Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Мы мирные люди…

18 Февраль 1918, Гуляй-Поле

Собственный поезд имени Батьки Махно собрали из того самого вагона первого класса, что нам подогнали в Юзовке, нескольких теплушек поприличнее, немедля переоборудованного под штаб вагона-ресторана, незнамо как застрявшего в Чаплино, и двух блиндированных платформ.

Их добыли Вдовиченко с Белашом в походе на Бердянск и Мариуполь. Вернулись они довольные, как два кота, нашедших лаз в подпол со сметаной. Города-то портовые, пусть не Одесса или там Архангельск, но все-таки. Немало имущества Кавказского фронта при отступлении вывезли из Трапезунда морем, из него некоторая часть пришлась на долю азовских городов. Так что и нам немножко досталось, в том числе изрядно мануфактуры. Пусть она предназначалась для пошива солдатской и офицерской формы, кого это волнует, когда другой нет? Вон, под тем же Архангельском бабы без тени сомнения употребили на пошив юбок шерстяные килты, оставшиеся после английских оккупационных сил.

Из Бердянска вывезли немало боеприпасов, полтысячи винтовок, несколько пулеметов, пять автомобилей (хотя мы не знали, что с одним-то делать) и…

– Два аэроплана, Нестор! – дергал себя за ус Вдовиченко.

– Фарман Эф-30 и Фарман Эм-Эф-11, – флегматично подтвердил Белаш, сверившись со своими записями.

– А кто на них летать будет, а, Трофим? А бензин? Там же авиационный нужен…

– Бензину, Нестор, мы тож взяли. А летать… – Вдовиченко потупился, – … летать некому, потому и не взяли.

Слава богу, а то еще один чемодан без ручки!

– Зато два броневика привезли! – воспрял Трофим.

– А водителей?

– Найдем! Это же не аэроплан!

С моей точки зрения по сложности управления автомобили 1918 года мало уступали аэропланам 1918 года, а то и стояли на равных. Еще когда штатный шофер удачно потерялся в Киеве, я по возвращении залез в авто, намереваясь показать класс и лихо рулить по району, но хрен там. Букет из рычагов, загадочная четвертая педаль, кнопки, тумблеры и рычажки по всей торпеде, стрелки непонятно что показывающих приборов (спидометр и тахометр отсутствовали начисто) не оставили шансов. Автомобилист из меня так себе, тем более сам водил машину с механической коробкой всего года полтора, а потом пересел на автомат. А последние годы меня вообще возили, так что автотриумфа не произошло, чудо итальянского дизайна скучало в гараже, то есть в сарае.

Хотя идея с аэропланами любопытная.

Но как поступить с броневиками? Тащить ой как тяжело, бросить ой как жалко! Это же по нынешним временам и обстоятельствам натуральная вундервафля!

– И что с ней делать, Трофим?

– Пока на завод Кернера поставим.

– А немцы придут, им достанутся?

– Я тут вот что подумал, Нестор, – мягко перебил Белаш. – Оружие, двигатели, колеса и прочее ценное снять и попрятать, а коли спросят, то отвечать, что доставили для ремонта, да так и бросили.

– И какой в этом интерес?

– Немцы-то не навсегда, ты же сам говорил, что полгода и фьюить, – Белаш взмахнул рукой, показывая, как именно немцы «фьюить». – А мы броневики обратно соберем.

Что-то я сомневался, что такой фокус у нас выгорит, но как иначе спрятать две здоровенные бронедуры, не представлял. Это же не пулемет, который можно закопать на огороде и даже не ящик с золотом и валютой.

Но проблемы, как известно, следует решать по мере поступления. Броневики отставили в сторону, занялись блиндированными платформами. Ничего особенного – одна, судя по надписям на немецком, трофейная, в броневых листах на заклепках, вторая самоделка. Из шпал сложена «избушка», поверх обшитая котельным железом. Обе открыты сверху, обе имеют площадки под орудия – вот мы и придумывали, что туда взгромоздить. Сошлись на французских Шнайдер-Крезо, взятых в Мелитополе – они потяжелее, пусть их железный паровоз таскает, а не лошади.

