Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Донцы на Хортице

Декабрь 1917, Кичкасс-Хортица

Вот те хрен, а вот те два – легкая прогулка грозила обернуться серьезным боем. Если летом мы разоружали, по сути, дезертиров, то есть немногочисленные отряды без командования, то сейчас на восток стронулись целые казачьи полки, с офицерами, имуществом и даже артиллерией. Против них с деревянными пулеметами не повоюешь…

Настроение в Гуляй-Поле, куда мы вернулись, тем не менее, царило уверенное. Крат по обычаю созвал митинг, обрисовал задачи безвластнического общества на пути развития анархистской идеи в революции, и говорил бы еще долго, но его слегка подвинул Савва с предложением перевыбрать командиров:

– Справы мають буты дуже серйозни, треба, щоб командиру вирылы, як соби!

Это несколько затянуло отправку, но почти во всех наших «ротах» и «взводах» выборы прошли довольно быстро – на миру хорошо видно, кто чего стоит.

Большая задержка случилась только с Пантелеймоном Белочубом. Ладный красавец будто с казачьего плаката, только без чуба вопреки фамилии, на Мировой войне получил два Георгиевских креста, дослужился до подпрапорщика, и потому его выдвинули в числе первых с почти стопроцентными шансами на избрание.

Но Паня отказался наотрез.

– Пантелей, но почему?

– Тому, Нестор, шо я артиллерист. Дай мне гармату – я тебе весь эшелон разобью, а в пехотном бою я мало шо смыслю.

А ведь он прав, и нам очень пора обзавестись своими батареями, или хотя бы одной для начала.

– Понял, будем искать тебе гармату. Еще артиллеристов знаешь?

– Так Микола Гавриш, Павло Мироненко… – разогнался перечислять Белочуб.

Пришлось останавливать – и так голова от имен пухла, а нас даже не дивизия, но порядка тысячи человек я по именам-фамилиям знал, с обстоятельствами жизни и семейных дел. Надо же чем-то вакуум от соцсетей и экосистем заполнять?

– Вот собирай всех, кто с орудиями знаком, остаетесь здесь охранять волость.

– Да как же… – попытался возмутиться Паня.

– Сколачивай из них расчеты и батарею, чтоб потом не метушится.

К самой погрузке в вагоны успели подать локомотив, который путейцы гоняли в Пологи на загрузку углем. Хорошо еще Савва настоял, чтобы поездная бригада взяла оружие и трех-четырех хлопцев – на такое ценное имущество число желающих росло с каждым днем, пришлось без малого отбивать наш паровоз у отряда залетных матросиков, куковавших в отцепленном вагоне.

Но выход нашли в кооперации: они присоединились к нам и теперь поражали всех флотским шиком: сдвинутыми на самый затылок бескозырками, расстегнутыми до пупа, несмотря на морозец, бушлатами – чтоб все видели тельняшку! – и широченными клешами. До хрестоматийного вида все не дотянули, но трое носили на груди пулеметные ленты, а еще несколько щеголяли подвешенными к поясу гранатами.

Наше практически регулярное и хорошо вооруженное воинство произвело на них оглушительное впечатление – ну никак не ожидали они увидеть в селе почти тысячу бойцов, с командирами, организацией и десятком «максимов», ради которых мы окончательно раскулачили пулеметную команду сербского полка.

Свое впечатление мореманы попытались скрыть за напускным высокомерием к сухопутам, задирая нос и посверкивая парочкой золотых зубов.

– Артиллеристы среди вас есть?

– Ну предположим.

– Мы формируем расчеты и батарею, нужны знающие люди.

Таковых нашлось пятеро, но, узнав, что придется торчать в Гуляй-Поле и заниматься, так сказать, «пешим по конному», то есть без орудий, все пятеро отказались, дабы не посчитали что сдрейфили, и полезли в свой вагон.

– Сынки, – напоследок на горку шпал влез седоусый дед. – Может, кто из вас не вернется, тогда мы подхватим ваше оружие! Мы отстоим ваши идеи! Раньше мы о них ничего не знали, а сейчас знаем и верим, а если будет нужно – умрем за них! А сейчас вот, примите…

Снизу ему подали сверток, из которого развернулось черное полотнище с вышитыми на нем словами «Свобода или смерть!»

