Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Смерть в буране

Январь 1918, Великомихайловка

Федос, он же Федор, он же Феодосий – красавец-мужчина, воплощение стиля и шика махновщины, народный любимец и женский баловень. Ну какая устоит при виде высокого и крепко сложенного хлопца с залихватским чубом, в гусарской венгерке, с кавказским кинжалом поперек груди и в бескозырке?

Но до этого образа еще примерно год. Пока же – чуб, флотский бушлат и беска с ленточкой, на которой золотом выведено название линкора «Свободная Россия», до «Иоанна Златоуста» дело дойдет позже. Правда, ни на одном из этих кораблей Федос не служил, но хороший понт, как известно, дороже денег.

А еще Федос станет отчаянным кавалерийским командиром (что удивительно для моряка), но пока в нем верх брали лихость и резкость без особых раздумий о последствиях.

– Ты о переговорах Рады с немцами знаешь? – набычился я.

– Та що нам ти переговоры, де мы и де воны! – легкомысленно махнул рукой Щусь.

– А что большевики на Киев идут, знаешь?

– И що? Де мы и де Кийив!

– А скажи мне, стратег и полководец, колы вы вси воювалы, удержится Рада в Киеве или нет?

– Та ни, сгонять бильшовыкы, – и тут же Щусь перешел к возмущению: – Та що ты мене пытаеш про всяку херню?

– А то, что у Рады нет выхода, кроме как просить немцев о помощи. А у большевиков нет силы немцев остановить.

Пока мы собачились, местные «минитмены» собрались вокруг нас плотной толпой и внимательно слушали, подбадривая то меня, то Щуся одобрительными возгласами, чем живо напомнили импровизированные митинги «святых девяностых». Разве что с винтовками вместо шахтерских касок.

Под фуражками и папахами со скрипом решали уравнение «если большевики побьют Раду, а немцы большевиков, то что будет?», самый сообразительный опередил Федоса буквально на секунду:

– То що ж, Батьку, сюды нимець прыйде?

– Вот именно. И я уже язык стер объяснять, что опираться они будут на колонистов. В особенности на обиженных.

Толпа загомонила, обсуждая столь погану справу. Щусь дернул ноздрями и промолчал, не отрывая от меня тяжелого взгляда.

– Ладно, хлопцы, пошли разбираться, что у вас в товариществе не так.

Коммун, или как мы их предпочитали называть, товариществ по обработке земли, рядом только с Гуляй-Полем основали шесть, а уж сколько их выросло по району! В отличие от соратников по группе анархистов, топивших за максимальное обобществление вплоть до личного имущества, я довольно хорошо знал, что для такого нужны мотивированные по самый край люди. И то, многие проекты, начатые энтузиастами, все равно скатывались в дрязги – хотя бы от непривычки жить бок о бок.

Потому везде, где можно, я давил на постепенное привыкание – сперва общий труд и тот инвентарь, который не потянуть в одиночку, а уж потом можно и дальше двигаться. А в идеале – вообще кооператив из самостоятельных хозяйств. Но для этого у нас слишком много малоимущих, а хозяева крепких подворий не очень-то горели желанием идти в товарищества.

Наши коммуны очень сильно зависели от качества управления и, как ни странно, численности. Когда в поместье, где раньше работало двадцать батраков да полсотни сезонников, возникало товарищество человек в двести (незаможников-то много), товарность неизбежно падала.

Хотя бы потому, что люди дорвались до сытой жизни без эксплуатации.

Это поденщиков можно было кормить абы как и выжимать все соки, а тут извини-подвинься, не для того революцию делали.

И никакой помещичий сельхозинвентарь, никакой реквизированный скот тут помочь не могли – двести щедрых паек всегда больше, чем семьдесят скудных.

С помощью наших агрономов и ветеринаров еще летом начали писать первые инструкции, сейчас их печатали везде, где можно (Гашек обещал к февралю запустить типографию, тогда станет совсем хорошо), но когда этот камень сдвинется…

Еще очень сильно играла культура, причем не только производства. Пахота-сев и все остальное ладно, многие сами гнули спины в поместьях и технологии представляли, но как все это организовать без зверя-управляющего, на одной сознательности? Забавно, но лучшие результаты показывали две колонии, во главе которых встали бывшие хуторяне.

