Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Интернационал, Бакунин и Маркс

Октябрь 1917, Гуляй-Поле и окрестности

– Здрасьте-подвиньтесь!

– Что так неласково, Нестор?

– Заждались, к нам-де в гости обещался, а собрался аж через три месяца.

– Так революция же, дел много.

– Ой, все такие занятые, что пары дней не нашлось! Небось, в большие начальники назначили?

Сергеев наклонил голову и подозрительно уставился на меня:

– Откуда знаешь?

Я только плечами пожал – не вываливать же, что Артем выйдет в известные люди, а в 1921 году погибнет. Но все оказалось проще: у большевиков прошел съезд, объединительный и августовский. Но поскольку одновременно состоялся объединительный и августовский съезд меньшевиков, то, чтобы их не перепутать, большевики решили свой пронумеровать шестым. Вот товарища Сергеева на VI-м съезде избрали в ЦК. Серьезная, кстати говоря, должность – это в годы застоя ЦК КПСС раздулся до сотен членов и кандидатов, а тут всего-то человек двадцать или тридцать.

– Скажи лучше, с чем приехал.

– Как ты приглашал – на Крестьянский союз посмотреть.

Ага, и наверняка попытаться прибрать его к рукам.

– Это завтра с утра, мы только съезд Советов закончили, жаль, что не успел.

И еще хрен знает сколько времени я рассказывал Артему о съезде, пока не заснул сидя. Сергеев меня разбудил, и мы почли за лучшее отправиться ночевать, а разговоры разговаривать завтра, в дороге.

Поднявшись и наскоро перекусив, первым делом отправились в столярку и оттуда в литейку, знакомиться с настроениями пролетариев.

– Большевистская ячейка есть у вас?

– Не треба, – прогудел кстати подвернувшийся Вертельник, – чай, не Путиловский завод.

Сергеев с интересом взглянул на Борю, а тот значительно ухмылялся – мол, плавали-знаем, работал на Путиловском. А на вопрос «почему» ответил, что свобода важнее партийной дисциплины, Артем аж крякнул. Примерно в том же духе отвечали и деревообделочники, и мельники, и другие рабочие, не говоря уж о крестьянах из союза и Совета. Чтобы не создавать впечатления, что такое только тут, в Гуляй-Поле, повез гостя в Хвалибоговку, Мирополь и Гайчур.

На автомобиле, с понтом, надо же пыли побольше в глаза пустить! Тем более водитель застоялся и все ныл, когда же ему будет работа. Но пока поездок не было, он «фиат» весь чуть ли не по винтику перебрал, а Сидор успел обернуться аж до Мелитополя, где на военных складах выторговал две железные бочки с горючим.

– Откуда такая роскошь? – Артем два раза обошел вокруг «Фиата» и даже залез под капот, с высокомерного одобрения водителя.

– Не роскошь, а средство передвижения! Временное правительство поделилось.

– Это как? Ой, черт… – от удивления Артем треснулся о крышку капота и с шипением тер затылок.

– Реквизировал у военного комиссара. Мне-то по всему уезду и далее кататься, а он только по городу ездил.

– И баб возил, – тихо, но явственно проворчал под нос водитель, – на пьянки.

Интересно, а дошла ли цивилизация в Александровске до танцев при луне в голом виде?

Мы же ударили автопробегом по бездорожью и контрреволюции.

Водитель дергал рычаги и крутил руль, движок на степной дороге урчал не слишком громко, и Сергеев предпочел выяснить мои взгляды на будущее. Ну я и вывалил известное наверняка – Временных непременно и в ближайшее время свалят.

– И кто же?

– Да кто угодно, сам видишь, невладелые они, ни черта толком наладить не могут.

– У Корнилова не вышло.

– Так он не последний, еще какой новый сыщется. Петросовет опять же, мало ли желающих. Да только власть дело такое, взять легко, удержать трудно, боюсь, каждый одеяло в свою сторону потащит.

И никаких возможностей предотвратить грядущий кавардак, когда на каждом полустанке образуется собственная независимая и крайне самостоятельная республика, пока нет. Чего только не повылезало – литовская Тариба, молдавский Сфатул Церий, донское правительство, казахская Алаш-Орда, политцентры, ревкомы и прочие комучи десятками, не считая поляков, дашнаков, сайгаков и финнов с мусаватистами.

– Что, и Центральная рада?

– Эти в первую очередь!

Артем недоверчиво покрутил головой – и в самом деле, пока еще трудно поверить, что властью станут некие самоназначенные люди, хотя процесс, как говорил один неприятный хрен, уже пошел.

