Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Уже в вагоне непонятно с чего развеселившийся Сидор дружески пихнул меня в бок:

– А дивчина-то в тебе закохалася!

– С чего ты взял? – вытаращил я глаза.

– Ты що, слипый? Дивилася на тебе не видриваючись, червонила, ручку подала…

– Ой, брось, мало ли с чего она краснела. Руку подала? И что, Петр тоже в меня влюбился?

– Га-га-га! А що скажеш, коли вона прииде?

Я только рукой махнул – мало ли что она сказала, может, просто хотела приятное сделать. Сколько я видел таких энтузиасток! На заседаниях и конференциях глаза горят, огонь, а как начинается работа, особенно рутинная – фьюить и нету. Так что руку подать это одно, а подхватиться да поехать за двести верст киселя хлебать – совсем другое.

Август 1917, Гуляй-Поле

В этот раз мы доехали прямо до Гуляй-Поля – пусть на товарняке от Чаплино, пусть от станции до села шесть верст, зато их можно проехать на любой попутной телеге.

Оставленный за старшего Крат огорошил новостью, что в наше отсутствие понаехали всякие партийные эмиссары из Александровского общественного комитета, умолявшие население не подрывать авторитета Временного правительства. Оно, родное, ночами не спит, все о судьбах крестьянства думает и о созыве Учредительного собрания, которое и решит вопрос о земле. А до этого светлого момента, понятное дело, надо сидеть на попе ровно и не тянуть жадные грабки к помещичьим владениям.

Заодно «временные» затеяли еще одну реформу, выделяя земельные отделы из Общественных комитетов в самостоятельную структуру, которая займется сбором с крестьян платы за аренду земли у кулаков и помещиков. По гениальному замыслу, собранные деньги волостные земельные комитеты должны передавать в уездные, а уж они передадут их землевладельцам. Ну красавцы же – на ровном месте организовать финансовый поток и оседлать его! Отличный мутный схематоз, вполне в духе «святых девяностых».

Ради такого дела пришлось тащиться на очередной митинг. Речи приехавших я слушал со все большим и большим обалдением – то ли они сами дураки, то ли считают дураками всех вокруг. Аргументация восхищала: р-р-революционное правительство обложило помещиков и кулаков большими налогами, но денег землевладельцам взять неоткуда, кроме как с арендаторов! Поэтому надо вносить арендную плату, из которой правительство заберет свою долю и ух как развернется, счастье сразу всем и полной мерой. По сути, крестьяне должны заплатить чужие налоги и спать спокойно. Причем ладно бы такое несли кадеты, они партия интеллигентская, настроения на селе чувствуют плохо. Но эсеры, которые всегда себя позиционировали именно как выразителей интересов крестьянства!

Митинг прошел под свист и крики «Долой» – ну в самом деле, надо же соображать, что, когда и кому говорить! Тут все спят и видят, как отберут землю у помещиков и кулаков и начнут на ней распоряжаться своим умом, идти против такого массового и единодушного желания – все равно, что плевать против ветра. Нет, хуже, чем плевать.

Односельчане буквально вытолкнули меня вперед:

– Скажи им, Нестор!

Пришлось вместо занятий в школе актива талдычить про землю и волю, тыкая «революционерам» из города в их же слова. Один из них краснел, два других глазели по сторонам. Черт побери, как же надоели эти митинги! Но без них никуда – тут ни интернетов, ни телевизоров, ни радио. Даже газет, можно считать, нет – доходят нечасто и малым числом, так что все на словах.

Завершился митинг забавно – после меня на трибуну взобрался украинский эсер (они с весны образовали отдельную партию) и понес самостийную пургу. Дескать, Временное правительство нам тьфу, а вот в Киеве есть настоящее, ридное наше правительство Центральной Рады. Оно, и только оно, истинно революционно, и никто кроме него не имеет права и не сможет устроить всеобщее счастье украинского народа. Закончил он громким призывом:

– Геть кацапив з нашой земли! Смерть цим гнобителям нашой ридной мови! Нехай на ридний земли живе наша влада – Центральна рада та Генеральный секретариат!