Да, нашлись среди кулаков, помещиков и колонистов такие, кто сразу понял, что времена изменились, что лучше не переть грудью на цунами, а влиться в общий поток. Что характерно, именно к этим двоим у селян претензий почти не имелось.

А вот худшими стали коммуны, где предпочли оставить села и деревни и въехать всем табором в бывшие помещичьи имения, вместо того, чтобы организовать там школу или сельхозучилище. Даже в мое время, после грандиозной урбанизации и нескольких поколений, выросших в городах, любое общежитие давало кучу проблем, от мелких бытовых конфликтов на кухне до глобальных, в которые втягивались все проживающие. А уж тут, когда под одну крышу собирали ранее живших только по хатам, да еще порой с застарелыми счетами…

Добавить к этому, так сказать, неумение жить в новой обстановке – селянам ничего не стоило вколотить гвоздь в комод красного дерева, раздербанить сервиз кузнецовского фарфора или употребить гардины на новую юбку. Как писали классики, «Можно поселить их в самых современных спектроглассовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена». Может, не так резко, все-таки есть разница между средневековьем и ХХ веком, но принцип тот же, людей надо долго и упорно воспитывать.

В этом я в очередной раз убедился, когда вместе со Щусем, Белашем и агрономом Карпинским, полноватым брюнетом, одним из тех, кто писал инструкции летом, добрался до коммуны в полуверсте от села.

Настроение испортилось сразу же при входе в товарищество – на переднем дворе бросили абы как две телеги, а прямо у крыльца с колоннами сиротинился усыпанный снегом буккер, перенятый от колонистов запашник с сеялкой.

– Сил не хватило до сарая дотащить? – показал я на него рукой.

– Та що йому станеться, вин же зализный, – все так же благодушно отмахнулся Щусь, а вот агроном крякнул и насупился.

– Железный, говоришь? А что, у коммунаров железо не ржавеет, а, Федос?

Видно, Щусь почуял общее неодобрение и так же легко согласился:

– Маеш рацию, Нестор. Зараз прыберемо.

Вестибюль живо напомнил Английский клуб, занятый анархистами, и не одному мне, Сидор Лютый неодобрительно пробурчал:

– Бруд, як тоди, у Катерынославський федерации.

Дальше ничуть не лучше, в занятой под общую столовую гостинной на столе в беспорядке стояли пустые глечики, миски, тарелки и фарфоровая супница, уже с отколотой ручкой. Одно счастье, что по крестьянскому обыкновению коммунары подчищали все до крошки, а не бросали огрызки и объедки, как городские.

– Что, товарищи, устаете сильно?

Двое коммунаров, возившихся с картиной у стены, удивленно повернулись ко мне:

– Ни, мы по десять годын працюемо…

– А что ж тогда тарелки за собой не убираете?

– Так чергови прыберуть, – не без гордости ответил Щусь.

Мало-помалу я начал злиться:

– А пока дежурных нет, будете в сраче сидеть?

– А ну, хлопци, поклычте черговых! Хай порядок наведуть!

Коммунар, как еж – птица гордая, пока не пнешь – не полетит. Небось у себя по домам такого не допускали, а если кто забывался, легко мог словить затрещину от главы семейства. Стараясь не раздражаться больше меры, спросил:

– Что там с картиной делаете?

– А оце портрет товарыша Кропоткина буде!

Слегка придавленное недовольство полыхнуло вновь – из рамы вырезали написанный маслом пейзаж, а на его место всобачили литографию.

– Какого хрена картину испортили?

– Нам ци панськи штучкы без потребы, так, хлопци? – поддержал своих Щусь.

– Эту панскую штучку такой же труженик рисовал, – свирипеючи процедил я. – И фарфоры-хрустали тоже не паны делали. Чужой труд беречь надо, детям показывать, чтоб знали, какая красота бывает и какая жизнь должна быть у всех!

От разноса коммунаров спасли удары топора из соседнего помещения, куда немедля переместилась наша импровизированная комиссия.