Туда же решили впихнуть по два «максима» на площадку, на том и завершили. Коли мы еще где броневагон или два добудем, а еще лучше, бронепаровоз – соберем настоящий бронепоезд, а пока так.

– Мы тут еще… – начал извиняющимся тоном Трофим, когда разобрались с поездом Предволсовета.

Первым делом я заподозрил, что на меня сейчас свалится очередная громадная каркалыга – нечто внушительное, но бесполезное и сложное в обслуживании, но в этот раз действительность меня пощадила.

– Офицерика мелитопольского привезли.

– Кого?

– Что склады охранял.

– Так что ж молчите, давайте его сюда!

Подпоручик Нижняковский явился по всей форме – перепоясанный желтыми ремнями, с револьвером в кобуре, при шашке и даже с уставным свистком в специальном карманчике на портупее. Но без погон и кокарды.

Он щелкнул каблуками, кивнул всем сразу и Татьяне персонально, размотал башлык и аккуратно повесил в угол папаху и офицерскую шинель. Ну точно – почти мальчик, лет девятнадцать, а то и восемнадцать, даже усы бреет, поскольку не очень растут.

– Могу я видеть председателя Совета Махно?

– Это я, – поднялся из-за стола, протягивая ладонь.

– Как же, как же, помню, особо уполномоченный Михненко, – сощурил он левый глаз, – так и думал! Меня Юрием зовут.

– А по батюшке?

– Владимировичем, но это лишнее.

– Украинською розмовляете?

– Так, але бильше росийською.

– Вот и отлично.

Подпоручика определили в помощь Савве – начальником милиции в Пологи. Там движуха, там нужен человек, который не дрогнет и при необходимости сможет изобразить хоть красного, хоть белого, хоть самостийника.

Мы же закончили втаскивать орудия на платформы, и личный поезд повез меня на север, на станцию Лозовая, по вызову Артема. Нет, не только меня – там планировалось расширенное совещание комсостава (хоть таких терминов в Красной гвардии пока не водилось, кругом голимая партизанщина) Южного революционного фронта по борьбе с контрреволюцией. Совещание, разумеется, тоже революционное, и речи революционное руководство будет держать непременно революционные. От неумеренного употребления где надо и где не надо этого слова, как и его антонима, меня уже потряхивало, да что поделать – такие времена.

Ехали мы при полном параде – двести человек при пяти «люйсах». С пулеметов под руководством Крата и Вертельника ободрали кожуха, присобачили сошки и плечевые ремни, чтобы можно было носить на манер винтовки. Очень кстати подоспела вторая партия заказа с завода ДюКо – почти полсотни дисков, и все номера пулеметных расчетов получили по два запасных, для которых пошили крепкие холщовые сумки.

Конечно, ехать малой группой, без охраны, быстрее и проще, но, во-первых, пусть видят, с кем имеют дело. А во-вторых, водилась за большевиками малоприятная привычка считать союзниками только тех, кто беспрекословно выполнял их указания. А вот если кто при совпадении генеральных целей позволял себе колебания в частностях или, паче чаяния, вел сколько-нибудь самостоятельную политику, с такими товарищи из РСДРП (б) предпочитали решительно размежевываться.

Вплоть до расстрела.

Артем вряд ли такую подлянку выкинет, но он же там не один будет, тот же Антонов-Овсеенко, который временных арестовал, а ныне фронтом командует – чего от него ждать, пока неизвестно. Лучше уж с охраной.

Февраль 1918, Лозовая

Пассажирское здание при занятии станции «колонной товарища Егорова» пострадало меньше, чем от нынешнего совещания. Месяц назад гайдамаки просто сдернули, не приняв боя, а ныне товарищи главные большевики, левые эсеры и сопровождающие их лица вокзальчик прямо-таки загадили.