Где Лютый сыскал древко и молоток, не знаю, наверное, участвовал в заговоре и заготовил все заранее, но уже через пару минут над нами взвилось знамя анархии.

– По вагонам! – гаркнул Вдовиченко, а сербский оркестр заиграл «Прощание славянки».

– Треба их якымось нашым писням вывчыты, – посетовал Савва.

– Ну так и займись, пока нас нету.

– Я ж ни музыкы, ни слив не знаю!

– Татьяна знает, поможет.

До Александровска путейцы домчали нас за каких-то четыре часа, без единой остановки на разъездах – хорошо иметь зеленую улицу! В город уже прибыли красногвардейцы некоего товарища Богданова – первая вооруженная группа, пришедшая с севера на Украину под флагом «помощи украинским рабочим и крестьянам, в борьбе против контрреволюции Центральной Рады». Они заняли все ключевые точки, но по большей части сидели в эшелонах, а по улицам шатались редкие патрули человек по семь-десять.

Александровский ревком вместо подготовки к встрече казачьих эшелонов изображал бурную деятельность, от федерации анархистов в нем заседали неизвестный мне Яша Портовой и хорошо известная Маруся Никифорова, избранная заместителем председателя.

Она первая подняла шум: почему никого не освобождают из тюрьмы, в которую за неуважение к Временному правительству и Центральной Раде засадили немало рабочих и крестьян. Большевики, понемногу подгребавшие под себя власть, заменжевались с ответом, не особо они рвались и позиции готовить. Пришлось буквально топнуть ногой:

– Если ревком откажется, мы силой освободим всех арестантов, а тюрьму сожжем.

На ходу составили комиссию из меня и парочки левых эсеров, пошли в тюрьму, где меня накрыло чужими воспоминаниями о тяжелых годах в Бутырке, так что от осмотра я уклонился и только выслушивал заявления арестованных. Под конец примчался один большевик, и мы все дружно разгрузили узилище.

К вечеру, наглядевшись на наши успехи, Ревком комиссию переименовал в Судебную, де-факто в военно-революционный полевой суд, и включил в нее несколько красногвардейцев из Питера, с Выборгской стороны.

Вдовиченко пытался оспорить такое решение:

– Нам бы окопы вырыть, да путь разобрать!

– Успеется, – товарищ Богданов излучал уверенность, – по сообщениям, первый состав еще в Жмеринке, остальные только грузятся.

– Тогда я все равно направлю людей готовить встречу.

С этим согласились тут же – наш слишком большой отряд заметно нервировал новые власти. Вдовиченко и Дундич вывезли половину наших людей на правый берег Днепра, за Кичкасский мост, а мы двое суток без сна и отдыха разгребали то, что успели наворотить товарищи большевики.

В семь или восемь столыпинских вагонов, прицепленных к поездам красногвардейцев, нахватали целую толпу арестованных «контрреволюционеров», с каждым требовалось разобраться и дать заключение. Поначалу предполагалось, что комиссия сделает это заочно, на основе кипы бумаг и материалов, но мы все, включая питерских, запротестовали – как можно брать на совесть решение, не видя человека, не слыша его объяснений? В силу раскладов на тот момент Богданов и прочие большевики со скрипом, но согласились с нашими требованиями.

Генералы и полковники, капитаны и поручики, комиссары и начальники милиции, прокуроры и рядовые гайдамаки – кого там только не было! Гребли, видимо, всех, кто под руку попадался, не разбираясь.

Конечно, хватало прямых врагов не только свежеустановленной большевицкой власти, но и революции вообще, настоящих, сознательных врагов. Но большинство попало в замес случайно – многих взяли не то что «с оружием в руках», а в мирной обстановке, в собственном жилье, где они желали спокойно отсидеться, а вовсе не сражаться.

