Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Как я очень это богатство люблю и уважаю!

Декабрь 1917, Гуляй-Поле

С пополнением этим случилась первое наше нелюбие с большевиками – я-то и так хорошо знал, что это за партия и что под их знаменем будут вытворять еще несколько десятков лет, но остальные мои товарищи пока что считали власть блока коммунистов и левых эсеров вполне революционной. Тем более что все большевики на словах изумлялись, восхищались и радовались нашим действиям, прямо как Дейла Карнеги начитались.

– Телеграмма из Александровска, – передала мне листок Татьяна, когда мы, радостные от успешного дела, вернулись в Гуляй-Поле и ввалились в Совет.

– Зачитай, пожалуйста, всем, – я плюхнулся на лавку, сдирая с себя бекешу и портупею с кобурой.

– Ревкому Гуляй-Поле тчк, – начала звонким голосом Татьяна. – Все отобранное разоружении казаков немедленно перевезти распоряжение штаба Красной гвардии Александровскому Ревкому тчк Все оружие винтовки зпт бомбометы зпт пулеметы особенности орудия предназначено вооружению революционных отрядов Южного фронта борьбе контрреволюцией тчк Исполнение донесите тчк Богданов.

– Та воны що там, ох… – взвился Лютый, но вовремя спохватился и после едва заметной паузы закончил: – … ренилы?

Остальные поддержали его согласным гулом.

– Ну что, атаманы-молодцы, – устроился я за столом, – что делать будем?

– Дулю им с маком, а не оружие, – громыхнул Трофим Вдовиченко. – Как под пули, так все вместе, а как трофеи делить, так без нас? Хрен им!

Белаш, Савва, Крат, Дундич, Голик и другие вербально и невербально выразили полное согласие с тезисом. Не было разве что Белочуба – он наседкой вился над трехдюймовками, определяя их «на постой» в один из амбаров села.

– Тогда надо сочинить ответ.

– Це мы разом! – завопил Сидор, наверняка намереваясь выдать нечто в духе приснопамятного письма запорожцев турецкому султану.

Все сгрудились у стола, раскрыли рты и медленно их закрыли – за спинами чихнула Татьяна. Запорожские эпистолярные изыски в ее присутствии исключались начисто.

Появление в Гуляй-Польском Совете воспитанной и образованной «барышни из города» постепенно облагораживало наш преимущественно мужской коллектив и содействовало исправлению нравов. Никто уже не рвался, примчавшись из поездки по волости, стянуть промокшие сапоги и развесить портянки на печке. Все тщательно следили за вылетающими изо рта словами, брились по утрам и причесывались. Я даже пару раз унюхал фиалковый вежеталь – не иначе, парни повадились посещать нашего городского цирюльника Рахмановича.

Да что там вежеталь и портянки! Наглядевшись на беленький платочек из батиста, которым Татьяна аккуратно вытирала носик, они перестали сморкаться на пол в Совете и даже завели себе носовые утирки невообразимых, неописуемых расцветок! Возникло даже соревнование, у кого платок больше – выиграл его Лютый, как-то раз вытащив из кармана нечто красное в белую клеточку. Платок его, будь он чисто красным, мог бы сойти за флаг небольшого, но шибко революционного отряда, а так легко сгодился бы на скатерть.

– Нам, товарищи, – скрипнул Крат, – надо овладеть психикой крестьянства, развить и поддержать в нем дух свободы и независимости. А для этого потребно создавать вооруженные силы труда, что без оружия невозможно.

– Предлагаешь так и написать? – прищурил глаз Белаш.

– Ну, прямо так нельзя… Надо обходительней.

– Танечка, – Савва развернулся к Татьяне, – будь ласка, напышы нам цыдулку, як ты вмиеш?

В пять минут ей пересказали события прошедших дней и наши резоны, она кивнула и присела сбоку от «ундервуда».

– Тилькы тией зброи все одно мало! – припечатал Савва. – Треба разив у пять бильше!

– А где столько взять? – вздохнул Белащ.

– Так у Мелитополи! – влез Лютый, но смешался под моим взглядом и спрятался за спины товарищей.