В залах, как тогда, в Юзовке, толклось слишком много народу: солдаты, красногвардейцы, революционные казаки и не менее, а даже более революционные матросы. Съехавшиеся командиры засели на втором этаже, в кабинете временно выселенного начальника станции, а оставленные без отеческого попечения революционные массы лузгали семечки, курили, плевались, бросали шелуху и окурки на пол, а также не вытирали обувь при входе. Итог – ноги по щиколотку вязли в дикой смеси грязи и мусора.

– Сидор, распорядись, чтобы наши разместились отдельно и хоть там наведите порядок.

– Зробимо, батьку.

– Ну а дальше сам знаешь.

– Ага, с Голиком та Задовым.

Наша разведка-контрразведка имела задачу наладить контакты и связи, а также поводить жалом на предмет водителей, механиков и прочих полезных для будущего автоотряда специалистов. Вдруг кто захочет сменить неверную судьбу красногвардейца на жизнь в Гуляй-Поле?

Наверху мы с Белашом тихонько проникли в дверь кабинета и устроились в уголке, удостоившись кивка Артема, немедленно склонившегося к уху тонколицего длинноволосого очкарика с редкими, почти незаметными усами – Антонову-Овсеенко.

Он оглядел на нас с любопытством, впрочем, тут же повернулся к занимавшей половину стены карте железных дорог Российской империи. Именно по ней докладывал оперативную обстановку невысокий человек во френче, с гладким лицом, которое украшали нос-уточка и залихватские усы. Судя по выправке и манере речи – очевидно из бывших офицеров, не иначе, как сам Муравьев, только что взявший Киев и теперь излагавший план завершения кампании против Донской области.

Понемногу определились и другие участники: товарищи Сиверс, Саблин, Берзин и Егоров. Неизвестными оставались мрачный матрос, увешанный оружием, и резковатый молодой человек с растрепанными волосами, которого, в конце концов, поименовали «товарищ Кривошлыков». Всем лет по двадцать-двадцать семь, все в силу возраста смотрели в рот старшим – Антонову, Муравьеву и Сергееву, которым тридцать пять-тридцать семь.

Я слушал вполуха, вспоминая, что знал об этих людях и с каждой секундой внутри рос дискомфорт: если Шолохов в «Тихом Доне» не приврал, то Кривошлыкова повесят. С остальными ничуть не лучше: Муравьева расстреляют за мятеж, Сиверс погибнет в бою, Сергеев – в подозрительной аварии. Саблина, Антонова и Берзина перемелют жернова Большого Террора в тридцатые годы. Только с Егоровым и матросом неясно, но общая статистика не в их пользу.

И от понимания, что все эти молодые (как минимум с точки зрения моих лет в прошлой жизни), энергичные, убежденные люди своей смертью не умрут, меня накрыло ощущение, что я сижу в мертвецкой.

С трудом дождался окончания доклада и пробился к графину, хлебнуть водички, где меня ухватил Артем.

– Вот, Штык, – обратился к Антонову Сергеев, – это тот самый товарищ Махно, про которого я рассказывал.

– Наслышан, наслышан, – доброжелательно тряхнул мне руку комфронта. – Это же ваша идея Приазовской республики?

– Не только идея, они уже приняли постановление и республику объявили.

– Прямо поветрие какое-то, – улыбнулся Антонов. – В Крыму республика, в Белоруссии республика, в остзейских губерниях два герцогства.

Ну что же, значит, не мы одни такие умные, на текущем этапе выгоднее мелкими независимыми государствами. Потом-то они так или иначе сольются в большие, вопрос лишь в том, как именно.

– Товарищ Ленин считает, что автономные республики в составе РСФСР…

Да уж, товарищ Ленин насчитал так насчитал, через сто с лишним лет икалось, сталинский проект автономизации и то предпочтительнее.

– Давайте лучше к нашим делам, – выдернул я Артема и Антонова из теоретического спора.

– Да-да, товарищ Нестор! – Антонов снял и протер очки, – предстоит Второй всеукраинский съезд Советов.

– Рад за вас.

Артем, говоривший со мной не в первый раз, только губы сжал, а вот Антонов чуть не икнул.