Но еще хуже, что многих арестовали по доносам, и доносили как раз те, кто имел причины опасаться новой власти. Типичное «переобувание в прыжке», готовность служить любой власти, ради чего они готовы жертвовать другими людьми. Командиры же Красной гвардии особо не разбирались, а мели всех подряд – тыл сам себя не очистит, а нам пришлось разгребать это дивное сочетание подлости одних с решительностью других.

Двести с лишним дел…

– Господа… граждане… войдите в положение!

– А что я, что я? Вон, у Лаврецких фабрика, а я обычный чиновник!

– Все сдохните, сволочи, все до одного!

– Верой и правдой, шестьдесят лет России служил… как же так…

– Жаль, жаль, что я не добрался до Дона! Ничего, Каледин восстановит порядок!

– Помилуйте, какая контрреволюция, я даже слов таких не знаю! Да, встречались по вечерам у Михненко, всякие разговоры, но при чем тут контрреволюция? Это наговор, это все Миренбург, вот кто контрреволюционер!

– Да здравствует государь император Николай Александрович!

– Как же-с это? Я же в числе первых приветствовал революцию! Я первый в Александровске вышел с красным бантом!

Заспорила комиссия только один раз, при разборе дела воинского начальника Александровского уезда. Ему вменялась мобилизация новобранцев по приказу Центральной Рады, никаких иных улик против него не имелось. Четверо членов комиссии требовали записать его прямым и активным контрреволюционером, трое выступили против. Пришлось мне и еще одному эсеру рассказать питерским, что творилось у нас в уезде, и они свое мнение переменили.

Только потом я узнал, что фактически спас человеку жизнь – всех, кого признали врагами, штаб Богданова «отправил в Харьков, к Антонову-Овсеенко». На входившем тогда в моду жаргоне это означало что их расстреляли прямо в Александровске, никуда не отправляя.

С прокурором Максимовым вышло совсем наоборот – мы признали его врагом, тем более, что он организовал в Александровске из местной буржуазии и чиновников «Комитет действия против революции». Но вот Ревком и Богданов принялись его вытаскивать – как оказалось, большевики хотели перетянуть к себе умного и энергичного «ценного специалиста», что им удалось впоследствии.

Можно было спорить, тем более, что в той неразберихе оставалось до конца неясным, за кем последнее слово. В городе одновременно действовали и распоряжались наша комиссия, Совет, Ревком, комитет большевиков, Федерация анархистов, комитет эсеров, штаб Богданова, а до кучи еще слали распоряжения из Харькова. Да что там Харьков – в этой катавасии мог распоряжаться любой достаточно решительный орган, хоть общество трезвости! Но пришлось оставить споры побоку и начать наконец-то готовить встречу в полный рост – телеграф отстучал сообщения, что около двадцати воинских казачьих эшелонов направляются из Апостолова через Никополь на Александровск, с целью прорваться на Дон и соединиться с армией Каледина.

Холод декабрьского дня к вечеру сменился оттепелью, а мелкий снег – моросью. В этом неприятном мареве наш отряд по указаниям Вдовиченко окопался вдоль невысокого берега Верхней Хортицы. Дундич прикинул, где нас могут атаковать в конном строю, и вытребовал три пулемета из десяти прикрыть опасное направление слева. Остальные семь почти час пристреливали по насыпи, пока унтер-пулеметчик не удовлетворился результатом, после чего человек двадцать под руководством александровских железнодорожников подготовили пути к разборке.

Телефоны на станциях работали вполне исправно, к утру с казачьим командованием договорились выслать делегатов на перегон между станциями Кичкас и Хортица и выяснить, на каком мы вообще свете.

Собрались быстро: два командира красногвардейцев, балтийский матрос Боборыкин, Никифорова и я. Путейцы раскочегарили паровоз, на нем и выдвинулись к условленному месту, туда же подошел встречный паровоз, казачья делегация из офицеров и рядовых приехала в единственном вагоне.

Что любопытно, нижние чины словно воды в рот набрали и присутствовали, что называется, для мебели – говорили исключительно офицеры. Начали с наездов и требований немедленно освободить путь, но когда Боборыкин, принявший на себя руководство, рубанул, что хрен им, а не проезд с оружием, перешли к ругани.

