Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Хлеб и мануфактура

Январь 1918, Гуляй-Польская волость

От свалившегося на голову богатства куда больше меня охренел Филипп Крат. В Гуляй-Поле заняли под склады все подходящие амбары и сараи – шутка ли, несколько эшелонов добра!

– Ну и куда это все девать? – Крат мрачно двинул ко мне потрепанную амбарную книгу, в которой записал все привезенное. – Вон, уже набежали, требуют раздачи.

– Неможе долго стеречь, люди уморены, – поддержал его Дундич.

– Весь отряд в караулах держим, давай, Нестор, думать, что делать, – Белаш пристроился рядом.

Вот да, а все жадность, такой шмат отхватили, что проглотить не можем.

– Давеча целая делегация приходила, от еврейской общины…

– Да какой общины, Пилип! – перебил его Голик. – Известные буржуйчики наши, прикинулсь делегацией, выставили вперед голытьбу…

– Погодь, а чего хотели?

– Представляешь, Нестор, уговаривали продать им все сапоги по дешевке, чтоб склад разгрузить! А там сапог больше, чем евреев в селе!

– Так, хлопцы, сидайте, думать будем, – я первым устроился за столом, остальные разобрали стулья и лавки и сдвинулись плотнее.

Судили, рядили, но с хранением ничего не получалось – слишком велик кус, рожа очевидным образом трескалась. Оставалось одно – раздвать, но не всем подряд. Заодно решили провести своего рода добровольную мобилизацию, а то оружия у нас прибавилось, а людей не очень.

– Не слишком это анархично, – буркнул Крат. – Только подумать, группа анархистов-коммунистов создает военные боевые единицы!

– Ну а что ты предлагаешь?

– По мне, лучше будет, если группа встанет в стороне от такой работы, не мешая своим членам, одиночкам участвовать в индивидуальном порядке.

В углу фыркнул Лютый:

– Так усе й потрапыть до куркулив та евреив.

Да, без организации процесс неминуемо свернет в сторону…

– Я так скажу, – откашлялся Белаш. – Нам, по моему мнению, должно идти первыми в этой области революционной работы. Иначе будем плестись в хвосте живого дела, оторвемся от тружеников деревни.

– Точно, будемо як федерация в Катерынослави, балакаты и засидаты, засидаты и балакаты, и ни чорта батька не робыты.

Белаш еще вовремя напомнил, что в губернии, помимо нашей группы, довольно активно работают и эсеры обеих мастей, и большевики, и украинские партии, а селянам порой трудно в всем этом разобраться.

Впрочем, Крат возражал не категорически, а больше для порядку и напоминания, что мы – анархисты, так что решение приняли.

Ради такого дела написали воззвание – в каждом крупном селе создать вольный батальон до полутора тысяч бойцов, по шесть-семь рот в каждом. По нашим прикидкам выйдет как раз дивизия…

Набросали текст, Таня причесала и отпечатала на машинке «Революционные труженики, создавайте вольные батальоны для защиты революции! Иначе социалисты-государственники подомнут революцию, а следом придут силы черной реакции! Долой Центральную Раду – ложную освобдительницу тружеников!»

Отнесли в типографию Гашеку, который уже две недели возился с привезенным из Екатеринослава. Ему помогали несколько механиков с завода Кернера – гексографы с ротаторами уже работали, а вот печатные прессы капризничали. Ярослав долго и тщательно оттирал руки от типографской краски, потом взял бумажку и угукнул:

– Сколько потреба?

– Тысяч пять, а лучше шесть.

Он недовольно покрутил головой:

– Сделам.

– Чего невеселый такой?

– Неможем настартовать.

– Печатник нужен, – подошел один из механиков, – который в этих станках понимает. Есть какая-то хитрость, которую мы никак не уразумеем.

– Не обещаем, пока пробуйте так.