Планирование мелитопольской акции я собирался провести в узком кругу, чтобы известие раньше времени не разошлось. Но импульсивный Сидор, которому я погрозил кулаком, брякнул при всех. Ну да что ж теперь поделаешь, слово не воробей, придется начать разработку операции, о которой знает дюжина человек.

Пока Татьяна мусолила карандаш и черкала на листочке, мы прикидывали наши действия – для начала срочно доразведать тамошние склады, что поручили Голику и недавно побывавшему в Мелитополе Лютому. Потом связаться с Федором Липским в Пологах, поскольку одним составом мы явно не отделаемся. Продумать, как будем блокировать батальон охраны, как вывозить, как грузить, куда разгружать…

– Мальчики, я написала, – Татьяна помахала в воздухе листком, исчерканным сверху донизу.

– Александровскому Ревкому, штабу товарища Богданова. Гуляй-Польский анархический отряд принимал участие в разоружении казачьих эшелонов наравне со всеми. Мы сделали все, что требовал от нас революционный долг и даже больше, а отражение атак и пролитая при этом кровь…

– А была кровь? – изумился Вдовиченко. – Вроде бы все живы…

– Два легкораненых, да еще казаков сколько в крушении побилось.

– Так это ж не наша кровь, Нестор!

– Так я и не говорю, что наша. Но пролилась же?

– Вот ты змей! – Трофим ухмыльнулся в усы. – Читай дальше, Танюша, извини, что перебил.

– … и пролитая при этом кровь дают нам основания считать, что равная доля отобранного оружия принадлежит нам по праву. Оружие находится в официальном ведении Гуляйпольского Ревкома и будет использовано для вооружения революционных отрядов, без которых нам не справиться со своими многочисленными врагами, особенно на востоке губернии, где поднимает голову казачья контрреволюция. Подпись – Махно.

– Не, не пойдет, у нас не самовластие.

– Правильно, Нестор! Пиши – Ревком Гуляй-Поля!

Лютый отправился на телеграф, а мы допоздна распределяли привезенное, соображали про Мелитополь и еще два раза отвечали на раздраженные телеграммы Богданова. В конце концов, совесть иметь надо – красногвардейцы захапали как минимум три четверти, а нас-то было не меньше трети! Но где большевики и где справедливость? Причем будут на голубом глазу считать, что объегорили как раз их, а не они! И любви к нам это точно не прибавит.

Зато мало-помалу складывалась у нас штабная структура. Дундич принял на себя все кавалерийские дела, Белочуб очевидным образом стал начартом, на Крата свалилось все тыловое обеспечение, Голик тянул разведку и контрразведку, Белаш и Вдовиченко покамест вдвоем замещали начальника штаба и начальника оперативного отдела, Савва Махно незаметно стал комендантом штаба, а я водил руками весь процесс. Даже Лютый, самый младший из нас, и то получил штабную должность моего адъютанта.

В качестве территориально-административных органов пока неплохо справлялись Советы, надеюсь, так будет и в дальнейшем. А вот с Культпросветом уже припекает, да только некому поручить, разве что рискнуть и поставить Агафью Кузьменко? Так-то она в гимназии привыкла с малолетними хулиганами управляться, может, и с хлопцами справится? Хотя есть у нее большой минус – «Просвита». Вот хоть ты тресни, все мы с ее точки зрения должны говорить и писать на украинском, даже несмотря на уйму народа, которая предпочитает говорить на суржике или на русском, и что никого, кроме записных украинцев, это не волнует.

Ничего, приедет Аршинов, займется Культпросветом. Только вот когда? Хорошо бы пораньше.

Еще пустовали вакансии начмеда и начсвязи, никто толком не занимался учетом личного состава и вооружений, а также транспортом. Нет, паровозами и вагонами неплохо рулил Липский, но ведь нам потребуется немаленький обоз…

А там дело и до трибунала дойдет. Вот не верю я во всеобщую благодать – это сейчас, пока нас не давят со всей силой, люди ведут себя прилично, и то приходится время от времени одергивать. А что будет, когда начнется маневренная война на самоснабжении? Да еще поверх давней и успешной пропаганды анархизма, многими понимаемого слишком вульгарно? Вот хоть ты тресни, а придется вводить трибуналы и некий суррогат власти! Армия, структура по определению иерархическая, никак с чистым анархизмом не стыкуется.