– Долой с трибуны! – тут же закричали в толпе.

– Не потрибно нам твого уряду!

Ну и запулили резолюцию совсем в анархистском духе «Мы, крестьяне и рабочие Гуляйполя, шлем Временному правительству, а заодно и киевскому правительству в лице Центральной рады и ее секретариата, проклятие как злейшим врагам нашей свободы».

Прямо так и записали, как городских делегатов при этом от злости не разорвало – не понимаю. А солдатский комитет пулеметной команды потом тихонечко ко мне подошел в полном составе и порадовал:

– Если что, Нестор Иванович, завсегда на нас рассчитывай.

Месяц разрывался между занятиями в школе и поездками по волости и окрестностям – где милицию проинспектировать, где с колонией вопросы утрясти, где объяснить приезжим из Южно-Русского союза кооператоров с кем вести дела. Де-факто я глава администрации немаленького района, но без автомобиля, асфальтовых дорог и налаженного аппарата. Косяков море, но у людей громадное желание все разгрести и наладить, а если кто начинал сачковать или крысить, то его гнали сами крестьяне. Но все равно, очень многое приходилось делать самому.

Польза от поездок была, а как только первые коммуны, осторожно названные «Товариществами по обработке земли», удачно запродали урожай кооператорам, к нам зачастили ходоки на предмет организации новых «колхозов».

Мы даже предлагали вступать бывшим владельцам земли, если невмочь с ней расстаться. С тем прицелом, что среди кулаков много толковых хозяев, кто мог бы возглавить коммуны. Да только они, может, и взялись бы, но рядовые селяне видеть их (за редкими исключениями) в руководстве никак не желали.

По итогам я еще раз убедился, что нужно ставить собственную типографию – позарез нужны брошюры с инструкциями агрономическими, политическими, по работе Советов и еще по тысяче других вопросов. Нужна конкретика, простым, сильным и живым языком, чтобы не слишком образованные люди не замирали в раздумьях, а сразу бы получали руководство к действию.

Только кто все это будет делать? У меня уже мозоль на среднем пальце от вставки с пером, и времени нет – мне бы школу вытянуть.

В один из дней, когда я корпел над очередной листовкой, с крыльца Совета раздался ехидный голос Сидора:

– Нестор, тут до тебе…

Я схватился за голову и застонал – только ходоков мне сейчас и не хватало, собьют с мысли, потом лови ее!

– Нестор! – уже более настойчиво позвал Лютый.

Шваркнув ручку, с которой на мою писанину тут же грохнулась здоровенная клякса, я рванул дверь:

– Ну что еще?

Сидор сделал рожу «Ну я же говорил», а из-за его плеча шагнула Таня:

– Здравствуйте, Нестор!

От ее звонкого голоса я застыл столбом.

– Вот, я приехала!

– Проходите, – в растерянности пробормотал я и спохватился: – Давайте ваш чемодан! Ого, какой тяжелый! Как же вы его дотащили?

– Там «Ундервуд», машинка пишущая, я умею на ней печатать.

– Зачем же ты ее тащила?

– А я из дома ушла!

Вся власть Советам!

Сентябрь 1917, Гуляй-Поле

Час от часу не легче! Мало мне геморроя с устроением новой жизни, с наскоками всяких администраторов из уезда и губернии, с глухим недовольством кулаков, с чрезмерным энтузиазмом дорвавшихся до земли крестьян, так еще и эмансипированная девица на мою голову! Вот зачем я ее приглашал приехать? Поделом тебе, старый хрен Константин Иванович – привык, что такие реверансы есть форма вежливости и ни к чему не обязывают, так тут времена другие и нравы другие!

Хорошо хоть с жильем все устроилось почти по щучьему велению – Агаша Кузьменко взяла Татьяну к себе на квартиру. В смысле не в городской дом с ванной, клозетом и прочими удобствами, а в половину хаты с печью. Вода – в колодце, удобства – во дворе. Интересно, долго ли городская барышня в таком дауншифтинге протянет.