Собачились долго и со вкусом, пока осатаневший есаул не ляпнул:

– Да мы вас и спрашивать не будем! Нас движется восемнадцать эшелонов донцов и кубанцев!

– А еще семь эшелонов гайдамаков, – подпел ему войсковой старшина. – Не уйдете с дороги сами, так мы вас сметем.

– Что же, тогда переговоры кончены, – заключил Боборыкин, – коли вам совесть позволяет начать братоубийственную бойню, можете двигаться, мы вас встретим.

Паровозы гуднули и разъехались, по возвращении я объявил полную готовность – атаку можно ждать в любую минуту. Дундич распорядился выслать дополнительные дозоры, Вдовиченко приказал разобрать рельсы.

Бойцов наших, в особенности неслуживших, с каждой минутой потряхивало все больше и больше, да что там новички – Вдовиченко нервничал, у меня по телу нехороший холодок пробегал…

– Товарищи! Командиры, старослужащие, пройдите по цепям, ободрите людей!

Жизнь моя здешняя уже много чему научила, но пока все обходилось малой кровью или вообще без оной, если не считать контузию при экспроприации. А тут настоящий бой, с опытным противником…

Ледяная капля упала за шиворот, я взвился – да что за хреновина, что я расклеиваюсь? Встал, решительным шагом пошел вдоль окопов.

– Вийна, погана справа, – два бойца лежали бок о бок и курили одну цигарку.

– Поганое, верно говоришь, – присел я возле них, – да только деваться некуда, надо, братцы.

– А чому, чому, скажить, Несторе Ивановыч?

– Родня в Юзовке или Макеевке есть?

Оба одновременно кивнули – многие уходили на шахты зарабатывать.

– Плохо там сейчас, калединские казаки Советы вырезают, расстреливают. А коли мы этих пропустим, будет еще хуже.

– То вони ж додому рвуться, а воюваты не хочуть, – прищурился левый.

– А куда они денутся, если там калединская власть? Они же с оружием, поставят в строй, как миленьких!

Время тянулось, дождь усиливался, мы промокли, несмотря на все попытка как-то укрыться под навесами из веток или брезента. Противник тоже не показывался – то ли митинговали, то ли ждали подкреплений. По цепям прошел шепоток, что сегодня атаки не будет и надо бы уйти в тепло, а завтра с утра снова занять позиции.

– Врешь, – гудел Вдовиченко, обходя окопы, – там офицеры, они воевать умеют! Дождутся, что мы отойдем, ударят и привет!

– Нельзя отходить! – вторил я. – У нас за спиной Кичкасский мост, если его захватят, нас отрежут от Александровска!

Большинство слушало, но нашлись такие, кто возражал или пытался обсмеять, но к исходу третьего часа ожидания передовые дозоры донесли, что наблюдают разведку казаков. Чубатые добрались до разобранного пути, осмотрели его и укатили обратно.

По цепям пронесся вздох облегчения и снова пошли голоса, что надо в тепло – до того момента, как издали послышался свисток паровоза.

И почти сразу загрохотала пулеметная батарея красногвардейцев, выдвинутая вперед. Полтора десятка «максимов», безбоязненно поставленных прямо за секретами, причесывали насыпь.

Казаки открыли сильный огонь, наша линия ответила беспорядочной пальбой – вымокшие и продрогшие бойцы разряжали свое напряжение и злость.

– Прекратить огонь! Прекратить! Стрелять только по команде! – побежали вдоль цепей наши командиры.

– Кто будет стрелять без толку, отберу патроны! – добавил я.

Огонь стих, прекратилась стрельба и со стороны казаков.

Паровоз оттянулся от разобранного участка, на полчаса наступила передышка, в которой каждый, разряжая накопленный адреналин, хвастался, как ловко он стрелял и сколько казаков убил. Честно говоря, сомневаюсь, что у противника вообще кто-то пострадал, уж больно бестолково мы палили. Косвенно эту мысль подтверждали и доклады командиров – раненых и убитых среди Гуляй-Польского отряда нет.