Воззвание выпустили, по всему району к местным Советам и в само Гуляй-Поле потянулись старики и молодежь, записываться в ряды вольных батальонов. Правда, все местные сторонники Рады выступали против, но споры пока носили исключительно идейный характер, несмотря на горячие головы из числа молодых членов нашей группы. Им очень хотелось перестрелять «шовинистов» и тем решить проблему одним махом. Но только это проблему не решит, а вот настреляться, боюсь, нам еще предстоит до оскомины, так что незачем этот увлекательный процесс начинать раньше времени. И вообще, чем позже начнем, чем меньше народу угробим, тем лучше.

Записавшимся из числа служивших сразу выдавали винтовку и двести патронов, а также необходимое обмундирование, кому что потребно – штаны там или шинельку. Узнав про такую халяву, тут же нарисовались «голодранцы», у которых, по их словам, не было ничего. Некоторые ухитрялись прийти в Совет босиком – это зимой-то! – в надежде разжиться обувкой.

Об таких делах мне со смешками рассказал председатель Совета в Воздвиженской, пока на крыльце шла запись. Но смешки кончились, когда за окном вскипела ссора.

– Дывиться, товарышу Несторе, що роблять… Як бы не прыбылы…

У крыльца суматоха быстро усохла, двое селян, скаля зубы и хмуря брови, крепко держали третьего, одетого в состоящий исключительно из прорех кожушок. Ему уже успели расквасить сопатку – по небритой губе сочилась кровь.

– Люды! Та що це? Павло ж куркуль, у нього хата повна чаша, а вин за дармовими портками прыперся, халепа! – ярилась нестарая еще баба. – А моему Мирону тилькы шынель далы, за всий нашой бидности!

Большинство собравшихся, судя по гомону и блеску глаз, ее возмущение разделяли.

Баба рванулась вперед, сшибла со схваченного Павла драную баранью шапку и ухватила за космы, но он мотнул головой, дернулся и почти вывернулся из рук, но селяне под бабий визг сдвинулись плотней. В образовавшийся круг, посреди которого застрял Павло, протолкался широкоплечий мужик и резко, не меняя деловитого выражения лица, врезал тому в челюсть. Драный покачнулся, ноги его подогнулись, а на заборе у совета радостно завопили мальчишки:

– Павла бьють! Немырю бьют!

Толпа сомкнулась, над телом замелькали кулаки…

– Стоять!!! Разойдись! – бешено и невпопад заорал я, выскочив на крыльцо, пальцы мои скребли клапан кобуры. – Прекратить! Назад!

Выстрел малость отрезвил толпу, люди расступились на несколько шагов, оставив незадачливого Павла Немырю корчиться на земле.

– Что происходит?

Револьвер никак не хотел влезать обратно в кобуру, я так и остался с дымящимся стволом в руке, ноздри щекотал пороховой дымок.

– Вин хотив обмундирування отрыматы, – обличительно уставил палец вниз один из державших Павла селян.

– А йому не належыть, а то иншым не дистанеться! – сжала кулачки баба.

– Да вы что, люди, осатанели? Из-за порток человека убивать?

– Вин, Несторе, не людына, вин сволота, – припечатал второй селянин.

– А хоть бы и сволота! Нельзя так!

– А що з ным, з гадом, робыты?

– Так вот у вас Совет, – я показал на председателя, – соберитесь, да решите все вместе. Может, штраф присудите или еще что, а убивать нельзя! Ясно?

– Ото ж, батько, ясно.

Наган я запихал на место только вернувшись в помещение.

– Що з бабамы сталося за ци чотыры рокы, жах! – жаловался, заглядывая мне в глаза, председатель.

– А вы куда смотрите? Только смертоубийства нам не хватало.

– Та вси бабы, будь-кого до бийкы доведуть! Не так мужыкы зли, як воны!

– Ну так не давайте доводить!

– Так воны зовсим инши сталы. Не давайте, як же! Вижкамы вже не оходыш, сам стережыся! Сама когось хочеш побье!

– Ну, вожжами это совсем не дело. Добрым словом и лаской надо.

