Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

За спиной переминались Сидор и еще один боец, остальные построились во дворе и ждали с винтовками «к ноге». Шольц, благообразный дед во всем черном и в шлерах на деревянной подошве, приставил очки к глазам, будто пенсне, и прочел документ, а потом бросил быстрый взгляд в окно. Строй из семи человек убедил его, что тут все по-взрослому.

– Гут, – резюмировал дед, – чему обязан?

– У вас в колонии укрывают пулемет. Согласно приказа Общественного комитета Александровска, полученного сегодня, мы обязаны его реквизировать.

Дед насупился и попытался отговориться незнанием.

– Герр Шенбахер, мы точно знаем про пулемет, мне придется проводить обыск, мешать людям работать и отдыхать. Давайте лучше по-доброму, сегодня вы нам поможете, завтра мы вам.

– И чем вы нам можете помочь?

– Да хотя бы охрану выделим, когда вы в Пологи или Александровск на базар поедете. Время непростое, в степи пошаливают…

Тонкий-тонкий намек на толстые-толстые обстоятельства Шольц воспринял мгновенно – дураков в старостах не держат. Пожавшись еще минут пять для порядка, он послал мальчишку за неким Киршем и после краткой перепалки с ним на немецком вытребовал пулемет. Где Кирш его взял и зачем он Киршу – бог весть, тоже почтенного возраста человек, а сыновей в доме нет. Видать, от окружающих нахватался – шоб було!

«Максимку» вытащили из обширного сарая, набитого сеном, отряхнули от соломы и водрузили на повозку тупым рылом назад, укутав попоной.

Ну вот у нас и первая тачанка.

– Нахрена им столько сена? – спросил после выезда за околицу один из дружинников.

– Коров годуваты, – тут же объяснил Сидор. – Червона порода, цилый рик у стойли, сина не напасешься.

– Да где ж они его столько берут?

– А, ты ж не тутошний, дывись!

Лютый повел рукой в сторону, где блестела гладь запруды.

– Ци запруды воны всим миром робилы, луги заливають навколо, сино косять, яблуни вирощують, груши, сливы, вишни, персики та абрикосы.

Действительно, колония утопала в садах – в Гуляй-Поле такого размаха не было.

«Максим» произвел оглушительное впечатление, особенно когда его по моей указке продемонстрировали «ученикам» пулеметной школы. Но один пулемет – это не о чем, рулить будут бронепоезда и кавалерийские рейды.

– У тебя нет столяра-краснодеревщика? – в коридоре я цапнул путейца за рукав. – И маляра хорошего.

– Тебе покрасить чего или вывеску намалевать? – совсем не удивился путеец.

– Скорее, вывеску.

– Так Лютого зови, он знатно малевать умеет! А столяров тебе лучше в союзе деревообделочников поискать.

Так я и поступил. Задача, поставленная двум пролетариям, заставила одного крякнуть, другого хекнуть и дружно зачесать в затылке. Но быстренько посовещавшись, столяр отправился выполнять, а Сидор Лютый задержался в дверях:

– Дывный ты став писля каторги, якесь иньшый…

– Это как?

– Ну, говориш дывно.

– Так это меня в Бутырской тюрьме научили – чем чище и правильней говоришь, тем больше тебе веры. Только господских словечек не надо, они отпугивают.

Сидор хмыкнул и ушел.

А мне приволокли ворох телеграмм, из которых следовало, что вокруг нас одни начальники. Совет в Екатеринославе желал одного, земство в Александровске другого, Общественный комитет из Екатеринослава третьего и все это, в свою очередь, противоречило указаниям загадочных Юзагенквара и Начвосо, а также льющимся с самого верха распоряжениям Временного правительства и Петросовета. Я, конечно, представлял, что в 1917 году творился сущий балаган, но чтобы настолько…

Поэтому поступил по старой максиме «Не торопись исполнять, подожди, пока отменят» и занялся другими делами, форматируя сон по своему разумению.