А потом с левого фланга донесся свист и гиканье, казаки разумно решили не переть в лоб, а обойти пульбатарею, выскочить на нее сзади и порубать. Еще когда устраивалась позиция, я пытался донести до Богданова, что такое расположение слишком рискованно. Но, как выяснилось, пулеметов у красногвардейцев хватало с избытком, оттого никто и не подумал их беречь.

Казачий маневр почти удался, но три наших пулемета, выдвинутые Дундичем на предугаданное направление, ударили им в бок. Вопреки ожиданиям, казаки мгновенно рассыпали строй и повернули обратно, уходя из-под огня. Всех потерь – две лошади, два раненых.

Цепи наши орали им вслед нечто неразборчивое, но вскоре на главную позицию двинулся новый эшелон – видимо, произошло обычное у взрослых мальчиков «Дай сюда, смотри, как надо!» Снова затрещали винтовки и пулеметы, но после первой сшибки пульбатарея успела поправить прицелы, а воодушевленные бойцы били настолько сильно и метко, что состав затормозил и шустро двинулся обратно.

Как известно, абсолютное большинство несчастных случаев происходят именно после слов «Подержи мое пиво», «гля, че могу» или как раз «смотри, как надо»: вслед за первым поездом, вышедшим со станции Хортица, пустили еще несколько, но их никто не предупредил об отступлении головного. Сдавая назад, он сбил следующего за ним с рельсов и слетел сам, и тут уж потерь случилось куда больше, чем во всех перестрелках – в нескольких разбитых вагонах погибли и люди, и совершенно неповинные лошади.

В результате эшелоны оттягивались еще больше назад, а казачьи офицеры через парламентера сообщили, что готовят новую делегацию, на этот раз в основном из нижних чинов.

Они прибыли под вечер. Чтобы не держать людей на улице, их провели в занятый под наш штаб пакгауз.

– Ну что, станичники, как настроение?

– Да погоди ты, дай людям отогреться! – остановил торопыгу Боборыкин.

– Чего годить? Надо сразу понять, хотят ли они и дальше прорываться с боем?

– Нам бы миром решить, навоевались уже, хватит.

– А эти, гайдамаки, которые за вами, они как?

– Да поначалу хорохорились, обзывали вас кацапами да жидами, – пожал плечами смугловатый казак.

– Все требовали пробиваться, дескать Александров и левый берег за ним все ихняя держава, – подержал его юркий, как ртуть товарищ.

– А сейчас требуют?

– Так они сдристнули! – обаятельно разулыбался смгулый.

– Как это?

– А как вы из пулеметов врезали, да паровозы наши с рельс слетели, так сразу же обратно двинулись!

– Ну вояки! – заключил Боборыкин под общие смешки.

Наконец, дошло до главного:

– Мы согласны сложить оружие, оставив при себе лошадей с седлами и шашки.

– Так дело не пойдет, станичники! – отстранился матрос под общие кривые ухмылки. – Верховой казак да с клинком сам по себе оружие немалое.

Резон в его словах был немалый – хорошо обученные и многочисленные всадники во внезапной схватке со слабым противником, каким на тот момент объективно являлись наши отряды, представляли слишком большую опасность.

– Так что хрен вам, извиняйте на крепком слове, если сдавать, то все оружие, огнестрельное и холодное. И лошадей с седлами тоже.

Ох, какой гвалт поднялся!

– Ни за что!

– Казак без своего коня и седла никуда!

– Так от дедов и прадедов заведено!

– Не надо нам такого позора!

Рубанув с плеча, Боборыкин, сам того не ведая, сделал правильный тактический ход: на фоне битвы за лошадей шашки пошли за разменную монету.

– Черт с вами, забирайте шашки! – отчаянно рубанул ладонью смуглый. – Но лошадей ни за что!

Боборыкин и другие красногвардейские командиры пошушукались и решили, что лучше так, чем снова воевать и ударили по рукам.