Но пока она держалась неплохо – поставила в Совете свою трещотку и бодро-весело печатала на ней листовки и постановления. Настолько бодро, что к нам повадились экскурсанты смотреть на такое чудо. А соратнички из числа молодых-неженатых старались попасть в Совет как можно чаще. Неудивительно – Татьяна, что называется «аппетитная», с обаятельной улыбкой, при которой на слегка пухлых щечках едва намечаются ямочки. Невысокая, не худая и не полная – такие либо расплываются в квашню и превращаются в «теток», если за собой не следят, либо наоборот стройнеют.

Но близко воздыхатели не подбирались – городская, образованная! Да к тому же под крылом самого Нестора!

А я тоже старался держать дистанцию, хотя Татьяна при каждом удобном случае тыкалась ко мне за советом, так что работать стало заметно труднее. Одно счастье, по вечерам, когда все сваливали, а Сидор караулил вход, я садился за машинку – уметь-то я умел, я же в штабе округа на такой печатал. Не прямо на «ундервуде», а на чисто механической, оттого всю жизнь по клавишам со страшной силой колотил. Электрические машинки в штабе тоже были, ГДР-овские, кажется, но солдат к такому ценному имуществу близко не подпускали, на них работали только вольнонаемные, обычно офицерские жены.

Но все равно на «Ундервуд» пришлось переучиваться – клавиатура-то дореформенная, ЙІУКЕН вместо родного ЙЦУКЕНа, буквы Ц и Э вообще на место бекспейса уехали. Хорошо хоть новых-старых только две добавилось – ять и та самая I, зато ни фиты, ни ижицы.

Вот и колотил я понемногу тезисы для листовок или наброски для статей. Тем более повод неубиенный – корниловщина! Нас-то она практически не затронула, если не считать телеграммы из Екатеринослава, которую я зачитал бывшим в тот момент рядом:

– В Гуляй-Поле зпт Совет РКиСД тчк Образовать боевой комитет которым принять все меры сохранению порядка спокойствия тчк обеспечить надежную охрану складов зпт установить надежную связь частей войск советом тчк принять меры разоружению следующих фронта тчк находится боевой готовности исполнять приказы только совета тчк гаврилов тчк.

Савва, недавно общим решением поставленный в начальники милиции, машинально поправил заткнутый за пояс пистолет:

– Шо будемо робыты?

Остальные тоже смотрели на меня, ожидая решения.

– А ничего.

Легкий шумок недоумения и облегчения пронесся по Совету.

– Боевой комитет, товарищи, у нас и так есть, буржуазию мы разоружили, все дела в волости крепко взяли в свои руки. Кто с фронта бежит, у того и без приказов винтовки отбираем. Так что зря не полошимся и действуем по плану.

Где-то под Петроградом агитаторы останавливали эшелоны, стрелялись генералы, в Могилеве будущий создатель Добровольческой армии Алексеев арестовал будущего командующего Добровольческой армии Корнилова, но все это бурление нас не затронуло. Разве что Екатеринославский Совет с перепугу выдал оружие Федерации анархистов, так что нам нежданно-негаданно перепало тридцать ящиков винтовок. Ну и пользуясь «чрезвычайными» полномочиями, начисто разогнали все самостийные и временные органы, установив, смешно сказать, единовластие в лице Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов.

И, не дожидаясь Декрета о земле, приступили к конфискации помещичьих и церковных угодий, опираясь на кадастровые документы, вытрясенные из земства. Но без раздачи – каждому достанется с гулькин нос, будто и не было. А поскольку желающих в «колохозы» уже хватало, товарищества на эти земли и сажали.

Опять потянулась волна ходоков из окрестных волостей с однотипными вопросами – а как, а что, а в каком порядке? Урывая часы ото сна, я набрасывал своего рода земельный катехизис, но конца-края этому не предвиделось.