Среди «дружинников» и примкнувших нашлось несколько убывших с фронта по ранению, в том числе целых два прапорщика и даже один поручик, бывший учитель гимназии. Им я выдал в обучение свое войско, потребовав хотя бы вчерне обтесать за минимально возможное время. А на возражения, что втроем никак не управиться, ответил:

– В уезде и волости полно комиссованных с фронта офицеров. Мобилизуйте и приставьте к делу, а если откажутся – изымайте оружие и пусть каждый день отмечаются в Совете.

Все равно никакого выхода, кроме превращения в полевого командира, в этой каше не светило, оставалось надеяться, что я сумею перенаправить «стихийное творчество масс» от разрушения к созиданию. Ну хоть немного.

Нестроевых соратников заслал в земство, выбить кадастр и провести ревизию помещичьих земель – отменить «черный передел» не в моих силах, тем более, сам Махно к этому подталкивал, так лучше эту волну возглавить, провести конфискации без эксцессов, да еще и очков поднабрать.

Я постоянно мотался верхами по волости, разруливая непонятки на местах, а вечерами и ночью заседал и «работал с документами», урывая на сон три-четыре часа. В круговерти первого года революции, при метаниях Временного правительства и растерянности властей на местах следовало нахапать как можно больше.

– Граждане! – надрывался я на очередном митинге. – Кроме нас самих никто не защитит революцию и не разовьет ее! Революция наше прямое дело, каждый трудящийся должен быть ее смелым носителем, истинным революционным защитником!

Слова лились сами, сказывался навык к публичным выступлениям, только приходилось следить, чтобы не ляпнуть те самые «господские словечки» из XXI века. Говорил не торопясь, с паузами, но так получалось даже убедительней и доходчивей.

– Мы в Совете выделили не только земельную секцию, но также боевую милицию, для защиты от всех угнетателей трудового народа! Но по-настоящему боевой она станет только тогда, когда мы все от мала до велика скажем, что это наше детище! Когда мы все вокруг нее объединимся и будем поддерживать ее не на словах, а на деле!

Из толпы раздались крики: «Да здравствует революция!»

– Слушайте же, товарищи! Если вы пришли в распоряжение Совета, то предлагаю вам разбиться на группы в десять-пятнадцать человек, с расчетом по пять человек на подводу, объехать все помещичьи имения, кулацкие хутора и немецкие богатые колонии, изъять у буржуазии все огнестрельное оружие! Но ни пальцем, ни словом не оскорблять самой буржуазии.

– А ты кто такой будешь, чтоб командовать? – скептически выкрикнул из второго-третьего ряда справный мужик с аккуратно расчесанными усами.

– Председатель Гуляй-Польского Совета.

– Тю, много вас таких на нашу шею… – протянул усатый, но его уже взяли под руки пробившиеся сквозь толпу дружинники.

– Это кто? – тихо спросил я всезнающего Сидора.

– Софрон Мосиевич Глух, куркуль. Млын у него та локомобиль. И гроши на зрист дае.

Ого, олигарх – мельница, паровая машина, да к тому же ростовщик!

– И как к нему местные?

– Давно б порвали, тильки на владу озираються. Дуже багато должны, а вин про-цент, – выговорил по слогам Лютый, – вымагае.

– А ну пусти! Пусти! – орал Софрон, пока его тащили к трибуне. – Вы не власть, я вас не признаю!

– Ну вот и хорошо, – шепнул я удивленному помощнику, а вслух проорал: – Сим объявляю, что Совет тоже не признает Софрона Глуха и не считает его гражданином!

После чего настоял, чтобы Глуха сейчас же отпустили, а собравшимся сказал, что за слова, пусть самые дурацкие, арестовывать нельзя. Не хочет человек признавать общество – пусть сам устраивается, мы ему помогать и защищать с сего момента не обязаны.

На том и разошлись, но люди сказанное поняли: ночью хозяйство Софрона запылало с трех сторон. Или с четырех, мы следствие не проводили, даже несмотря на вопли самого Глуха, примчавшегося спозаранок в Совет.

Под смешки дежурных я просто выставил его на улицу со словами «Коли не признаешь – так и не признавай».