Подготовку к налету цыган на Мелитополь полусформированный штаб, тем не менее, провел бодро, лихо и с некоторым молодечеством – чай, не в первый раз! Основной затык вышел с зимним обмундированием – летом более-менее однородно одеть несколько сотен человек куда проще, а уж носить что рубаху под пояс, что гимнастерку под ремень всем привычно. Сейчас же войско в кожушках, бекешах, тулупчиках с редкими вкраплениями шинелей, да еще в кудлатых шапках на многих выглядело сущей бандой. Даже красногвардейские отряды товарища Богданова смотрелись приличнее за счет преобладания бушлатов и пальто.

Выход нашли во временном изъятии шинелей запасного батальона – он почти прекратил существование как воинская единица. Некоторые офицеры и унтеры, плюнув, разъехались – кто по домам, кто на Дон, остальные прекрасно себя чувствовали в приймах.

Но даже в шинелях видок еще тот – ее же надо привыкнуть носить, иначе толстое сукно стоит колом, что очень хорошо видно на новобранцах. По одному внешнему виду в годы моей службы легко отличали «дедушку» от «духа» – у первого форма пригнана и сидит ладно, у второго топорщится в самых неожиданных местах.

Ничего, балаклавы наденут, никто внимания не обратит на шинели дыбом.

Вторая загвоздка, с печатями для левых мандатов и предписаний, разрешилась довольно быстро – вокруг десятками и сотнями возникали новые организации, так что заказ на несколько печатей Александровского и Екатеринославского Советов и Ревкомов выполнили без вопросов. Вот с печатями симферопольскими и вообще Таврической губернии, а уж тем более харьковскими и Совнаркома УНРС, дело чуть не встало, но Крат и Вдовиченко подняли старые, дореволюционные связи и нашли тихого мастера. Моня Нахамкес посмотрел на нас печальными глазами и переспросил на всякий случай:

– А вы точно из Харькова?

– Точно-точно, не сомневайтесь!

Он недоверчиво покачал головой, но печати исполнил на загляденье и за вполне разумную плату. Мне даже показалось, что настоящие штампы Совнаркома похуже, чем у нас.

Пока там резали печати, а Белаш и Вдовиченко готовили нашу «пехоту», я отправился посмотреть на другие рода войск.

Хозяйство Пантелея Белочуба уверенно опознавалось по облепившим все плетни ребятишкам, завороженно наблюдавшими за возней расчетов возле самых настоящих пушек.

– Орудия с передков снять!

Свеженабранные номера ухватились за балку лафета, приподняли ее, в толчее отдавили друг другу две ноги, зашипели, матернулись сквозь зубы, но с крюка сняли.

– Орудие к бою! Передок в укрытие!

Ездовой потянул за уздцы флегматичного саврасого конька, за ним стронулись остальные и уволокли двуколку за ближайший сарай.

– Куда, едрит твою! Кто походный стопор снимать будет? Чехлы, чехлы складывать правильно! Чумак, еще раз уронишь прицел – выгоню!

Один из «артиллеристов» шикнул на ржущих пацанов, а когда это не помогло, крикнул:

– Пашка! Матери скажу!

И вихрастого Пашку как сдуло.

Расчет развернул орудие и по команде выстроился рядом. Белочуб прошел кавалерийским шагом, заложив руки за спину.

– Уже лучше. Давайте, хлопцы, по порядку, кто что не так сделал?

Первый номер, тот самый, что шугал Пашку, простецки шмыгнул носом и задумался.

Я же тихонько повернул коня, чтобы еще больше не смущать учеников Пани, и легкой рысью поскакал за околицы, где упражнялась команда Дундича.

В его случае все осложнялось двойной подготовкой: в первую очередь лошадей, а уж потом людей. Но ему сильно помогали те казаки, что решили прибиться к нам после разоружения в Александровске, тем более что они сохранили своих выезженных коников.

Крестьяне к лошади привычны, многие умели ездить без седла, лошади в массе своей хозяев слушались и даже понимали некоторые команды, но дальше начиналась новое и неизведанное: осаживание – движение назад, принимание – движение боком, траверсы – движение с изгибом корпуса.