Здоровый парень, скинув в угол шинель, винтовку и шашку, курочил книжный шкаф. Соседние полки библиотеки частью лишились книг, сваленных в углах комнаты, а на освобожденные места въехали стаканы и несколько бутылок.

– Это. Еще. Что, – я едва сдерживался, чтобы не заорать.

– Так це, у кожний кимнати по два двери, весь будынок наскризь пройти можна, – добродушно пояснил парняга.

– У нас тут штаб буде, – довольно объяснил Щусь, – выришылы двери замкнуты та прорубаты окремый вхид, а шафа заважае.

– Щоб горилку без перешкод хлестаты, – тихонько пробормотал впершийся за нами коммунар из тех двоих, что сооружали портрет Кропоткина. – Сами не працюють, сыдять тут та шашкы точать…

Сука! Хуже нет, когда свои гадят!

Черная волна накрыла меня, только и успел, что вытолкать Федоса в соседнюю комнату да с грохотом закрыть ногою дверь.

– Ты що, Несторе? Сказывся?

Ярость перла с такой силой, что я сгреб высокого Щуся за грудки и шваркнул спиной об стену.

Федос гулко стукнулся затылком, бескозырка слетела и откатилась в угол.

– Дармоед…ствуешь? – краешком сознания успел сообразить, что обзови я Щуся «дармоедом» или еще как, между нами все будет кончено.

Но осатанел не на шутку или в глазах моих плескалась такая лють, что Федос отшатнулся бы, да стена помешала.

– Так мы вийськовою пидготов…

– Видел, какой подготовкой! Бутылки да стаканы! Водку жрете? На глазах у всех? Да еще спрятаться решили?

Меня трясло – Щусь! Щусь, лучший из лучших, и такое!

С трудом оторвал вцепившиеся в лацканы бушлата руки:

– Значит, так. Каждому… Каждому, Федос! И тебе тоже! В день несколько часов работать в коммуне. Остальное время только на подготовку.

– Так хлопци озвириють, – попытался шуткануть Щусь.

– Вот и хорошо, злее на драку будете.

Малость придя в себя, расспросил Карпинского – что можно сделать?

– Порядку нет, – развел руками агроном. – При барине работали по четырнадцать-пятнадцать часов, сейчас меньше, и, главное, хуже. Штрафы отменили, заставить невозможно.

– Объяснять, уговаривать.

– Многим как с гуся вода, – он настороженно посмотрел на меня, а потом решился и добавил: – Хозяин нужен. Нет-нет, не в смысле владелец, а ответственный человек, с пониманием.

– Возьметесь?

Карпинский отгородился выставленными вперед ладонями:

– Что вы! Я с этой вольницей не совладаю!

– Очень по-интеллигентски, Петр Платонович, решение предложили, а как до дела, сами в сторонку. Пусть кто-нибудь другой корячится, да?

Карпинский вспыхнул:

– Ну, знаете ли!

– Знаю. И про вольницу знаю, и про бескультурье, все знаю. Я бы тоже хотел на печке лежать, и чтоб хорошая жизнь сама по себе устроилась. Да только не бывает так, работать надо.

– Но люди…

– Какие есть, – зло отрезал я. – Других никто не даст. И не надо думать, что с немцами или американцами легче. Короче, беретесь или в кусты?

– Они меня не примут.

– Это не беспокойтесь, примут, да еще как.

Он поводил головой, посопел, а потом рубанул воздух ладонью:

– Берусь!

Остаток короткого дня коммуна посвятила выборам нового руководителя. Пришлось двинуть речь, объяснив все резоны. Карпинского и так в уезде уважали за честность и знания, а когда я выдал коммунарам требование слушаться агронома, как меня самого, решение приняли почти единогласно.

С трудоднями, как не мудрствуя лукаво я обозвал систему учета вклада каждого коммунара, быстро не получилось – каждому ведь кажется, что он работает вдвое от соседа, а зато сосед вдвое жрет. Ничего, поорали да ввели «для пробы» нечто вроде коэффициента трудового участия, с условием дорабатывать на ходу.

– А хто працюваты не буде, спустымо штаны та всыпемо лозы! – под общий хохот резюмировал дедок с заднего ряда.

– Нет, диду, мы же не паны, чтоб крестьянина батогами бить, давайте-ка без этого.