За несколько дней летучие группы по десять-пятнадцать человек на подводах прошерстили не только нашу, но и соседние волости: Пологскую, Белогорьевскую, Туркеневскую, Краснопольскую. Каждую группу возглавлял кто-нибудь из гуляй-польских анархистов и строго следил, чтобы никто не увлекался и не сорвался в грабеж, за который нарушителям был обещан суд на сходе – суровый и беспощадный.

К середине июля оружия насобирали, правда, очень разного – маузеры, мосинки, «винчестеры русские», помимо архаики типа однозарядных берданок, винтовок Шасспо и Кропачека, не говоря уж об охотничьих ружьях. При одной мысли о снабжении эдакого музея патронами начинала болеть голова…

Но главное, что процесс пошел и уже не требовал от меня постоянного внимания, и я предпринял попытку глобального влияния на «сон» – чем дальше, тем сложнее мне верилось в объяснявшую все теорию сновидения, уж больно все реально и вещно. А списывать все на голимый солипсизм недостойно мыслящего человека, так что пока я относился к происходящему как своего рода нейрокомпьютерной игре с полным погружением.

При помощи товарищей в Гуляй-Поле и Александровске я послал в Харьков и Юзовку несколько телеграмм и, наконец, получил ответ:

«Приехал пятнадцатого тчк ближайшую неделю будет городе тчк фидельман»

Найти человека среди трехсот пятидесяти тысяч жителей – задача непростая, если только этот человек не принадлежит к левым партиям. Все они, особенно лидеры и функционеры, лет за двадцать образовали единую тусовку – в России сидели в одних и тех же тюрьмах, в эмиграции ходили в одни и те же кабаки, по возвращении оказались в одних и тех же комитетах. Не говоря уж о постоянных миграциях из трудовиков в эсеры, из интернационалистов в эсдеки, из анархистов в максималисты и так далее, порой совершенно непредсказуемыми зигзагами.

Вот закинутые мной удочки и принесли улов, за которым мы поехали в Харьков с Лютым, бросив дела на моих «заместителей» – они и так тянули почти всю работу, я-то все время или с ходоками общался, или по уезду мотался.

Всем объявили, что в Харькове нас интересует «Бюллетень кооперации Юга России» и налаживание связей с этим замечательным движением.

Июль 1917, Харьков

Борис Фидельман, из молодых анархистов-индивидуалистов, поражал неуемной энергией – он писал стихи, собирал запорожские шабли, выступал на митингах и вообще жил полной жизнью, но при этом знал в городе всех и каждого, кто был хоть немного левее кадетов.

Он-то и привел нас в один из комитетов Харьковского Совета, где нас встретил невысокий, лет на пять старше Махно человек с непокорным клоком волос надо лбом и очень светлыми голубыми глазами.

– Вот, это товарищ Сергеев, а это товарищ Махно, – представил нас Фидельман и тут же умчался по своим многочисленным делам.

Я рассматривал Сергеева – то ли на молодого Шукшина похож, то ли на актера Петренко в молодости же, но тот ли это человек, который мне нужен? Сомнения разрешились самым простым и незатейливым образом: на столе, подкладкой вверх, лежала кепка, выставив на всеобщее обозрение этикетку с названием название Silberston Sons Ltd, Brisbane.

– Do you speak English? – вырвалось у меня помимо воли.

– Sure I do, – только и выговорил ошарашенный Сергеев.

– Значит, вы и есть тот самый «товарищ Артем», – я еще раз встряхнул его руку, – очень рад, вы-то мне и нужны!

Мы долго присматривались друг к другу, искали общих знакомых среди участников прошлой революции и сидевших с Махно в Бутырке, радовались, когда находили таких, но понемногу прощупывание закончилось, и мы перешли к серьезным разговорам.

Поначалу – о том, что сделано и что делается, а затем и о высоких материях. О марксизме, о грядущей пролетарской революции, о революции мировой… Так-то Сергеев человек вполне образованный, даже студентом был в Императорском высшем техническом училище, а в эмиграции слушал курс Русской высшей школы общественных наук, но я имел сто с лишним лет форы. И даже не понимание, а знание, куда зарулит Россию та или иная идея.