А еще повороты на месте, на шагу, на рыси, остановки с разворотом… Много чего должна уметь (и немедленно выполнять по команде!) строевая лошадь, и с ней много должен уметь всадник.

– Ну как оно? – я подъехал к Дундичу, следившему издали за работой казаков с будущими конниками.

Среди ближних я с удивлением разглядел двух матросов, и если один из них чувствовал себя в седле весьма уверенно, наверное, из сельских жителей, то второй представлял поговорку «корова на заборе», но упрямо держался за повод и выполнял команды, стиснув зубы. Дундич тоже смотрел на него и ответил не сразу:

– Ние лоше, неплохо.

– Когда уже будете готовы?

Он снисходительно хмыкнул:

– Надо све… все довести на едан э-э-э… – он поводил ладонью вправо-влево, показывая нечто плоское.

– Уровень?

– Да, уровен! Када достигнемо едан уровен, почнемо обученье по эскадронам.

Жеребец Дундича всхрапнул и перебрал ногами – все косился на моего и скалил зубы, но всадник удерживал его твердой рукой и вернул на место.

– Помощь какая нужна?

– Очена потребни штампани, – он пристукнул кулаком в перчатке по другой руке, державшей поводья, – уставы.

– Понял, будем искать.

– И деревени коньи.

Он что, Трою собрался штурмовать? Но Дундич пояснил:

– На дрвеном конью може робить сопствену гимнастику и робить са оружьем.

Ага, тренажеры! Ну, это несложно:

– Зайди в союз древообделочников, у них плотники и столяры есть, скажи, я просил помочь, они сделают. Только не жадничай, много не проси!

Он захохотал, обнажив крепкие желтоватые зубы, ловко развернул коня и бросил его с места в галоп – дальняя группа съехалась в кучу и активно размахивала руками.

Поезд вез пять сотен отборных бойцов Гуляй-Польского анархического отряда на юг. Из вагона, где ехали матросики, доносилось непременное «Яблочко», из головного – залихватская песня:

Нет, не буду я покорным,

И не буду коммунист,

Я под знаменем под черным

А потому, что анархист!

Декабрь 1917, Мелитополь

На Федоровке-Узловой последний раз пробежался по составу, проверяя готовность. Командиры подобрались, песни прекратились, но гармошка нет-нет да и разливалась веселым наигрышем.

По сторонам тянулись засыпанные снегом версты последнего перегона – холодная степь, неприютная и молчаливая. Где-то там, слева, текла Молочная и возвышалась над ней Каменная могила – нагромождение глыб песчаника, исписанных петроглифами. Наш школьный историк, большой энтузиаст, возил туда на экскурсию, но в девятом классе интересы другие: мальчики и девочки разбились на пары, попрятались в гротах и больше обжимались, чем рассматривали неолитические письмена и рисунки.

И нам тоже не до древностей, нас больше интересует новенькое содержимое военных складов Мелитополя, до которых со станции – рукой подать.

У караульного помещения стоял лютый гвалт, орали солидный господин в пальто с бобровым воротником и сопровождающие его лица, одетые весьма неблагообразно, но очень недурно вооруженные. Рожи такие, что тут же напомнили мне благословенные девяностые годы, а вот их вожак походил не то на депутата местного разлива, не то на авторитетного бизнесмена, не то просто на директора люксовой сауны.

Ор сопровождался тыканьем в различные бумажки, которые бобровый время от времени вытаскивал из пухлого портфеля, но все его потуги разбивались о спокойствие совсем молодого человека. Он стоял на крыльце караулки, придерживая обеими руками кобуру револьвера и шашку на боку, лопасти его башлыка свисали до поясного ремня, а на лице отражались усталость и скука.

Оживился он только при нашем приближении, а вот бобровый начал затухать – еще бы, из ближайших улиц подходили и строились перед караулкой взвод за взводом.

Когда нас стало за две сотни, бобровый засуетился, выхватил у молодого человека из руки бумажку, запихнул все в портфель и движением руки позвал свиту за собой.

– Стоять! – рявкнул я, когда бобровый уже сделал пару шагов в сторону и обнаружил явное намерение смыться. – Товарищ Вертельник, задержите!