Темные теплые ночи радовали звездопадом, днем низкое солнце грело жарче, чем весной, в степи с каждым вдохом чистого и прозрачного воздуха тело наливалось силой и свежестью, а я копался в бумагах. Или удирал от них в поездки по волости – за лето я неплохо насобачился ездить верхом и править повозкой, умения совершенно необходимые в приазовской степи. Меня (вернее, мою черную косоворотку или френч) уже узнавали издалека, здоровались и затевали неспешные селянские разговоры о грядущем. И снова я до стиснутых зубов жалел, что не успеваю накропать простенькую брошюру с ответами на основные вопросы.

Из соседней Успеновской волости я вернулся в третьем часу дня, сразу же расседлал Серко и задал ему сена. Конь фыркнул, требуя корма посущественней, но получил только похлопывание по шее и половинку яблока:

– Не капризничай, жуй, что дают!

Очень я его хорошо понимал – сейчас опять перебирать документы, писать ответы, от которых у меня уже голова кругом. Смешно, насаждаю вольные Советы и анархию бюрократическими методами. Эх, мне бы телестудию, вот бы развернулся!

Проскочил мимо Татьяны, тут же появился Сидор, из своего закутка взмахнул рукой Савва – все в порядке!

Через полчаса, взяв очередные листы с верха стопки, я уперся в ровные строчки «анархического катехизиса», прочитал пару абзацев и начал накидывать правку, помечая строки по старой газетной привычке корректорскими значками. На середине текста пришла самодовольная мысль «А неплохо получается!», но следом я напоролся на пассаж о необходимости применения силы к тем, кто против. Так-то впереди у нас года три-четыре сплошного применения силы и превышения пределов необходимой обороны, но зачем приучать к этому заранее?

Вторым темпом меня, как ушатом холодной воды, накрыло озарением – я ведь это не писал, я же только тезисы успел набросать! Пока задерганный мозг метался между «Враги подбросили!» и «Наконец-то сон порвался!», я внимательно осмотрел странички.

«Ундервуд», через два интервала, с широкими полями – ровно то, что надо для правки и заметок. Суматошно полез искать наброски тезисов – а нету! Это что же получается, Татьяна по моим кривым записям нашлепала вполне годный текст? Ну, за исключением некоторых моментов.

Сжимая напечатанное в руках, вылез из-за стола и пошел на стрекот пишущей машинки и некоторое время бродил по Совету от Крата к Савве, наблюдая за реакцией Татьяны. Она спряталась за высокой кареткой «Ундервуда» и не переставала колотить по клавишам, но боковым зрением я поймал пару взглядов искоса – то ли она мою реакцию отслеживала, то ли просто поглядывала на «начальство», не поймешь. Так и не решив, что это за взгляды, я рубанул с плеча и положил листы перед ней:

– Ты расписала?

Она молча кивнула, от ключиц вверх поползла красная волна.

– Молодец, хорошо получилось!

Краснота залила щеки доверху. Господи, что за время неиспорченное – похвалишь барышню, а она запунцовеет, как маков цвет!

– Только есть несколько замечаний, вот смотри…

– Ой, а эти закорючки что значат? – ее пальчик ткнул в мою правку.

– Корректурные знаки. Заменить, удалить, вставить, поменять местами, добавить пробел, красную строку и так далее.

– А почему применение силы вычеркнуто?

– Желательно не множить насилие в мире без крайней нужды, его и так слишком много.

– Но ведь есть же такие, кто никак с нами не согласится!

Эх, как у нее все легко и просто!

– Есть. Но с ними можно иначе, через бойкот, изгнание и так далее. Пока они на нас оружие не подняли – мы их не трогаем.

– Это как с Софроном Глухом? – подколола Татьяна.

И откуда только узнала?

– Именно так. Мы его не трогали, а что он себе врагов пол-села нажил, ну так кто же ему виноват?

Она состроила недоверчивую гримаску и снова уткнулась в разбираемый текст. Возились мы с ним почти до вечера, но все-таки у нас получился тот самый «катехизис».