– Проводить будем в Екатеринославе, нужна твоя помощь, – процедил Сергеев.

Вовремя упихал внутрь рвущийся наружу вопрос «А что, сами справиться не можете?» и уставился на комфронта.

– Товарищ Нестор, сколько вы сможете выделить сил для обеспечения порядка в городе?

Я перевел взгляд на Артема – действительно что ли сами не можете? Он не спасовал:

– Наши силы наступают на Ростов и на Правобережье. А ты сам говорил, что революция должна уметь защищаться и что нельзя проводить съезд без охраны, оцепления и так далее.

Интересно, интересно…

– Наши делегаты участвуют?

– От Приазовской-то республики? – ухмыльнулся Артем.

– Некрасиво получается, – остановил его Антонов. – Мы просим товарищей о помощи и в то же время отказываем им в представительстве.

– Так пусть присоединяются.

– Нет уж, лучше вы к нам. В конце концов, неважно, как будет называться объединение – Приазовская республика или Украинская республика, главное, что мы вместе.

Уточнять, в каком месте, пока не стал, скоро сами увидят.

– Полагаю, что мы сможем направить до пятисот человек при условии, что Приазовской республике дадут сделать доклад о советском строительстве в районе.

– Smart ass… – тихо, чтобы не услышал Антонов, но явственно, чтобы услышал я, пробормотал Артем.

Хитрожопый? Ну да, с товарищами большевиками иначе никак, а то мигом обнаружишь себя в овраге за баней, без сапог и с лишней дыркой в голове.

– По рукам? – протянул я ладонь Антонову.

– По рукам! – он решительно встряхнул мою кисть, секундой позже сверху легла рука Артема.

– Только пятьсот бойцов не мало? – сразу же по заключению соглашения начал выкручивать Антонов.

– А ты их видел? – поддел Артем.

– Нет.

– Нестор, будь ласка, покажи своих товарищу Антонову.

Единственное относительно чистое место для построения в ближайшей окрестности вокзала нашлось между путями. Там на уровне рельсов пролегала даже не платформа, а узкий настил из досок. Помимо чистоты, имелись еще два плюса – на всю длину над настилом простирался навес, а на путь мы подогнали наш, так сказать, недобронепоезд. Вот на его фоне и выстроили «личную сотню»: все в папахах и добытых в Мелитополе шинелях, все при винтовках и стандартной амуниции. На правом фланге каждого взвода – «люйсисты», в которых отбирали самых здоровых и сильных, все-таки пулемет весит в два с лишним раза больше, чем винтовка.

Тесные шеренги сытых и веселых хлопцев произвели изрядное впечатление на бывших офицеров Антонова и Муравьева:

– Послушайте, товарищ Нестор, да у вас регулярная часть!

– Вовсе нет, это все крестьяне и рабочие Гуляй-Поля и близлежащих сел.

Даже поезд такого эффекта не оказал, но какие наши годы? Еще забьем баки Троцкому с его «кожаной сотней» и поездом ПредРВС.

А вот карта, висевшая в штабе-ресторане, вызвала у комфронта и его зама без малого стон: настоящая, Генштаба, 1915 года издания, склеенная из двадцати с лишним листов, она накрывала все Левобережье до Ростова включительно. Здоровенную пачку топографических карт Белаш добыл то ли в Бердянске, то ли в Мариуполе. Небо и земля, если сравнивать с железнодорожной, по которой воевал Муравьев – при отсутствии других карт можно и по схеме, тем более, сейчас идет эшелонная война, но слишком уж неудобно.

– Еще такая есть? – тихонько шепнул Белашу.

Он в ответ молча показал четыре пальца.

– Задари Антонову.

– Эх, товарищ комфронта! – подпустил слезу Белаш. – От сердца отрываю, да вам нужнее. Забирайте!

– Вот спасибо!

Антонов и Муравьев одновременно ринулись к карте и чуть было не порвали ее в процессе. Но ничего, справились, сложили в несколько раз и упихавшй сверток под мышку Муравьев немедленно умчался переносить на нее стратегические планы.