Таких происшествий случилось еще несколько, и запись в батальоны порешили вести не всех подряд, а через комиссии. Чем хорошо местное самоуправление – все рядом, все друг друга знают и у всех на виду, кто чем живет. Настоящим незаможникам выдавали просимое, а прочих под свист собравшихся прилюдно позорили, вскоре такие попытки прекратились. Правда, любви к нам в добрых хатах за дощатыми заборами это не прибавило. Ну как же – дармовой кусок мимо рта пронесли!

В Гуляй-Поле запись прошла в куда большем порядке – просто село под более плотным приглядом. Шесть рот составили мигом, седьмую сформировало еврейское население, к этому добавился отдельный анархический отряд в четыре сотни человек, причем половина уже верхами. Выездка пока хромала, но Дундич старался вовсю.

На пост командира батальона я бы прошел единогласно, но свою кандидатуру снял по вполне понятным соображениям – у меня лапки, то есть штаб. С остальными претендентами началась сущая фракционная борьба – у каждого имелись друзья, родственники и знакомые и ни одна такая группа перевесить не могла. В конце концов, я предложил им избрать варяга – одного из морячков приблудного отряда, Евгения Полонского. Несмотря на партийный билет от Севастопольского Комитета левых социалистов-революционеров, Евген почти сразу объявил себя сочувствующим анархизму, но в нашу группу вступать не спешил. Однако работал вместе со всеми и проявил себя неплохим организатором и руководителем.

В те первые месяцы матросы славились, как бесстрашные защитники революции, Гулай-Польский батальон встретил мое предложение с воодушевлением и не без интереса выслушал речь Полонского:

– Товарищи! Бунтовской дух Гуляй Поля приковал меня к здешней революционной работе! Этот мятежный дух приносит мне большую радость! Силы наши растут, революционная работа ширится! Нет таких препятствий, которые мы с вами не преодолеем! Товарищи! Вы – передовые борцы с угнетением, защитники трудящихся! Я клянусь отдать свою жизнь за вас, если потребуется! Смерть мировому капиталу!

Батальон его принял и утвердил командиром.

И очень вовремя – Ревком в Александровске, несмотря на присутствие в его составе Маруси Никифоровой, наложил лапу на вагоны с тканью.

Взялся этот вагон из давнишнего желания Филиппа Крата наладить прямой товарообмен между нашим районом и рабочими, как завещали теоретики анархии. Я эту идею встретил со скепсисом – ну ладно бартер с Александровском или Екатеринославом, с Юзовкой или Бердянском, тут все рядом, все под контролем. Но в нашей и соседних губерниях не водилось ткацкого производства, а одежда имела свойство изнашиваться, и бабы в голос требовали мануфактуры, которую делали аж в Иваново-Вознесенске или в Москве. Что рабочие с этих фабрик с радостью пойдут на обмен, я не сомневался, но вот сможем ли мы протолкнуть в условиях нараставшего бардака вагоны с продовольствием на север, а потом вытащить их обратно с бязью, драпом, ситцем и так далее?

Свои соображения от товарищей я не скрывал, и предложил пока держаться существующей торговли, на что получил отповедь от Крата:

– Ты, Нестор, видать на каторге заразился государственническими подходами. Эдак совсем по этому пути увлечешься, и мы разойдемся.

– Вопрос не сильно принципиальный, Филипп. Коли решите послать – так тому и быть.

Ну и послали, еще в октябре, в Москву одного из наших товарищей, узнать, кто из ткачей готов к такому обмену. У нас мука и другие съестные припасы, у них мануфактура по нашему списку – по качеству, расцветке и количеству. Желающие нашлись мгновенно, ибо Временное правительство почти полностью развалило снабжение городов.

Несколько вагонов с мукой отправились в Москву, их сопровождали пятеро вооруженных товарищей и полтора десятка бумажек – от Совета, от Земской управы, от Земельного комитета, от профсоюза деревообделочников, от Продовольственной комиссии и черт знает, от кого еще. Старый принцип, усвоенный еще в штабе Уральского военного округа – больше бумаги, чище задница. Почти все направления и мандаты пригодились: буквально на каждой станции коменданты в лучшем случае впадали в ступор при виде нашей самодеятельности, а в худшем пытались ценный груз прибрать. Ничего, пробились, довезли до места к вящей радости ткачей.

