес поменьше будет, только надо придумать, как сошки крепить и рукоятку.

Я глубокомысленно кивнул:

– А диски вот эти можно самим делать?

– Не, сами не потянем, тут хорошие станки нужны.

– В Александровске есть?

Крат зачесал в затылке, но его опередил с ответом Вертельник:

– На заводе Дюфлона и Константиновича моторы для аэропланов роблят, наверняка там смогут.

Значит, надо будет наведаться в Александровск. А раз придется ехать с ручным пулеметом, то попутно можно заняться экспроприациями в полный рост.