– Надо было на площади строиться, – заключил по окончании визита Антонов, выходя из вагона, – показать товарищам красногвардейцам, как должна выглядеть революционная часть.

– Там же грязища, – бахнул Белаш.

– Ну… в станционном здании?

– А там еще грязнее, – добавил я.

Антонов круто развернулся и через несколько широких шагов оказался у входа. Скрипнула дверь, комфронта покачнулся от густой смеси запахов табачного дыма, пота, оружейной смазки, портянок и прочих ароматов, присущих большому скоплению вооруженных мужчин

– Товарищ Богомолец! – у Антонова внезапно прорезался командный голос.

Толпа в зале притихла, из нее вывинтился давешний матрос – ходячая выставка вооружений. Он уже успел надеть кожанку, но выпустил воротник-гюйс поверх пулеметных лент крест-накрест, заменявших ему портупею. Помимо двух гранат на поясе, он заткнул туда же наган и браунинг, слева болталась шашка в серебре, а за спиной – драгунская винтовка. Не хватало только кавказского кинжала.

– Распорядитесь привести здание в порядок!

У матроса в глазах мелькнуло непонимание: зачем, хорошо же сидели?

– Вы же на флоте служили, на кораблях? – дернуло меня вылезти.

– А как же, – приосанился Богомолец, звякнув железом.

Еще бы, настоящий мореман, чайки на грудь срали, не чета всяким.

– Так у вас на кораблях, небось, чистоту блюли?

Он перекосился и сквозь зубы выдавил:

– Блюли, а как же. Чуть что не так – драконы сразу в глаз или скулу своротят.

– Ну так что мешает навести чистоту?

– Не за тем мы за свободу бились, чтобы старые порядки соблюдать! – гордо отшил матрос и оглянулся, поддерживают ли его свои.

– Ну так-то да, у нас свобода. Каждый волен вшей нахватать или дристать непрерывно, а вот если из-за одного такого свободного другие заболеют, то это уже свинство, а не свобода.

– Товарищ Богомолец, прекратите препирательства! – повысил голос Антонов. – Товарищ Махно дельное замечание сделал, невозможно в такой грязи находится. Распорядитесь убраться.

– Есть, – неохотно отмахнул рукой матрос и скрылся в толпе.

– Кто он такой? – слегка придержал я Артема.

– Чекист.

Оп-пачки. По всем прикидкам – рановато. День Чекиста праздновали 20 декабря, в честь декрета о создании, на момент которого в ЧеКа насчитывалось то ли пять, то ли шесть человек, включая Дзержинского. Неужели за два месяца успели развернуть структуру вплоть до фронтовых отделов? Или товарищ Богомолец единичный эмиссар на особо важном направлении? Нет, не похоже, слишком он для такого поста расхристан. Скорее ожидал бы тут встретить уполномоченного вроде Петерса или Кедрова, из старых большевиков.

Ну что же, неприятность эту мы переживем. Тем более Голик и Задов вернулись сияющие, а Лютый так вообще привел двух ребят-технарей, подписавшихся к нам в автоотряд.

Уж не знаю, совещание помогло или дело само к тому шло, но буквально через пару-тройку дней в Новочеркасске, убедившись в бессмысленности сопротивления, застрелился атаман Каледин. Отряды добровольцев во главе с Корниловым двинулись в поход с Дона на Кубань, где в Екатеринодаре провозгласила независимость Кубанская республика.

Поветрие создания новых протогосударств охватывало юг России – каждый день, как грибы после летнего дождя, вылуплялись Донская республика, Кубанская советская, Доно-Кавказский союз, Черноморская советская, Ставропольская и так далее.

Красные заняли Новочеркасск с Ростовом и немедленно занялись террором – да, успели развернуть ЧеКа. Во всяком случае, в малоприятных известиях оттуда про расстрелы «буржуев и офицеров» несколько раз повторялось слово «чекисты».