Вот и долбил его, убеждая, что мировой революции нам не видать – слишком разные страны в мире, и если рвется слабое звено цепи, то не факт, что порвутся другие. Что все рассуждения и выводы Маркса сделаны на материале Англии и Германии, то есть стран промышленных. Россия же – страна крестьянская, в ней настоящего пролетариата (не считая полукрестьян и поденщиков) миллион-два от силы на сто шестьдесят миллионов населения. И «революционный авангард» тысяч в пятьдесят.

Сидор давно прикорнул в уголке, а мы все говорили.

– Ну так что ты предлагаешь, Нестор?

– Политика суть искусство возможного. Да, революцию сделать получится. А что дальше? Внедрить марксовы идеи на совершенно чуждой для них почве? Это убьет страну, вместо диктатуры пролетариата придется строить ее декорацию, а вы сами переродитесь в правящий бюрократический класс, а уж дальше, как учит диалектика, бытие определит сознание.

– Интересные у тебя взгляды для анархиста, – заметил Сергеев под храп Лютого.

– Нахватался разного, пока сидел в Бутырке.

– Ну предположим, а что ты предлагаешь?

Ну я и выдал ту самую «Донецко-Криворожскую республику», только назвал ее «Приазовской Народной».

– Смотри сам: шахты Донбасса и руда Кривого Рога, промышленность Харькова и Луганска – это хорошо, но это только две опоры, плюс рабочим и шахтерам жрать требуется. А вот если в эту конструкцию добавить хлебные районы Таврической и Екатеринославской губерний, выйдет весьма устойчивое образование. Но только если крестьяне поддержат.

– Ты что, за самостийность?

– Ни в коем случае! Как раз такая республика всем самостийникам дорогу и перекроет!

Проговорили мы до самого утра, как я потом осознал, давил на сталинское построение социализма в одной стране и нечто похожее на «народную демократию». Эдакий крестьянский рай. Уж не знаю, насколько я был убедителен, но Сергеев обещал приехать к нам, посмотреть на деяния Крестьянского союза.

Растолкал Лютого, и пошли мы искать кооператоров, но стоило нам отойти от здания бывшей Городской думы, где ныне разместился Совет, как прямо на Николаевской улице нос к носу столкнулись с Петром Шаровским – тем самым агентом, который предал и продал нашу группу десять лет назад.

Итак, она звалась Татьяной

Июль 1917, Харьков

Он побледнел, а потом подскочил ко мне, протягивая руку:

– Нестор! Живой! Здравствуй!

Во мне поднялась такая волна ненависти, что потемнело в глазах. Может, лишь поэтому я удержался и не вцепился ему в горло. А вот Сидор тут же схватил Шаровского за ворот и прижал к стене.

Рука моя шарила в кармане, и я понял, что если не совладаю с собой, то выхвачу револьвер и застрелю предателя прямо тут, среди гуляющей публики. Шаровский совсем спал с лица и затрясся крупной дрожью.

На нас уже оглядывались, а два молодых человека пролетарского вида двинулись к нам с явно выраженным желанием пресечь безобразия.

– Ничего, ничего, граждане, не беспокойтесь. Старые знакомые встретились, – остановил я доброхотов. – Давай, Петя, побалакаем в сторонке.

Едва не рычавший Лютый, крепко держа Шаровского, довел его до подворотни в ближайшем переулке.

– Ну рассказывай, как ты докатился до жизни такой, – процедил я сквозь зубы.

– Нестор, ты о чем? – сделал круглые глаза Шаровский, сообразивший, что прямо сейчас его убивать не будут.

Сидор крепко встряхнул его:

– Ты выдав охранке Сашко Семенюту и Марфу Пивень!

– Нет, нет!

– Не юли, – выдавил я сквозь зубы, – мы разбирали архив гуляй-польской полиции, видели бумаги.

– Нет! Это не предательство! Я случайно! Проболтался переодетому агенту!

– За «проболтался» пятьсот рублей не платят, мы расписку видели.