Два дня мы разоружали и пропускали полтора десятка эшелонов через Кичкасский мост. Два дня в Александрове казаки получали горячее питание и припасы на дорогу. Два дня на станции гремели неумолчные митинги – Ревком, Совет и вообще вся революционная общественность пользовалась случаем распропагандировать казаков. Обещали им золотые горы: автономию Дона, сохранение казачьих льгот и привилегий, земельных наделов и прочего, прочего, прочего. Вот уж не знаю, врали эти ораторы или добросовестно заблуждались – время такое, общий подъем, мечта о немедленном освобождении от власти капитала и о всеобщем братстве людей.

Казаки же слушали снисходительно, посмеиваясь – они мыслями уже были дома, в семьях, мечтали обнять жен и детей. Пробила их только речь Никифоровой – Маруся сказала, что анархисты ничего и никому не обещают, что анархисты желают, чтобы каждый осознал свое положение и сам добывал себя свободу. После этого многие приходили в Федерацию анархистов, узнать больше, рассказать о своем. Некоторые даже оставляли адреса для посылки литературы.

Большевики агитировали на борьбу против Каледина и неплохо преуспели – несколько сотен человек отправили в Харьков, в распоряжение тамошнего Совета и создаваемого фронта. Несколько десятков человек наши агитаторы уговорили присоединиться к вольным отрядам Гуляй-Польского района.

Но большинство предпочло отправится домой, домой. И вот тут новая революционная власть показала свой неприятный оскал: часть эшелонов отправили через Харьков где, пользуясь подавляющим преимуществом, отобрали лошадей.

Вот такое вот веселое Рождество у нас вышло, а тем временем по всей Украине бардак обретал фееричный размах.

Народных республик стало две: кроме той, что с Центральной Радой в Киеве, Съезд в Харькове образовал Украинскую Народную Республику Советов как федеративную часть Советской России.

На Дону Каледин провозгласил независимость. Большевики в Ростове попытались перехватить власть и объявили о создании военно-революционного комитета, но казачьи и добровольческие отряды их выбили, а следом начали громить Советы, в том числе и в Донбассе.

Имея главных противников в Киеве и Ростове, Совнарком тут же принялся собирать силы под весьма пафосным названием «Южный революционный фронт по борьбе с контрреволюцией», командующим поставили одного из немногих большевиков с военным образованием – Антонова-Овсеенко.

Сгоняли все, что под руку подвернулось – красногвардейцев, части старой армии, отряды моряков. Мощь получилась колоссальная: тысяч двадцать штыков при полусотне орудий и стольких же пулеметах, смех и грех.

Спасало одно – у противников дело обстояло не лучше, Генеральный секретариат месяц валандался, прежде чем постановил создавать армию. И тоже «я тебя слепила из того, что было»: украинизированные части старой армии, «вольное казачество», новосозданные гайдамацкие коши, тоже не слишком большим числом.

Но аппетиты Центральной Рады распространились на целых два фронта – Юго-Западный и Румынский, которые попытались вывести из общего подчинения и создать из них общий Украинский фронт. От таких новостей большевизированный 2-й Гвардейский корпус снялся с мест и двинулся на Киев, но его сумел остановить и разоружить 1-й Украинский корпус Скоропадского (я все больше убеждался, что это тот самый будущий гетман, описанный Булгаковым).

Большевики тем временем действовали просто и прямолинейно: в том или ином городе вспыхивало восстание, на помощь местным кадрам тут же причухивали несколько эшелонов красногвардейцев. Таким нехитрым способом вся Слобожанщина, Левобережье, западная часть Донбасса оказались у них в руках. Почуяв власть, большевики тут же начали приводить всех к ногтю – например, в Харькове без лишних слов послали броневики к зданию, занятому Федерацией анархистов, и выселили их. И это еще цветочки, ягодки созреют, когда вместо выселений начнут расстреливать на месте.

В целом же организацию действий с обеих сторон иначе, чем голимой любительщиной назвать никак не получалось. И с каждым днем становилось яснее, что немецкому орднунгу революционным силам действительно противопоставить нечего.

Даже несмотря на пополнение наших арсеналов на тысячу драгунок, пять пулеметов и целых две трехдюймовки.