Телеграмму Артему на эту тему я, конечно, отбил – нехрен себе на ровном месте проблемы создавать! Большинство так называемой «контры» принадлежит к болоту, которое будет жить при любой власти, разве что бухтеть побольше, так незачем их толкать в объятия тех, кто с оружием в руках ушел на Кубань и в Сальские степи.

Эффекта я никакого не ожидал, Сергеев мне отстучал, что я не понимаю логику классовой борьбы, что вообще вместо рыхлых и слишком демократических советов надо передавать власть решительным и беспощадным ревкомам (самоназначенным или назначенным сверху, ага), но – капля камень точит.

К общему беспорядку и неразберихе добавилось введение в Советской России григорианского календаря, теперь всякий раз при виде даты приходилось ломать голову – по новому или по старому стилю? Крестьянство в массе забило на такие изыски и вернулось к отсчету времени по церковным праздникам.

А потом Германия, задолбанная проволочками на переговорах в Бресте, начала наступление, заняла Двинск и Нарву. Совнарком бабахнул декрет «Социалистическое отечество в опасности», но через день-два телеграфировал согласие на все условия немцев и принялся паковать чемоданы.

Для нас же важнее оказались другие события – в конце февраля на номинальную территорию УНР вошли войска Австро-Венгрии.

Шли дроздовцы твердым шагом

Март 1918, Екатеринослав

Хреновее всего, что мы не успевали с всеобщим военным обучением, даже при такой куцей программе, которую получилось слепить. Ну что мы могли дать нашим ополченцам? Основы стрелкового дела, устройство винтовки и уход за ней, действия взвода в бою, охранение и разведка, рытье окопов да совсем немножко медпомощи. И не потому, что часов на нее пожалели, а просто нет ни методик, ни преподавателей – у врачей и фельдшеров в уезде своих забот хватает, чтобы еще сотни тугодумов обучать. К тому же, весна, а значит, начало сезона сельхозработ, ополчению не до учебы, запланированные два часа в день выдерживать удавалось еле-еле. Эх, еще бы месяц-другой, да кто их нам даст?

Уж точно не австрияки, даже при их неспешном продвижении. С запада каждый день приходили сведения об оккупации городов: сперва Луцк и Ровно, затем Каменец-Подольский и Хотин, Волынь и Подолия… Большевики отступали без боя, не рискуя потрепать даже слабые силы УНР, шедшие на пол-перехода впереди немцев.

Петлюра во главе сечевых стрельцов и гайдамаков свободно занял в Киев и даже провел парад, после чего до Киева добрались немцы и правительство УНР. Вот тут-то Петлюру с большим скандалом отправили в отставку – нехрен поперед батьки, то есть немцев, в пекло лезть.

Мы же лихорадочно готовили съезд в Екатеринославе.

Мой поезд совершил несколько рейсов, в итоге путейцы, махнув рукой, давали нам зеленую улицу – лишь бы убрались побыстрей. Пятьсот человек разместили в ангаре «Центрального скэтинг-ринка» – мы справедливо предположили, что нынешней зимой горожанам не до катаний на роликовых коньках, а нам удобно, Зимний театр всего в ста метрах.

Он совсем не походил на на то величественное сооружение, в которое нас водили еще в школе – никаких портиков, колоннад, статуй муз над входом, обычный такой дом с потускневшей штукатуркой, украшенный волнистым фронтончиком и широким балконом над входом. Вот зачем театру балкон над входом, чтобы Ленин с него выступал? Так он уже на балконе особняка Кшесинской отметился, хватит.

Для начала назначенный комендантом здания Белаш обошел его кругом, проверил все входы-выходы, часть запер, у остальных выставил посты. Прямо у входа притулились специально привезенные два автомобиля с установленными в них пулеметами Максима – пусть видят, что все серьезно. Опять же, мы рассчитывали, что сможем на авто, как на живца, наловить нужных нам водителей и механиков, о чем прямо на борта повесили объявления.