Недели через полторы ткачи собрали вагоны с мануфактурой, и наши хлопцы отправились в обратный путь. Уже при новой власти, когда никто толком не понимал, что происходит и кто кому подчиняется. Но на местах вовсю создавались продовольственные органы Советов, указанный в бумагах «обмен муки на ткань» немедленно пробуждал в них хватательные рефлексы. Кончилось тем, что совершенно вымотанные хлопцы дотолкали-таки вагоны до Александровска.

А Ревком заявил, что без разрешения центральной советской власти никаких прямых товарообменов делать нельзя. Организацией торговли должна заниматься рабоче-крестьянская власть, а она таких примеров, чтоб рабочие имели без нее свои непосредственные связи и дела с крестьянами, еще не подавала…

Попутно всякого рода самозародившиеся начальники крыли на чем свет стоит и Гуляй-Польский ревком, и нашу группу, и вообще всех жителей волости. Дескать, рылом не вышли заниматься снабжением и неча лезть туда, где ничего не понимаете и где сидит целый уполномоченный, который и должен решать, нужна вам мануфактура или нет. А то если всякий начнем сам по себе обмен устраивать, то чем начальникам заниматься?

Крат рвал и метал, вовсе не из-за моей правоты, а из-за дурацкого положения, когда перед лицом селян мы окажемся жуликами: муку отправили, а взамен хрен вам, а не ткани. Он надиктовал Татьяне телеграмму в Александровский Ревком, едва сдерживая рвущиеся наружу выражения:

– … перехват того, что следовало не вам, есть кража.

– Филипп, спокойнее!

– Да куда уж спокойнее! Ладно, зачеркни «кража», пиши «противореволюционная деятельность».

– Во, значительно лучше.

– Буде вагоны с мануфактурой немедленно не отправятся по назначению, Гуляй-Польский ревком готов объявить вас, как правительственный орган, вредным даже для самого Совнаркома, если он действительно является советским.

Ну и прочие угрозы, из числа которых я вычеркнул вооруженный поход на уездный центр. В Александровске и так знали, что самая мощная военная сила в округе – это мы, что за нами не заржавеет явиться одним-двумя эшелонами снабженцев в серых шинелях с десятком пулеметов. Правда, они пока не знали, что у нас пулеметов за две сотни и, к тому же, появились орудия сверх двух, взятых у казаков.

Зато это знали крестьяне Гуляй-Поля, особенно из числа не получивших желанную ткань. Сход собрался почти без нашего участия и постепенно повышал градус. Если начали с необходимости оповестить остальных участников хлебно-мануфактурного консорциума и для того послать по району агитаторов, то чем дальше, тем больше звучало голосов с требованием похода на Александровск.

Ну как же – только что сформировали батальон, да еще с артиллерией, прям руки чешутся опробовать в деле.

А я стоял на крыльце, перед которым кипел сход, и кусал губы.

Глупо.

Невообразимо глупо разодраться из-за тряпок, обостренного чувства справедливости у одних и жадности или глупости у других. Бабы тем временем подняли такой вой, что стало ясно – нет у Гуляй-Поля врагов горших, нежели уездные власти. Что там Каледин, что Центральная Рада – тьфу, плюнуть и растереть!

Отмолчаться не вышло, сход потребовал моего выступления:

– Несторе Ивановичу!

– Батько! Скажи слово!

– Не можна так залышыты!

– Ганебна справа!

– Долой агентов правительства!

И вот что тут делать? Броситься в омут и попытаться удержать разбушевавшуюся стихию, рискуя тем, что в следующий раз меня просто не послушают? Возглавить и разнести все вдребезги пополам, раньше времени вусмерть рассорившись с новой властью?

Я шагнул вперед и поднял руку, призывая к тишине. Сход уже был готов идти на Александровск прямо как есть, но едва я набрал воздуха, на край майданчика выбежал мальчонка из числа тех, кто таскал наши телеграммы, размахивая бланком.

– Товарищи! Телеграмма Александровского ревкома!

– Читай, Нестор!

– Чытай, хай уси знають!