В библиотеке за время собрания прибрались – бутылки и стаканы исчезли, книги встали если не на место, то в стопки по углам, пол вымели.

Щусь, Белаш и еще несколько человек устроились вокруг низенького столика, невесть откуда появился исчезнувший с утра Голик.

– Оце панська дрибныця, ни поисты, ни напысаты чогось! – пнул резную ножку сапогом Щусь.

– Александр Македонский герой, но зачем же столы ломать?

– Македонський? Герой? Хто такый, чому не знаю?

– Ты читай побольше, – я показал на полки с книгами, – будешь знать. А еще вот что… С колонистами дружить, при случае помогать.

– Що, з багатиямы?

– С богатеями не обязательно, но раздражать их пока не стоит. Реквизиции отставить, самим работать. Если хотите хорошо жить, надо рвать жилы, иначе хорошую жизнь не построить.

– Щось ты багато наказуеш, Несторе. Як не анархист зовсим.

– Это не приказы, Федос. Это способ выжить. Времена нас ждут тяжелые, зачем своими руками себе же лишние трудности создавать?

– Та перестриляты их усих и вся недовга, – высказался скуластый дядька.

– Что, с семьями, с детьми?

– Ни, дитлахов не треба, – смутился дядька. – А ось будь-яку сволоту, наче давнього офицера…

– Какого еще офицера? – встрепенулся Голик.

– Та пробырався тут одын на Дон, до Каледина, – отмахнулся вернувший былую легкомысленность Щусь.

– Вещи его где?

– Хлопци розибралы.

– Швы проверили? Подкладку?

– Ни…

Голик скривился:

– Соберите вещи. И дайте мне кого из хлопцев, похитрее и посообразительней. А еще лучше, кого из старых, кто с конспирацией знаком.

– А чы з попа вещы теж несты?

– С какого еще попа??? – хором выдали мы с Голиком и уставились на Федоса.

Щусь сделал вид, что мы его не заметили.

– Так вин того офицера захыщав, – пояснил скуластый, – а Федос його у пидвал посадыв.

– Попа?

– Так.

– Федос?

– Не кипятысь, Несторе, зараз выпустымо.

До полуночи я читал Щусю и его ребятам лекцию о гуманизме. Принцип «Нет человека – нет проблемы» только кажется универсальным средством, кокнуть живую душу много ума не надо. Но он дает кратковременные, тактические преимущества, зато всегда и везде проигрывает в стратегической перспективе. На чисто философском уровне, в ткани бытия образуется лакуна, и чем она будет заполнена – неизвестно. А когда таких лакун слишком много, бытие расползается прогнившей тряпкой. На практике же каждый человек есть носитель уникального опыта, и в его отсутствие этот опыт приходится нарабатывать заново. Да, в бою, в остром противостоянии иначе никак, но вне боя нельзя казнить людей за другие взгляды, вещи и уж тем более «на всякий случай». Сколько в России миллионов населения недосчитались из-за расстрелов? Это ведь не только сами убитые и не рожденные ими дети! Это и уехавшие от греха подальше эмигранты, и не рискнувшие в таком ужасе заводить потомство пары, и даже вроде бы совсем посторонние люди, погибшие только потому, что пущенные в расход инженер не создал необходимое изделие, а врач не придумал нового способа лечения. Людей, хоть они и дурные, и сволочи, и хоть какие, надо беречь. А то получится парадокс: нас что в начале XXI века, что сейчас, примерно одинаково, миллионов сто сорок-сто шестьдесят. Причем году так в 1913 подданных Российской империи – каждый десятый житель мира, а через сто лет граждан России – всего лишь каждый пятидесятый.

Утром, когда мы собрались в обратную дорогу, я напоследок ожег взглядом беспечного Щуся, он сразу построжел и подобрался:

– Не сумуй, Батьку, все буде добре. А то, може, залышытеся? Он, небо яке, буран буде!

– До Покровского успеем, там переждем.

Белаш скептически хмыкнул, но спорить не стал.

Ехали молча – Белаш в думах, Голик с красными от недосыпа глазами дремал в седле, и только жизнерадостный Лютый с хлопцами эскорта почти сразу за околицей затянули «Гей на гори тай женци жнуть».