Когда Татьяна собрала свои вещички в небольшую сумочку и совсем собралась уходить, меня вдруг озарило:

– А я ведь даже твоей фамилии не знаю!

Татьяна присела в шутливом книксене:

– Ольшанская.

– Из поляков, что ли? – громыхнул тоже засобиравшийся домой Крат.

– Да, – потупилась Татьяна и тихо добавила: – Дед после ссылки в Сибирь сюда переехал.

– Революционер, стало быть?

– Повстанец.

– Ну и славно, – закончил я выяснение родословной. – Все, по домам! И еще раз спасибо за текст!

– Не за что! – сверкнула глазами Татьяна и убежала чуть ли не вприпрыжку.

Девчонка совсем еще. Эх, был бы я лет на сорок помоложе!

Стоп.

Какие сорок, Махно на пятьдесят лет моложе меня! Самое удачное сочетание – ей двадцать, ему нет тридцати. Умная и красивая, да еще смотрит восторженным взглядом, что еще надо? Каноничненько выйдет: я – начальник, Татьяна – секретарь-машинистка, прямо как в анекдотах. Но, пожалуй, это неплохой вариант.

Раздрай во властях после корниловщины имел для нас некоторые приятные последствия: организация крепла, ее сердце – Гуляй-Польская группа анархо-коммунистов – нарабатывала авторитет, Советы укреплялись. Губернский Исполком даже возжелал иметь при себе нашего представителя, после бурного обсуждения отправили в Екатеринослав Леву Шнайдера с мандатом, в котором прописали его полномочия. Почти всю работу Исполкома волок член Федерации анархистов, с ним у Левы получились очень неплохие отношения. Шнайдер смог наладить поставки сырья для заводов Гуляй-Поля, о которых просили профсоюзы деревообделочников и металлистов.

Сентябрь 1917, Александровск

А вот на уездном уровне, в Александрове, все не так сладко: там наша активность вызывала изжогу. «Временные» всеми силами старались удержать город под своим контролем и у них неплохо получалось – собственно «вертикаль» рухнула по всей стране, и оттого в каждом городе, уезде или губернии власть оказывалась в руках тех, кто не боялся брать ответственность и работать, кто умел организовывать и добиваться исполнения. В Александровске такими людьми оказались правительственный комиссар Добченко и военный комиссар Мартынов.

Вот меня с Борей Вертельником группа анархо-коммунистов и направила общим решением выступать на тамошних заводах по приглашению рабочих и солдат. До станции Александровск 2-й мы добрались на поезде, до военных мастерских, занявших бывший завод сельхозорудий Бадовского – пешочком, мимо старого кладбища.

М-да, впечатление еще сильней, чем в Екатеринославе-Днепропетровске: никакого тебе могучего промышленного центра, никаких Днепрогэса, автозавода, моторного – так, крупный уездный город, раз в двадцать меньше знакомого мне Запорожья.

Все вывески на русском. Ну ладно еще название станции – Екатеринославская железная дорога принадлежит казне, ей положено на русском. Но городские гимназии, мужская и женская, коммереское училище, детский приют, да что там, все лавки и магазины – вывески исключительно на русском. А, нет, соврал – мелькнула одна, «Всеукраінське товариство Просвіта». Возле нее спорили три странных одетых типа: пиджаки, жилетки, шляпы и вышиванки с галстуком-веревочкой. Чисто Никита Сергеич Хрущев, не к ночи будь помянут.

На Литейной улице нас встретил представитель солдатского комитета и с ходу принялся забрасывать вопросами.

– Спокойней, товарищ, давайте всех соберем, всем ответим!

В столовую завода набилось человек двести, и каждого интересовало, что происходит в Гуляй-Поле, но больше всего солдатам хотелось знать, что делать с местной властью.

– У нас тут хватает левых эсеров и большевиков, анархисты тоже есть, – жаловался рябой солдат с рыжеватой бородкой, – да только высунешься, как военный комиссар сразу отправляет на фронт.

– Точно! Так и есть! – поддержали его остальные. – Помогите нам, товарищ Махно!