Колени Шаровского ослабли, он стоял только потому, что его крепко держал Лютый:

– Нестор Иванович! Пощади!

Несмотря на бурю внутри, мне претило вот так убивать человека, и я попытался выкрутить ситуацию в нашу пользу:

– Где сейчас работаешь?

– В управлении милиции Харькова…

– Шпигун??? – взревел Лютый.

– Нет, нет, делопроизводитель!

– Брешеш, вылупок!

– Христом-богом, Нестор Иванович, все, что угодно… – чуть не плакал Шаровский.

– Погоди, Сидор.

Я немного подумал – неплохо будет завести своего агента в милиции Екатеринослава…

– Значит, так. Переедешь в Екатеринослав, там устро…

– Меня же ваши убьют! – взвизгнул Шаровский.

– Не ссы, – я машинально посмотрел вниз, не обмочился ли гаденыш, – не тронут. В Екатеринославе устроишься в милицию на ту же должность.

– Меня не отпустят! – заныл Шаровский.

– Жить захочешь, так отпросишься. Скажешь, по семейным обстоятельствам.

Через полчаса мы оставили бледного Шаровского сидеть на лавочке у почтового отделения, напоследок предупредив, чтобы он даже не думал скрываться, иначе я не удержу анархистов.

– Добрый ты, – сплюнул Лютый, когда мы завернули за угол. – Застрелиты гада та й годи.

И как я не старался объяснить товарищу, что нам важнее знать о планах губернских властей, он никак не мог успокоиться, и все еще кипятился, когда мы добрались до кооператоров.

Первоначальное недоверие людей в жилетках и галстуках к двум непонятным типам в смазных сапогах понемногу развеялось, в особенности после появления разъездного экспедитора, отрекомендовавшего нас как представителей Крестьянского союза. Но все чуть было не испортил хрен в пенсне, начавший свысока поучать нас методам кооперирования. У не разрядившего свою злость Лютого чесались кулаки, а я прервал монолог «профессора»:

– Не надо нас учить, лучше помогите материально.

Он поперхнулся, подхватил на лету упавшее пенсне и тут же съехал с темы. Дальше дело пошло веселей, и мы договорились о приезде кооператоров к нам, так сказать, с выездным магазином под оплату зерном. Не перекупщикам же продавать.

Поезда, несмотря на все усилия Временного правительства и Отдела военных перевозок Генерального штаба, еще ходили, но уже не слишком придерживались расписания. Но у нас впереди вся ночь, так что довезут нас до Екатеринослава за семь часов или за девять, без разницы.

Пробившись сквозь лузгавшую семечки толпу у вокзала, лениво внимавшую очередному оратору, мы предъявили бумаги милиционерам и были допущены внутрь. В основном из-за того, что дежурство несла милиция Совета, благосклонная к идейно близким товарищам. Будь то милиция Общественного комитета, еще неизвестно, как обернулось бы.

Поезд живо напомнил мне первый сон – деревянный сверху до низу плацкарт третьего класса, свободная багажная полка, на которую я, как опытный пассажир, немедля забрался и попытался уснуть.

Хрен там.

Мозг штука непредсказуемая, особенно после ковыряний в нем яйцеголовых докторов и академиков из ФЦМН, и вместо сна меня захватила проблема переименований.

Вот, к примеру, город Екатеринослав, куда мы ехали, основан, как нетрудно догадаться, при Екатерине II и назван в ее честь (как и Екатеринодар и еще несколько поменьше). Уже Павел I, сильно не любивший мать, переименовал его в Новороссийск, но Александр I вернул первоначальное имя. Через сто с лишним лет большевики переназвали в Днепропетровск. В честь вполне живого в тот момент члена Политбюро – они вообще не стеснялись и при жизни присваивали свои имена заводам, городам, военным частям и вообще всему, что под под руку подворачивалось. Прошло еще лет сто, все уже начисто позабыли, кто такой Петровский, но ввиду непременной и тотальной декоммунизации город стал просто Днепром.