Под протяжную мелодию я крутил в голове мысли – а все ли мы правильно делаем с коммунами? Хорошо, что поначалу у людей резко скакнул уровень жизни, но реквизированные внешние ресурсы когда-нибудь кончатся и что тогда? Отбирать у владельцев последки? Да, каждому оставляли по две пары лошадей, две-три, а если семья большая, то и четыре коровы, а еще плуг, сеялку, буккер, косилку, веялку…

Вроде бы много, особенно по меркам Центральной России, а поделить – на каждого с воробьиный чих придется, проедим за неделю. К тому же хватало тех, кто побоялся идти в товарищества и теперь изо всех сил завидовал. Эта публика никак не могла расстаться с идеей «все отнять (в том числе и у коммун) и поделить», а потом продать инвентарь в те же товарищества. Можно представить, как эти хитрозадые озлобятся, если снова начать реквизиции.

А еще надо усиливать руководство коммун, но тут как со Щусем – решительности навалом, особенно у солдат-фронтовиков, а вот понимания и знаний куда меньше. Образованных специалистов вроде Карпинского совсем мало, а уж надежных среди них и вовсе по пальцам пересчитать можно.

В конце концов, я плюнул и выбросил эти мысли из головы – даже если предположить, что мы найдем и ветеринаров с агрономами, и руководителей, то через полгода тут тряханет так, что о коммунах придется позабыть. Ну, кроме тех, которые уйдут под крыло к немцам-колонистам.

Оторвавшись от созерцания гривы Серко и оглядевшись, я понял, что выкинуло меня из размышлений – хлопцы больше не пели. Сидор догнал меня и показал на небо:

– Здаеться, буран накрие.

И точно – горизонт затянула громадная, во все небо туча, она страшно, быстро и неумолимо наползала на белый свет и гасила день плотной молочной пеленой.

– Сбиться плотнее! – привстал на стременах Белаш. – Держаться друг друга, не терять!

Буран, хоть мы и ждали его и видели, обрушился внезапно.

Яростный ветер разогнался в ровной степи, поднял стены из снега, забил им глаза, рот, уши! Только что мы видели дорогу, склон к реке, дымки Покровского у самого окоема – и все пропало в белой взвеси, непрозрачной, как мутное стекло. Какая там дорога! Я с трудом различал уши Серко и руку Лютого, схватившего его под уздцы.

В белом мареве ветер трепал нас, как щепки, глушил крики и ржание, выл, ревел и давил все, что стояло у него на пути. Сшибал нас друг с другом и разносил в стороны, невидимый во мгле конь с всадником налетел на Серко, чуть не выбив меня из седла.

Дернулся посмотреть, кого там принесла метель, но конь уже отпрыгнул и скрылся за клубами снега, а когда я повернулся обратно, то не увидел руку Лютого.

Навалился страх, да такой, что похолодели руки и ноги, хотя при буране всегда теплеет, сердце ушло в пятки, и я малодушно заорал:

– Сидор! Люди!

Может, кто и ответил, но я слышал только рев и завывания ветра. Все смешалось, все поменялось местами, небо и земля, право и лево, все заполнил секущий наотмашь снег.

Буран злобствовал, превращал овраги в равнины, сдувал бугры, строил валы, тряс и вертел меня, душил ледяным удавом.

Сколько мы так мотались, не знаю, я только старался не выпускать гриву и поводья коня, да молился, чтобы он не упал. Мысль слезть и взять лошадь под уздцы я отбросил из страха упустить Серко, тогда точно конец.

Когда я совсем вымотался, вихри сбавили напор, а вверху прорезался кусочек вечернего неба. Еще полчаса, и ветер совсем затих, поднятый снег улегся на землю.

Рядом никого не было.

Только белые валы снега, редкие звезды на небе и секущая по ногам поземка.

Я слез с коня, сделал пару шагов одеревеневшими ногами:

– Ну и куда нам, Серко?

Он тихо ржанул, я спохватился и полез в седельную сумку, вытащил оттуда торбу с овсом и одел коню на морду. Серко довольно захрупал, а я соображал, как же нам выбираться.