– Отозвать своих представителей из Совета и Общественного комитета не пробовали?

– Да как же, если нас сразу на фронт?

– Что, и винтовок у вас нету?

Вот с такой интервенции начался наш доклад. Рассказали о Крестьянском союзе, о Совете, о немецких колониях, о собственной милиции и школе. Солдаты слушали внимательно, задавали вопросы и шепотом обсуждали услышанное.

– Так скажу, товарищи, сейчас главное это взаимодействие и организация. Потому предлагаю установить постоянную связь с крестьянами уезда через Гуляй-Поле и дружно действовать против контрреволюции.

– Против какой контрреволюции? – крикнули из задних рядов. – Вся власть в руках революционеров! Откуда же может взяться контрреволюция⁈

– Это кто там? – я тихо спросил избранного в «президиум» рябого.

– Военный комиссар Мартынов, из эсеров, – чуть не сплюнул солдат.

Военком с присными, явившись без приглашения, влезли в доклад и превратили его в диспут.

– Так вы сами и создаете контрреволюцию, господиин Мартынов! – ахнул сразу из главного калибра Вертельник.

Почти двухметровый Борис навис над собранием и принялся чехвостить власти. И вот тут я порадовался, что у нас есть школа анархистского актива – пусть слабенькая и кривенькая, но полемические приемы я не зря ребятам втолковывал.

Короче, Боря подвел Мартынова к признанию того факта, что влияние на солдат у правых эсеров и меньшевиков, засевших в Общественном комитете, не идейное, а чисто административное. И если Мартынова и Ко сместить с должности, то все их влияние рассеется как дым.

После мастерских мы успели выступить в Техническом училище и на заводе Циглера, где нас догнал взмыленный рябой солдат:

– Товарищ Махно! Товарищ Вертельник! Мартынов послал вас арестовать!

– Не слишком круто берет? – прогудел Борис.

– Так он не сам, он Добченко, комиссара от правительства, подбил!

Оружие мы с собой носили, но «оказал сопротивление при аресте и застрелен» – не самый лучший финал для моей здешней эпопеи.

– Сховаться бы вам… – предложил работяга лет пятидесяти, стриженый ежиком.

– Или тикать, – добавил рябой.

– О! – выскочил из толпы парень в тужурке железнодорожника. – Тут стрелка рядом, поезда тормозят, можно запрыгнуть!

– А когда следующий в сторону Волновахи пойдет?

– Минут через пятнадцать.

Путеец довел нас до насыпи, на которой мы и залегли. Вскоре из города по бывшей Ярмарочной, переименованной в улицу Гоголя, в сторону завода протопал целый взвод с оружием под командой перевозбужденного Мартынова.

– А если в них сейчас стрельнуть, шо будет? Разбегутся чи ни?

– Я тебе стрельну! – кулак под носом у Бориса подтвердил серьезность момента.

– А я чо, я ничо, – прыснул в кулак Вертельник.

Вот зараза, шуточки ему!

Поезд притормозил прямо у нашей лежки, и мы запрыгнули на площадку к тормозному кондуктору. Здоровенный лоб Вертельник и два пистолета убедили путейца не ссаживать непрошеных пассажиров – через час мы сошли сами и дальше поехали в Гуляй-Поле на перекладных.

Добрались только для того, чтобы срочно собраться обратно – две телеграммы из Александровска не оставляли сомнений: «временные» начали аресты «оппозиции». Нас они сцапать не успели, а вот нашу губернскую звезду, известную анархистку Марусю Никифорову и еще десятка три анархистов и большевиков определили в тюрьму.

Маруся имела весьма специфическую биографию – террористка, получившая пожизненную каторгу и бежавшая из московской женской тюрьмы во Францию, где училась скульптуре у самого Родена. А как началась Мировая война – закончила офицерскую школу и воевала на Салоникском фронте. При этом взбалмошная, но прекрасный оратор, нервная, но храбрая до отчаянности, безжалостная, но добрая к товарищам… Эдакая валькирия революции.