Сколько я не думал, мне кажется выход тут один – кто город основал, тот и назвал. И пусть мне «Петроград» нравится больше, чем «Санкт-Петербург», но исторически верно второе. Вот был Бахмут – пусть так и будет, а город Артем есть в Приморье. Построили при коммунистах Комсомольск-на-Амуре или Дзержинск под Нижним – так тому и быть.

– Лозовая! Лозовая! Кто до Лозовой, на выход! – прервал мои витания в эмпиреях крик кондуктора.

Народ завозился, просыпаясь и готовясь к выходу. Мотали портянки, увязывали сидора, чертыхаясь, напяливали пиджаки и пальтишки. В суматохе незнакомая рука аккуратно потянула у меня из-под головы заплечный мешок.

– Куда? – только и успел вякнуть я.

Но уже никуда – Лютый, занявший полку ниже, среагировал мгновенно и без затей врезал шахраю локтем по носу. Тот вякнул и шустрым скоком ввинтился в цепочку шедших на выход, так что во тьме вагона никто ничего не понял.

– Все циле? – высунулся снизу всклокоченный Сидор.

– Ага, даже выдернуть не успел.

– Лямку на руку намотай, тоди точно не высмыкнуть.

Так я и поступил, глядя, как в тусклом свете за окном проплывает название станции, вызвавшее стойкую ассоциацию с неким боем и зашедшим с левого фланга эскадроном.

Ворочался еще, наверное, час, но не заснул – а зачем мне спать, если я и так во сне? Во сне, слишком похожем на реальность…

Вот и стал перебирать все сомнения, начиная с исключительной детальности и последовательности. Ну правда же, во сне мы легко переносимся из одного места в другое, а тут шалишь, только ножками, на телеге или вот как сейчас, на поезде. И никаких провалов между событиями. Еще управление сном, возможность самому воздействовать на его течение – примерно как в сверхпродвинутых играх с полным погружением в виртуал, чем так увлекались мои внуки. Я тоже пару раз попробовал ради интереса – неплохо, но жизнь лучше. И сколько бы вычислительных мощностей не подключать, все равно есть «глубина резкости» – ближнее сделано хорошо, в мельчайших подробностях, а чем дальше от игрока, тем условнее. Здесь же все равномерно, да еще к тому же, как бы это сказать… гармонично, что ли. Ну вот есть реконструкторы, на слетах они строят аутентичные лагеря, вплоть до посуды и прочих предметов обихода, но это только на небольшом пространстве, а на фоне торчат электромобили, линии ЛЭП, гудят скоростные поезда и самолеты в небе. Даже вблизи, если приглядеться – там генератор фурычит, здесь наушники забыли убрать, а эти двое вообще заспорили и развернули в поисках аргументов голографическую панель с Интернетом.

Все ровно не бывает ни в снах, ни в виртуале, даже самые продвинутые игроделы не имеют полной картины и местами просто домысливают или пихают то, что им подобрала нейросетка. А тут все одно к одному, никакие анахронизмы не вылезают, все элементы подходят и сочетаются, как родные, словно каждый пропущен через контроль достоверности с незримым клеймом «Дозволено в 1917 годъ».

Но больше всего в реальности происходящего убеждали мои же двойственные чувства и реакции. Ну вот кто мне этот Шаровский? Мельчайший исторический персонаж, а я его ненавидел без малого до обморока! Или мои знания, которым я же и удивлялся, словно начисто позабыл, откуда они взялись.

Могли, конечно, экспериментаторы в голове подкрутить, но опять же, все слишком логично и последовательно, никаких сбоев или бреда. Так что слова академика о ноосфере я решил считать основной гипотезой. Перенос сознания, получите и распишитесь, вы теперь Нестор Махно и будьте добры соответствовать.

Да, впереди страшное и кровавое время, но что взамен? Даже если знайки меня вылечат, протяну я еще лет десять, пусть даже двадцать. В элиту «вечных», к созданию которой медики и биологи уже придвинулись вплотную, я не попаду, да и что там делать? Нет, впереди скука и прозябание. Дети взрослые и самостоятельные, внуки почти все тоже, так что я ничего не теряю.