Замело так, что не понятно, где овраг, где бугор, где балка, где дорога… В отчаянии задрал голову вверх и там, среди звезд, разглядел ковш Большой Медведицы, а следом и Полярную звезду. Повеселев, вспомнил карту – Покровское и железная дорога на восток от Великомихайловки, значит, надо двигаться, имея север справа. Рано или поздно я упрусь или в жилье, или в чугунку.

Если ее не занесло нахрен.

Взяв Серко под уздцы, я потянул его за собой, вознося хвалу собственной предусмотрительности – теплая бекеша и суконные шаровары спасали от холода, а вот без башлыка в буране пришлось худо.

Кое-как выбрались на относительно твердую поверхность, где ноги не проваливались по колено. Я разметал снег кончиком сапога и возрадовался – колея!

Дорогу то и дело пересекали высокие снежные переметы, после которых снова приходилось отыскивать направление. Садиться на уставшего Серко я не рисковал, но вскоре поземка совсем улеглась, в ночи задрожали неверные огоньки домов, а потом вдали свистнул паровоз.

Мечетная! Станция в Покровском!

Конь тоже почуял жилье, вскоре я уже различал первые хаты и даже влез в седло. Больше всего меня обрадовало даже не то, как ловко и быстро мы выбрались к людям, а живой человек, первый встреченный с того момента, как я потерял Лютого.

В нашу сторону ехал верховой,.

Интересно, что выгнало его из теплого дома в холодную ночь?

– Здоровеньки були, дядьку! – от распиравшей меня радости спасения я был готов даже расцеловать его.

Но тут он поднял голову, и на меня уставились глаза Софрона Глуха.

– Вот ты-то мне и нужен, – оскалил желтые зубы куркуль.

– И за каким хреном я тебе сдался?

– А за сожженное посчитаться.

Ну ясное дело, довел своих односельчан до поджога, а виноват, разумеется, я. Но рассуждения о виновности и морали начисто вылетели у меня из головы, когда Глух потянул из заседельного мешка обрез.

Нет, не канонический кулацкий из трехлинейки, а дробовой, практически лупару. Впрочем, мне без разницы – такое оружие ему наверняка против волков, здесь их хватает, даже речка в честь них прозывается, Волчья.

А раз на волка, значит, заряжено крупной дробью, или, того лучше, жаканом.

Мало не покажется, особенно дуплетом в упор.

И эта чертова моя предусмотрительность, которой я недавно гордился – наган-то у меня за пазухой, чтобы смазка не застыла. Пока я буду расстегивать бекешу да тащить ствол наружу, Глух ждать не будет, а врежет с двух стволов, и поминай как звали.

Все эти мысли бураном пронеслись в мозгу за то время, что Софрон поднимал обрез.

Вот он положил палец на курки и потянул их на взвод…

Во рту пересохло, после давешнего озноба бросило в жар.

Шашка!

Рука цапнула эфес.

С легким шелестом клинок вылетел из ножен одновременно со щелчком курка.

– Н-на! – полоснул я слева направо, как учил Дундич.

– Ба-бах! – грохнуло и ударило жаром в лицо.

Картечины со свистом прошли над головой.

Глух страшно закричал и схватился за лицо, меж его пальцев хлынула кровь.

А я остервенело рубил Софрона, вымещая страх перед бураном, обрезом, будущей войной…

Рубил до тех пор, пока исполосованное шашкой тело не свалилось под ноги коню.

На то, чтобы вытереть клинок и убрать его обратно в ножны, у меня ушло не меньше четверти часа – руки не слушались. Конь Глуха ускакал, а Серко храпел и пятился от окровавленного трупа.

Прикинув, где придорожная канава, я затащил туда убитого и наскоро закидал снегом. Потом с третьего раза взобрался в седло и доехал до станции, куда уже добрались Лютый, Белаш и пятеро хлопцев.

– О, Нестор знайшовся! Я ж казав! – обрадовался Сидор.

Он всмотрелся в меня:

– Ти що такий блидый? Втомився? Исты хочеш?

– Не, я Глуха зарубил.

– Софрона? Туды йому дорога! Не журись! На-ко, перекури це.

И Лютый с щелчком, от которого я вздрогнул, раскрыл передо мной портсигар.