В любом случае, ее и остальных надо выручать.

– Савва, собирай всю милицию и всех наших. Лютый, дуй в Пологи, к Липскому.

– Навищо?

– Поезд нам нужен, шесть-семь товарных вагонов. Так, Боря, рысью к пулеметчикам, скажи, пришло их время, пусть готовят пару пулеметов к выезду.

За сутки Савва собрал около трехсот человек, из которых мы отобрали сто пятьдесят по тому же принципу, что при поездке в немецкую колонию – отряд должен выглядеть войском, а не сбродной бандой. По одежке, так сказать встречают.

Лютый, скалясь как первоклассник, дорвавшийся до карусели, спрыгнул из кабины паровоза:

– Шисть вагонив не знайшли, лише пьять!

– Сойдет. Савва, командуй погрузку!

М-да, чего нам не хватает, так это офицеров. Или опытных фельдфебелей. Савва охрип, пытаясь упорядочить процесс, но бардак и неразбериху окончательно не преодолел. Две сотни человек грузились два часа!!!

– Сидор, напомни потом, организовать учения повзводно.

– Навищо?

– Затем! – рявкнул я. – Чтобы не вошкаться вот так!

У нас ведь хватало служивших, и всю недолгую дорогу Савва под моим неусыпным оком расписывал взводных, ротных и заместителей к ним.

– Ты, Нестор, – проворчал Крат, – устраиваешь государственно-властнический балаган!

– Я, Филя, ликвидирую беспорядок. Пока у нас бойцы не окончательно сознательны, их нужно направлять и поддерживать. Вот пусть более опытные товарищи этим и займутся.

В тот момент меня больше заботила предстоящая выгрузка, нежели разногласия с товарищами, но в Александровске наше самодельное войско попрыгало из вагонов на удивление быстро, а Савва тут же сообщил ротным и взводным их новые обязанности.

Строевой шаг мы не изображали, но колонна в двести человек с винтовками при двух пулеметах внушает уважение сама по себе.

И весь караул у Общественного комитета предпочел сделать вид, что их там нет. Ну, типа покурить вышли, а что с мосинками – так времена лихие, вдруг сопрут?

Добченко, едва группа товарищей ввалилась к нему в кабинет, побелел, как парус в море, выронил папку и непонятно зачем судорожно ухватился за газету «Вестник Временного правительства».

– Где Мартынов?

– Ва-ва-ва…

– Где Мартынов? – Боря легко приподнял комиссара ручищей за шиворот.

– Тут вин! – проорали из коридора.

Комиссар очень удачно подъехал из очередной инспекции вверенных ему запасных частей. Прихватив еще парочку деятелей комитета, мы представительной делегацией отправились на Тюремную площадь, где начальство узилища немедля выдало нам на поруки товарищей по списку.

Маруся сказала комиссарам пару ласковых, после чего их отряхнули и отпустили, уговорившись считать инцидент вооруженной, но очень мирной демонстрацией, и куда более веселым строем утопали обратно на станцию, где вокруг нашего поезда уже шел стихийный митинг. Пришлось его закруглять – как бы господа комиссары не очухались и не подняли запасных нам вдогон.

Никифорова, оказавшаяся худой женщиной лет тридцати пяти, с рано состарившимся лицом, от поездки в Гуляй-поле отказалась и растворилась среди пакгаузов станции. Часть бывших арестантов последовала ее примеру, часть отправилась с нами.

В Фисках поезд остановился заправить паровоз водой, я выпрыгнул из вагона и пошел вдоль состава, проверяя, как там ребята.

И насчитал семь вагонов.

И одну платформу, на которой стоял автомобиль Мартынова.

– Это что за нахрен???

– Так ти ж наказав дияти по обстановци! – удивился Лютый, чей взвод стерег эшелон в Александрове.

Этот ухарь, пока мы шатались по городу и разгружали тюрьму, обнаружил на путях два вагона с военным имуществом и заставил путейцев прицепить их к нашему «эшелону». А когда к железнодорожникам примчался водитель Мартынова с поручением, уболтал его перейти на сторону справедливости вместе с автомобилем. Некоторые трудности вызвала погрузка на платформу, но ничего, справились.