Боря и его взвод деловито взяли винтовки на руку и выстроили тревожно озирающуюся группу у стены.

– Кто такие, кто послал?

– Я представитель союзного командования! – дал петуха бобровый.

– Вижу. Иностранец Панас Голобородько.

Бобрового перекосило.

– Документы!

В документах он недалеко ушел от моих предположений – Александр Терещенко, торговый агент.

– Оружие сдать!

– Я буду жаловаться союзному командованию!

– На здоровье.

Боря с шуточками и прибауточками вытряс из задержанных все до последнего патрона.

– Ступайте жаловаться, – я повернулся к молодому человеку с удовлетворением наблюдавшему всю сцену. – Мне бы командующего батальоном охраны увидеть.

– А вы кто будете?

Чтобы не запнуться, я полез за пазуху и вынул сложенный мандат.

– Ого! – присвистнул молодой человек. – На машинке, с печатью!

– А как же иначе?

– Да вот у этих, – он мотнул подбородком в сторону удравших бобрового с присными, – бумажка от руки была. Правда, на французском, но с ошибками. Так… Совнарком Украинской Народной Республики Советов… Особо уполномоченный Чрезвычайной комиссии по воинским запасам Михненко. Подпоручик Нижняковский, к вашим услугам.

Он кинул руку к папахе, при этом башлык сдвинулся, из-под него показался золотой погон.

– Ого! – присвистнул уже я. – Так командующий где?

– Я и есть, – улыбнулся подпоручик.

– Как вы? А капитан…

Я даже не успел назвать фамилию, добытую ребятами Голика – Нижняковский, все также безмятежно улыбаясь, перебил меня:

– А нету никого. Удрали. Я единственный офицер.

– Да как же вы командуете?

Он пожал плечами:

– Унтера помогают.

Эпическая сила!

Этот мальчик стерег запасов минимум на дивизию!

– Ну, ничего, кончились ваши мучения. Вот приказ харьковского Совнаркома – оружие сдать, батальон распустить.

Мелькнувшее в его глазах облегчение мгновенно сменилось настороженностью:

– А склады?

– А склады принимает под охрану отряд Красной Гвардии, – я показал рукой на своих бойцов и выдал ему следующую бумагу, с распоряжением.

Подпоручик оглядел вполне ровные шеренги в шинелях, с черными балаклавами на манер шарфов вокруг шей, но все равно еще сомневался:

– Приказ Совнаркома это хорошо, но мне бы распоряжение Мелитопольского Совета, для гарантии.

– Понимаю, за этим дело не станет. Передавайте покамест охрану товарищу Вдовиченко, а я в Совет.

Подошедший как раз Трофим козырнул из-за моей спины.

В кирпичном здании бывшей Земской управы, занятой Советом, нас не ждали. У подъезда стоял продрогший часовой в гимназической шинели, сбоку из двора, под вывеской «Земский склад машин и орудий» выезжала пролетка с двумя седоками.

– Товарищ, нам бы председателя, – навис Вертельник над часовым.

– Так от голова, поихав! – он показал на удаляющуюся повозку.

Я раздраженно крякнул:

– А заместитель?

– Заступник на другому поверху, номер чотыры.

Наши качественные бумаги, а в особенности выучка, экипировка и вооружение «отряда Красной Гвардии» произвели крайне благоприятное впечатление, но заместитель, равно как и набежавшие другие депутаты Совета почему-то кивали на неведомого «представителя союзников». Дескать, это их имущество и вроде бы без него никак…

– Товарищи! – жахнул Боря. – Проявите революционную сознательность! Какие нам союзники английские и французские буржуи? Революция задохнется без защиты! Южному фронту по борьбе с контрреволюцией требуется оружие как вода, как воздух!

Я тайком показал Вертельнику большой палец.

– А кийивська влада що скаже? – пробормотал под нос долговязый депутат.

– Какая еще киевска?

– Так Центральна Рада.

– А она тут каким боком?

Не то чтобы боком, но половину первого этажа управы занимали органы киевского правительства, вот такое вот двоевластие. Просто сюда, в Мелитополь, еще не добрались красногвардейские отряды ни с севера, ни с юга, из Крыма, где Советскую власть устанавливали отряды матросов.