Я сунул бумажку Крату.

– Так… в Ревком… ага, вот! – и зачитал зычным голосом: – … заслушав телеграммы Гуляй-Польских Ревкома и Совета, мы выяснили, что шедшая на Гуляй-Польскую продовольственную управу при Совете мануфактура гуляй-польцами уже оплачена, и приняли решение направить ее по назначению.

– Вот и все, товарищи, – с облегчением забрал я телеграмму. – Никуда идти пока не треба, надо только прислать своих людей для сопровождения груза.

Но сход просто так не разошелся, селяне потребовали создания «частей постоянной готовности». Вот прям чтобы одна рота из каждого батальона была в любой момент готова выступить на защиту завоеваний трудящихся.

Давно хотел вбросить идейку про минитменов – во время борьбы американских колоний с Англией так называли ополченцев, которые через минуту после объявления тревоги быстро собирались и мчались на сборный пункт. Предполагалось, что на это достаточно одной минуты, отсюда и название. А тут ничего вбрасывать не пришлось – сами все придумали. Не знаю, успевали в Америке за минуту или нет, но у нас постановили, что через десять минут после набата все должны стоять на рыночной площади в готовности к выступлению.

Вторым результатом стало изумление Бори Вертельника, с которым мы столкнулись в дверях, пытаясь побыстрее оказаться в тепле Совета после холодной улицы. Застряв меж двух косяков и протолкавшись внутрь, Боря внимательно меня оглядел и выдал неожиданное:

– А ты вырос.

– Чего-о-о?

Куда там расти, Махно от роду двадцать девять лет, в таком возрасте не растут.

– Да сам глянь, ты ж мне по плечо был!

Я подошел поближе – действительно, моя макушка достигла Бориного уха. И что-то непохоже, что Вертельник усох, но это значит, что невысокий Махно подрос сантиметров на десять… А я-то считал, что штаны и рубаха после каждой стирки садятся.

– Вот, мне уже давно казалось, что ты растешь, но думал, что мерещится. А сегодня бок о бок столкнулись, вижу – точно, вырос!

Интересное кино… Никаких причин к тому, чтобы снова начать расти, я не видил. Никаких, кроме одной – получается, мое сознание так подействовало на тело? Любопытно, в чем еще это проявляется и долго ли еще я буду расти. Неплохо, конечно, до своих привычных метр семьдесят восемь, но как это скажется на всем организме, который и так жрет, как не в себя?

Подивившись на чудеса природы, я почти перестал слушать товарищей, которые на волне эйфории после успеха с мануфактурой и накачки после схода-митинга решали, кого послать уполномоченными в разные города для организации бартера. А делегаты схода, пользуясь тем, что мы разгрузили амбары и сараи, потребовали начать сбор пшеницы, муки и съестных припасов в общий продовольственный склад, чтобы Совет всегда имел под рукой фонд для обмена.

Почти все эти усилия ушли в песок – ближе к весне выяснилось, что блок большевиков и левых эсеров по всем фабрично-заводским предприятиям категорически воспретил пролетариям иметь непосредственные связи с деревней. Все должно идти только через социалистические государственные продорганы – они позаботятся об объединении села с городом; они наладят по городам и деревням промышленность и сельское хозяйство и утвердят в стране социализм.

Все это отличным образом ложилось на известные мне еще с института данные – при написании курсовой пришлось сравнивать объемы продразверстки и среднегодовые урожаи по губерниям. Тогда мы с изумлением обнаружили, что первые цифры назначались вплотную ко вторым, а порой и превосходили их. В то, что большевики не знали статистики, не верилось – почти во всех статьях что Ленин, что другие эсдеки легко оперировали данными о сельском хозяйстве в царской России. Значит, назначали обдуманно и отсюда становилась ясной их цель – сгрести все продовольствие до зернышка под метелку и превратиться в единственный источник пропитания для всего населения. То есть регулировать лояльность через выдачу пайков! И попытки пресечь наш обмен прекрасно укладывались в эту же концепцию.