А тут – великая война за землю и волю, плюс возможность слегка подправить расклады в пользу гуманизма. Здесь интереснее, так что хрен вам, господа ученые, я остаюсь.

– Синельниково! Синельниково! – заорал кондуктор – Кому в Синельниково, выходи!

На полке ниже чертыхнулся Лютый, завозился, сунул лохматую голову к окну, а потом поднял заспанные глаза на меня:

– Ще година и Катеринослав.

Август 1917, Екатеринослав

Поезд прогрохотал по длиннющему мосту через Днепр, свистнул, пыхнул и с лязгом остановился у перрона, заплеванного подсолнечной лузгой, хрустевшей под сапогами еще сильнее, чем в Харькове. Потускневшие лозунги с призывами к войне до победного конца, поддержки Временному правительству и приветствия будущему Учредительному собранию не разгоняли нависшие над городом угрюмое недовольство. Никакого подобия эйфории полугодовой давности: ораторы еще собирали людей, но уже в десятки раз меньше, и вместо единодушной радости в городе царил раскол. Общественный комитет и губернская управа подчинялись Временному правительству, Миська рада – Раде Центральной, Совет рабочих и солдатских депутатов – вроде бы Петросовету, а Екатеринославская федерация анархистов, само собой, никому.

С вокзала мы вышли на Озерный базар с его большими магазинами и остановились в недоумении: куда дальше? Я вообще озирался в полном замешательстве: ничего, совсем ничегошеньки, похожего на мой родной город!

Сидор, не долго думая, ухватил за рукав первого же прохожего приличного вида:

– Товарищ, не пидкажете, як нам знайти клуб анархистив?

Громадянин от слова «анархистов» дернулся в сторону, но Лютый держал крепко и пришлось отвечать:

– Они в Английском клубе заседают!

– А где это? – я вызволил рукав прохожего из хватки Сидора.

– Так на Клубной же, угол Стародворянской! – бросил освобожденный и побыстрее скрылся, не переставая на нас озираться.

Уточнив дорогу, мы двинулись широким Екатерининским проспектом, в котором я с грехом пополам узнавал проспект Маркса, впоследствии Яворницкого. По оси проходил бульвар с множеством тополей и акаций, дребезжали трамвайчики. Некоторые здания я с трудом, но идентифицировал, некоторые видел в первый раз, особенно на тех местах, где в годы моего детства привык видеть совсем другие. Сейчас же по сторонам поднимались на два-три, редко на четыре этажа присутствия, гостиницы, дом губернатора и прочие солидные заведения. В том числе блестели витринными стеклами банки – Городской, Взаимного кредита, Коммерческий, Волжско-Камский, Азовско-Донской, Петроградский международный…

– Запоминай, Сидор, где какой банк, какие подходы, сколько шагов.

– Зачем?

– Чую, придется нам их экспроприировать.

За почтой, увенчанной конусом граненой крыши, мы свернули налево и через несколько минут добрались до бывшего Английского клуба.

Етицкая сила…

– Оце бардак! – крякнул Сидор.

В доме толклось до хрена народа – одни до хрипоты спорили, другие при этом пытались читать, третьи тут же ели, оставляя после себя куски хлеба, головки селедок и обглоданные кости. Вульгарное понимание анархизма – никакой власти, никакого порядка, слой мусора на затоптанном полу, опрокинутые стулья, содранные местами обои…

– А ну, – рявкнул я, – убрали за собой!

– А ты хто?

– Нестор Махно, Гуляй-Польская группа анархистов.

В комнатах возникло оживление – про нашу деятельность, охватившую половину губернии, знали.

– У нас тут свобода.

– У вас тут срач! За каким хреном вы отняли у буржуазии такое роскошное по обстановке и большое здание? Сидеть и трепаться? По губернии позарез нужны пропагандисты и организаторы! Наша школа в Гуляй-Поле задыхается без знающих товарищей!

Лютый молча нашел где-то веники, мы взялись подметать. Пристыженные анархисты кое-как убрали со столов и даже присоединились к нам, вычистив первый этаж.