Так или иначе, мы выбили из Совета нужное распоряжение и отправились обратно. Подпоручик складывал свое хозяйство в небольшой чемодан и мурлыкал под нос песенку, бумагу из Совета он принял без эмоций, кивнул и убрал к остальным документам.

За окном орали возчики, щелкали кнуты, вереница телег заезжала и выезжала через ворота складов, у которых уже стояли наши ребята. Батальон охраны не без радости сдал нам оружие, чтобы побыстрее свалить по домам, а четверо уроженцев Гуляй-Поля и соседних деревень после коротких разговоров с земляками, влились в «отряд Красной Гвардии».

Погрузка, перевозка и перегрузка в вагоны заняла не один день, и на второй появился тот, кем меня уже раза два стращали – представитель союзников. Некий мсье Лефебр в ранге почетного консула примчался аж из Бердянска и, мешая русские и французские слова, весьма экспрессивно потребовал от меня объяснений, а от всех остальных – остановить погрузку.

Слушая поток его вопросов, я пожалел, что не взял с собой Татьяну – она бы могла перевести, а так пришлось начинать почти на пальцах.

– Вы наверняка знаете, дорогой мсье Лефебр, о мирных переговорах Украинской Центральной Рады с немцами…

– Это непроверенные слухи! – после первого горячего натиска он понемногу успокаивался и с каждой минутой все лучше говорил на русском.

– Я лично могу утверждать убежденно, что Украинская Центральная Рада этот позорный союз с австрийскими и немецкими монархами уже заключила. Письма, которые нам привозят товарищи из Одессы и Хотина, сообщают об этом весьма определенно.

– Это вопреки всем договоренностям! – возмутился Лефебр.

– Тем не менее, это так, – я взял его под локоток и отвел от окна, чтобы не смущать зрелищем безостановочного конвейера по вывозу складов. – Центральная Рада, насколько мне известно, обязалась поставить до миллиона тонн зерна, взамен чего получит военную помощь Германии и Австро-Венгрии против советских войск.

Он фыркнул, как извозчичья лошадь, но я продолжал.

– Вы же понимаете, что советские силы совершенно недостаточны против немцев и ситуация ставит под угрозу захвата Центральными державами складов с имуществом союзников?

– C’est impossible!

– Еще как возможно, дорогой мсье Лефебр. В этих условиях Совнарком в Харькове принял решение об эвакуации складов на восток, за пределы территории УНР.

Он дернул усиками а-ля Пуаро и потребовал вести всю эвакуацию под строгую опись.

– Разумеется, – начал я, но меня прервала стрельба у дальней ограды.

Минут через пять Вдовиченко разъяснил ситуацию:

– Мародеры. Прослышали, что охрану распустили, и решили, что можно пограбить. Так мы им объяснили, что охрана на месте.

Возможно, мсье Лефебра убедил этот инцидент, или он понял, что ничего сделать не сможет – самую крупную вооруженную силу в Мелитополе на тот момент представляли как раз мы.

Уже когда запечатывали последний вагон (всего пришлось гонять пять составов!), ко мне подошел Нижняковский, уже без погон. Он затянулся папироской и, поглядывая искоса, небрежно бросил:

– А вы точно из Харькова?

Терять нам больше было нечего, и я спокойно ответил:

– А хоть бы и нет?

– Лихо, лихо. Интересно было бы послужить под вашей командой.

– За чем дело стало?

– Семью навестить.

– Это святое. Ну, будете в Гуляй-Поле, спросите председателя Совета Махно, он подскажет, как нас найти.

В штабном вагоне державшая меня нервная струна наконец-то отпустила, и я без сил сполз на лавку. Белаш протянул мне составленную на ходу опись, я нехотя принялся ее листать.

С каждой страницей я возвращался к жизни: бензин – десятки бочек, форма – тысячи комплектов, кожанки – сотни штук, винтовки – шесть тысяч, патроны – четыре вагона, орудий – дюжина (четыре французской системы), к ним восемнадцать вагонов снарядов. Кожаная амуниция, седла, шанцевый инструмент, две полевые кухни, ботинки и сапоги, даже каски Адриана и черт его знает что еще!

И «льюисы». Две сотни пулеметов под русский патрон.

Как теперь это все хранить???