А дальше пошла привычная, много раз проделанная работа по организации профсоюзных, избирательных или партийных собраний. Разгрузили напечатанные Гашеком листовки, плакаты, натянули вдоль балкона транспарант…

Примчалась Татьяна, от родителей. Видимо, бывших – я никогда не видел ее в таком раздражении, она просто кипела от злости и выплеснула ее в работу мандатной комиссии. На нее и так засматривались, а уж в специальном прикиде, который я попросил ее надеть хохмы ради… Сапожки, юбка, кожанка и красная косынка! Отныне мы – законодатели революционной моды.

– Товарищи! Регистрация по партийным спискам, подходите к столу, над которым написана первая буква вашей фамилии!

Делегаты, сжимая в руках направления, выстраивались в очереди, разгороженные столбиками с канатами.

– Да не Кренов я, а Хренов! – возмущался седоусый рабочий, потрясая мандатом.

– Обратитесь к председателю комиссии, она исправит!

– Девонька… – робея от Татьяниного сурового вида протягивал он бумажку. – Хреновы мы…

– Вот, пожалуйста, – выдавала она новый документ.

Тысячу с хвостиком человек зарегистрировали всего за три часа, к полному удивлению Артема. Ефим Михайлов, пролетарий с роскошными усами, памятный мне по первому съезду в Киеве, не отходил от Татьяны и все строчил в записную книжку – фиксировал наши методы.

Всем раздавали листовки, а с лидерами «идейно близких» вели кулуарные разговоры, язык намозолил – мама не горюй. Расклад получался любопытный: три с половиной сотни большевиков, около сотни наших, триста восемьдесят левых эсеров, а еще максималисты, делегаты от УСДРП (той самой, в которой состояли Винниченко и Петлюра) и члены партий поменьше.

Все по заведенному порядку – утвердили комиссии, президиум и вперед, первое заседание. За установленную на сцене трибунку встал довольно пожилой на общем фоне деятель в светло-сером костюме и с интеллигентской козлиной бородкой. Вот только в его докладе «О текущем и политическом моменте» никакой интеллигентности, а все больше решительность, беспощадность и безжалостное подавление буржуазии.

Набитый битком зал внимательно слушал и разражался одобрительными возгласами.

– Мы считаем необходимым поддержать Совнарком РСФСР и заключенный им Брестский мир…

– Долой! – заорали на задних рядах.

– Продали немцу!

Больше половины делегатов свистели и топали ногами, окончание доклада потонуло в гуле.

– Товарищи! – дождавшись, когда председательствующий Артем успокоит зал, я выбрался на трибуну. – Меня просили рассказать вам о Приазовской республике…

– Долой! – раздалось со стороны большевистской фракции, но их зашикали.

– Почему мы за Приазовскую республику? В текущих условиях у нас нет сил выбить с Правобережной Украины немцев и австрийцев, это раз.

– Верно, все наши отряды разогнали!

– В случае вхождения автономией в состав РСФСР мы должны будем признать условия Брестского мира, это два.

– Долой соглашателей! – заголосили левые эсеры, но их, в свою очередь, заткнули большевики.

– Декларация независимости позволит нам хоть немного затормозить продвижение Центральных держав, подготовиться к обороне, а в крайнем случае – эвакуировать запасы.

Ох, как я выкладывался, как вколачивал тезисы, как пускал в ход все ораторские приемчики, понемногу перетягивая зал на свою сторону. Почуяв перелом, свернул выступление и с ходу предложил проголосовать за объявление независимости Приазовской республики. В президиуме растерялись, а я зачитал подготовленную декларацию и… ее утвердили!

Причем набрала она больше семисот голосов, то есть за нее выступила и часть большевики!

А вот дальше я лопухнулся.

Все как по маслу, возгордился, что так ловко применил простенькие технологии, возрадовался, что за независимость крепкое большинство, и чтобы его запал не угас, выдал проект следующей резолюции в надежде, что она проскочит по инерции.

– Товарищи! В последнее время мы наблюдаем, что произвольные реквизиции, контрибуции и взятие заложников в их обеспечение ведут к падению дисциплины в революционных отрядах!