Поискав знакомых по прежним временам, я попытался сподвигнуть их на работу в губернии вместо пустопорожних споров, но только два человека согласились поехать с нами. Мы набрали книжек и брошюр в киоске федерации анархистов, а когда вернулись в зал, застали сероглазую барышню, которая просила товарищей пойти с ней на рабочий митинг в городской театр, где намечалось выступление известного агитатора-большевика. Но все присутствующие заявили, что заняты и никак не могут.

Она молча поджала губы, поправила темно-русую прядь, повернулась и вышла.

– Ходимо с нею! – дернул меня Сидор. – Наш поизд тилько ввечери, успеем!

Я и сам думал так же – девушка мне понравилась, к тому же, стоило посмотреть на настроения рабочих Екатеринослава и на большевиков

Догнали ее уже на улице:

– Мы с вами!

– Ой, как хорошо! – ее по-детски пухлые губы растянулись в улыбке. – Вы знаете, я не умею говорить, да и возрастом не вышла. Очень трудно перед рабочими выступать, а нужно! Меня Татьяна зовут!

– Не бойтесь, Танечка, справимся.

И понеслось – митинг в театре, митинг на бетонном заводе, митинг на лесных пристанях… Не хочу хвастаться, но это было сродни избиению младенцев – ну что мог противопоставить мне социал-демократ из пролетариев, все образование которого сводилось к четырехклассной школе и чтению марксистской литературы в кружке? Разве что знание настроений и чаяний рабочих, ну так тут ничего нового: улучшить условия труда, не забирать на фронт, долой буржуев-капиталистов и все такое.

А за мной – тридцать лет опыта депутата Государственной думы шести созывов, подкрепленные несколькими курсами ораторского мастерства и психологии, работа в профсоюзах, знание грядущих событий и тех ям, в которые ухнула марксова идеология. Ну и понимание тактики дебатов – например, в театре я выступал последним.

Несколько раз сорвал овацию под крики «Правильно, правильно, товарищ!», но гораздо больше грело восхищение в глазах Татьяны.

Большевик, не будь дурак, сообразил насчет важности последнего слова и на пристанях записался говорить после меня. Увидев такое, я немедля подбил Таню выступить перед ним, и она, наслушавшись моих пассажей, сумела настолько зажечь аудиторию, что когда оппонент вышел говорить, люди закричали:

– Неверно!

– Правильно говорили анархисты!

– Не забивайте нам головы неправдой!

– Вы говорите неправду!

Утешало одно – по крайней мере, в вопросе о Советах мы придерживались общей позиции: чем больше у них возможностей, тем лучше. Так что после митинга на пристани большевик подошел и добродушно протянул руку:

– Петро! Эк вы меня отстегали, товарищ Махно!

– Нам бы не друг друга стегать, а общих противников.

– Кадетов и самостийников?

– Их самых. Кстати, что у вас в городе, кто верховодит?

Петр выдал все расклады – в Совете сплошь левые, эсдеки и эсеры всех разновидностей, в городской думе, избранной месяц назад, на сто двадцать мест у большевиков двадцать четыре мандата, у меньшевиков шестнадцать, еще сорок пять у эсеров.

– Неплохо…

– Город-то рабочий, сталелитейный завод, железная дорога, фабрики…

– Понятно. А что самостийники?

– Всего шесть мест взяли, оттого они наособицу, свое создают, универсалы Центральной рады печатают и распространяют.

Ну и вооружались понемногу, куда же без этого. Остальные тоже не дремали – при заводах возникали отряды Красной гвардии, даже еврейская община создала три дружины самообороны. Заодно агитаторы от всех фракций прописались в запасных батальонах Симферопольского и Феодосийского полков, изо всех сил перетягивая солдат на свою сторону.

Под эти рассказы нас проводили до вокзала, где Петр снова тряс мне руку, а Татьяна подала прохладную ладошку:

– Я так хочу посмотреть на вашу работу в Гуляй-Поле! Я столько хорошего о вашей группе слышала!

– Так приезжайте, за чем дело стало?

– Я не знаю… – потупила глаза девушка.

– Не тяните, а то тепло кончится, а в холод и распутицу ездить не здорово.