– Сидор, чтоб ты мне был здоров! Будь добр впредь не заниматься реквизициями самовольно!

– Так я хотив як краще! Чи не вертати ж назад!

Ну да, ну да. Мародерка – наше все.

– За два вагона формы тебе спасибо, а вот «Фиат» ты зря прихватил.

– Чому?

– У нас нет бензина.

– А, – легкомысленно махнул рукой Лютый, – Бензин у Мелитополи е!

– А водитель не сбежит?

– Нового знайдемо! – радостно заржал Сидор.

Теперь я настоящий атаман – у меня двести человек войска, отдельный поезд, пулеметная команда, ундервуд и личный Fiat Tipo 3, нема только золотого запасу. Но мысли насчет него имелись, просто еще срок не пришел.

С этой вроде бы ненужной вооруженной демонстрацией, начисто отбившей охоту уездного начальства мешать анархистам, мы чуть было не просадили дело многократно важнейшее – Первый съезд Советов Гуляй-Польского района. На нем предполагалось хоть немного унифицировать все Крестьянские союзы, Советы, земельные комитеты, рабочие организации и так далее и запустить наскоро изданный «катехизис».

Тираж мы сделали с запасом, но просчитались – кроме нашей и соседних волостей к нам съехались делегаты со всего Приазовья! Бердянск, Мариуполь, Павлоград, Бахмут, Камышеваха – и это далеко не полный список! По всему получалось, что на нас ориентируются все в радиусе ста километров от Гуляй-Поля. А если добавить гостей из Юзовки и Луганска, и того больше!

Брошюрку срочно допечатывали, а мы сажали голоса в спорах, рассказывали и показывали, что и как сумели сделать, и старались аккуратно направлять общий импульс в нужную сторону. Под конец съезд выдал вполне приличную резолюцию:

Гуляйпольский Районный Съезд трудящихся решительно осуждает претензии Временного Правительства в Петрограде и Украинской Центральной Рады в Киеве на управление жизнью трудящихся и призывает Советы на местах, все трудовое население, вокруг них организовавшееся, игнорировать всякие распоряжения этих правительств. Народ – правитель для себя, в своей среде. Это – его исконная мечта, и настал час осуществления ее в жизни. Отныне вся земля, фабрики и заводы должны принадлежать трудящимся.

Трудовое крестьянство – хозяин земли, рабочие – хозяева фабрик и заводов.

Перед крестьянами стоит задача – изгнать всех помещиков и кулаков, не пожелающих заняться собственным трудом, из их усадеб и организовать в усадьбах сельскохозяйственные общины из добровольцев, крестьян и рабочих. Инициатором этого дела съезд считает Группу А.-К. и поручает ей руководство организацией его.

Правда, это постановление сильно отличалось от первоначального варианта. Едва пробежав его редакторским взором, я в очередной раз пришел в оторопь от переизбытка революционной фразы. «С полным и отчетливым сознанием революционного долга», «закрепление трудящимися достигнутых завоеваний революции, которую враги трудящихся со всех сторон душат», «угнетенный труд, который только теперь решено революционным путем избавить от этого позора», «отношение революционных крестьян к непрошенным земным владыкам» и прочий излишний пафос сквозили с каждой строки. Пришлось засесть за текст и сделать его более лаконичным и понятным, что вроде бы удалось – во всяком случае, резолюцию приняли на ура и единогласно. Более того, делегаты из Александровска умотали раньше с решительным настроем устроить перевыборы уездного Совета.

В последний день съезда я едва держался на ногах и все ждал того момента, когда все разъедутся и можно будет запереться и поспать хотя бы шесть часов. Но – рассмеши бога, расскажи ему о своих планах.

– Вечер добрый, товарищ Махно! – на стол передо мной шлепнулась австралийская кепка, а на стул уселся товарищ Сергеев.