Страшный голод в Поволжье возник не только из-за неурожаев и последствий войны, еще и государство старательно отбивало у крестьян охоту работать – все равно продотряды отберут. А лет через восемь большевики показали, что могут своей политикой довести до голода даже урожайное и богатое Приазовье.

В общем, ставка на самоуправляемый и самоснабжаемый район оставалась главной.

– Несторе, до тебе доктор Лось! – всего через час после схода доложил Лютый.

Абрама Исааковича в Гуляй-Поле уважали – он никогда и никому не отказывал в помощи, не гнушаясь посещать даже самые бедные хаты. Выглядел он как типичный земский доктор – пенсне, бородка, шапка пирожком, точь-в-точь совпадая с описанием отца у Льва Кассиля, отчего меня все время тянуло поименовать Лося Абрамом Григорьевичем.

– Нестор Иванович, эм-м… вот какое дело…

– Слушаю, чем помочь?

– Нет, эм-м… это мы вам помочь собрались.

– Так вот, мы, эм-м… решили организовать санитарный отряд.

– «Мы» это кто?

– Гуляй-польская эм-м… интеллигенция. Мы подготовили несколько помещений под лазареты, я провел несколько эм-м… занятий с будущими санитарами и медсестрами.

– Будем надеяться, Абрам Исакович, что лазареты не понадобятся, но вам большое спасибо за действенную помощь Совету и Ревкому!

– Это вам спасибо эм-м… за медикаменты, что вы доставили осенью.

Честно говоря, не ожидал. Нет, в помощи нам врачи не отказывали, но чтобы такая самодеятельность масс – не ожидал. Сам собой закрылся вопрос организации медицинской службы, но все равно нужно искать начальника – Лось прекрасный доктор, но слишком мягок, опять же, на такую должность в грядущей войне лучше найти хирурга, а не терапевта.

Второй приятный сюрприз свалился на голову нежданно – приехал гонец с завода ДюКо с целым ящиком дисков к «льюисам». Тридцать штук прокрутили, даже маленько постреляли, восемь забраковали. Гонец почесал затылок, забрал коробку с непринятыми, получил два мешка съестного в качестве премии и уехал обратно, озадаченный новыми свершениями – пулеметов-то у нас двести, а дисков, помимо взятых на складах, надо бы еще четыреста, а лучше шестьсот. В бою ведь каждый снаряженный диск на вес золота.

В Гуляй-Поле «рота постоянной готовности» образовалась быстро, в других местах, благо по зимнему времени у крестьян со временем посвободнее, тоже не тянули, но засбоило в Великомихайловке. Тоже большое село, не как Гуляй-Поле, но все-таки – семь тысяч народу, пять школ, три паровые мельницы, две больнички, своя телефонная станция. Вольный батальон набрали, а потом вдруг вместо шедшего по всему району военного обучения заявили, что займутся реквизициями.

Пришлось ехать разбираться мне, Белашу и Голику в сопровождении «эскорта» из десяти человек. И еще Лютого – куда ж без него. Верхами добрались до Покровского, заночевали, а с утра махнули в Великомихайловку.

Местное воинство собралось быстро и выкатило нам экономические претензии: в здешнем товариществе-коммуне почему-то не образовалось райской жизни сразу за объявлением анархии.

– И что думаете делать?

– А що тут думаты, нимци-колонисты добре жывуть, земли в ных багато.

– Точно, землю видризаты, зерно та худобу реквизуваты!

– И где собираетесь реквизированный скот держать?

Хлопцы маленько задумались, а я продолжил:

– А когда колонисты кончатся, чем жить собираетесь? И не боитесь, что немцы ответят? Винтовки-то и у них есть.

– Роздавимо! В нас батальон! – вперед протолкался рослый красавец с картинно падающими на лоб кудрями.

– Вот только войны в районе нам не хватает.

– А мы не боимося, мы вси воювалы. Ось, дывысь, – он оттянул ворот, показывая шрам от пули.

Только тут я признал рослого – еще весной он проезжал через Гуляй-Поле и успел поучаствовать в наших первых делах, но особо не засветился: Федос Щусь, матрос-черноморец.