В президиуме встрепенулся Ефим Михайлов, исполнявший обязанности председателя ЦИК:

– Верно! Очень верно!

Но его голос остался гласом вопиющего в пустыне, по залу прокатился недовольный рокот. Мне бы остановиться и свернуть выступление, так нет же, пер буром, на волне успеха:

– Пришлый элемент постоянными налетами и грабежами терроризирует население, отталкивают его от нас!

– Долой! – завопил матросик в левом углу зала.

– Хуже, что все это безобразие сопровождается безсудными расправами, по решению даже не командиров отрядов, а рядовых красногвардейцев! Это превращает наши силы в расхлябанные банды, лишает нас поддержки населения!

Постановление об укреплении революционного (а какого же еще?) порядка, борьбе с грабежами и прекращению расстрелов провалилось с треском и грохотом, под обвинения в клевете. За него проголосовало всего человек двести – кроме сотни наших нашлось еще столько же сторонников гуманной политики. Малость успокоившись, я решил, что это неплохо на фоне массовой жажды крови.

Классовая ненависть, ити ее. Буржуи, в списки которых попадали не только предприниматели или торговцы, но и профессура, специалисты городского хозяйства, инженеры и так далее – враг вековечный, смертельный. Ненависть в непредставимых для XXI века масштабах – только под корень и никак иначе!

Читал ведь про это в учебниках, мемуарах и монографиях, а вот когда живьем столкнулся – растерялся и ошибся.

Ну хоть республику утвердили, и то хлеб.

Тем более, все печати у нас, Моня Нахамкес не даст соврать. Они пригодились почти сразу – съезд направил делегацию в Петроград Совнаркому (если он еще не переехал в Москву) для «подписания договора о взаимном признании, взаимодействии и союзе», а также ноту германскому командованию – мы не РСФСР, мы не УНР, левый берег наш.

В перерыве ее набросали от руки на клочке бумаги и чуть было не отправили в таком виде, но я прямо взвыл:

– Артем, вы в своем уме? Нам-то без разницы, но подумайте, как это воспримут немцы!

Посланный за хорошей бумагой Лютый приволок роскошную, под пергамент, с водяными знаками. Татьяна тут же набила текст на «ундервуде» или «ремингтоне», мы шлепнули печать и засургучили в такой же солидный конверт с надписью «Германскому командованию от Народного секретариата Приазовской республики».

А с Артемом мы еще раз поцапались, когда он начал мне сердито выговаривать:

– «Приазовская» это мелкобуржуазно, мы должны называться «Украинской».

– Да какая разница?

– А такая, что мы должны демонстрировать уважение украинскому народу!

– Так тут не только украинцы живут. Вон, немцы, евреи, болгары, греки, кого только нет!

– Российская империя угнетала именно украинцев! И мы должны показать уважение!

– Чудное говоришь, Артем. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот – вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским!

– Они на русском писали!

– Как будто что-то плохое! И вообще, кончай спорить, расхождения наши чисто тактические.

Я попытался свернуть разговор на давно обещанные луганские патроны, но хрен там, Артем уклонился. Ладно-ладно, война придет – хлебушка попросишь!

Словно в насмешку меня на заключительном заседании произвели в командармы: силы гуляй-польского района объявили «3-й Революционной (а как же) армией Приазовской республики». Таких армий наплодили целых пять штук, но каждая от трех до пяти тысяч человек, та же самая мешанина из красногвардейцев, моряков, солдат и казаков, что и раньше. Никаких тебе полков, дивизий, даже нормальных батальонов нет, не говоря уж о тыловом снабжении и всем прочем, что положено иметь приличным вооруженным силам. Ей-богу, у нас, у анархистов, и то лучше организовано.

Этим опытом, особенно в части закладки подпольной и повстанческой структуры на случай более чем вероятной оккупации (нота, может, притормозит немцев, но их точно не остановит – хлеб же!) я попытался поделиться с Артемом и другими товарищами, но напоролся на снисходительное:

– Не учи ученого.