– Ты, Нестор, преувеличиваешь. Там сплошь говоруны, они никого не представляют!

– Ну так уж и никого! А Петросовет что, лучше?

– В Совете-то, по крайней мере, реальные депутаты от трудящихся! А за Центральной Радой процентов десять, не больше, национальная интеллигенция и примкнувшие.

Да, сильно на него повлияла жизнь в англосаксонском обществе, обставленном со всех сторон законами. Я горько усмехнулся.

– Да посмотри сам, – разгорячился Сергеев, – собрались незнамо кто, объявили себя «Радой», депутатов отправляли кружки численностью восемь-девять человек! К тому же лидеры то ли присвоили, то ли получили «по доверенности» по десять-пятнадцать голосов отсутствующих! Они же никого не представляют!

Ну да. Центральная Рада образовалась даже без подобия выборов – на некоем собрании, которых после Февральской революции проходило множество, объявили о создании «общественного комитета», а потом явочным порядком переименовали его в Центральную Раду и назначили органом власти. Причем в ее состав попадали случайно командированные в Киев военные, представители украинских клубов вне зависимости от численности членов, деятели «Просвиты», а в довершение всего считалось, что лидеры Рады имеют полтора-два десятка голосов каждый «по доверенности». Очень похоже на историю с исключением Бакунина из Интернационала.

Я покосился на Артема, несколько секунд соображал, стоит ли вываливать вертевшееся на языке, но решил рискнуть – в конце концов, это своего рода проверка.

– Ну да, как Генеральный совет Первого Интернационала, Бакунин об этом писал.

Наезд на Маркса с Энгельсом товарищ большевик пережил без истерик, только насупился и недружелюбно пробурчал:

– Твоего Бакунина из Интернационала выперли.

Я невежливо заржал:

– Ага, выперли. А знаешь, как?

Две трети секций Международного товарищества рабочих – так назывался Первый Интернационал – следовали антиавторитарным идеям Бакунина и французского анархиста Прудона. И голосовали соответственно, даже в Германии против марксистов активно выступали лассальянцы. А вот Маркса с Энгельсом, сторонников «партийной дисциплины» и казарменного коммунизма, это не устраивало, зато они получили большинство в Генеральном совете, на тот момент чисто техническом органе.

А дальше хитрован Энгельс сообразил: раз в уставе записано «одна секция – один голос», то нужно наплодить побольше подконтрольных секций! И пошло-поехало: рядом с многотысячной Юрской федерацией возникает Бернская секция из двадцати человек, рядом с громадной Мадридской – малюсенькая Новая мадридская, которой для гарантии поставили рулить Лафарга, зятя Маркса. Ну и еще некоторые аппаратные штучки, например, Маркс пригласил на конгресс всех своих друзей и заставил немецкие секции избрать их делегатами.

В результате сходняка 1871 года в Гааге года «авторитаристы» получили большинство в Генеральном совете – кто контролирует выборы, тот контролирует состав выборного органа, 146%, вот это вот все. После чего Генсовет элегантным движением и вопреки уставу преобразовал себя из технического в управляющий и руководящий орган Интернационала. Бакунин, за которым шло большинство членов, протестовал, но его исключили по формальному поводу. Самые многочисленные секции (испанская, швейцарская, итальянская, бельгийская, голландская, британская, французская) ушли вслед за ним, но Генеральный совет подал это как «исключение», оставшись рулить лояльным меньшинством. Так что фишка с наименованием меньшей части партии «большевиками» отнюдь не Лениным придумана. Только у Маркса с Энгельсом не вышло проект вытянуть, Интернационал после раскола потрепыхался еще годика два-три и развалился окончательно.

Пока я все это выдавал, Сергеев все шире и шире открывал глаза, невзирая на дорожную пыль столбом и отсутствие очков. Понятное дело, социал-демократы излагали эту историю совсем иначе, а о многих деталях попросту умалчивали, если не перевирали в духе «Бакунин гад и раскольник, от Маркса и Энгельса сияние исходит».

– Но откуда…

– Люди все знают, Федор. И все помнят. Не надо думать, что они слепые. А нелепая грызня между «анархистами» и «коммунистами» на руку только буржуазии.

Артем замолк и разглядывал проносившиеся мимо обочины и недалекий берег Гайчура – водитель разогнался километров до сорока, не меньше, и сосредоточенно держался за руль. Я тоже помалкивал, хотя мог бы добить гостя, например, обвинениями в плагиате «Манифеста Коммунистической партии», в который молодые Маркс с Энгельсом натащили немало общих мест из воззрений тогдашних радикальных демократов, порой переписывая фразы целиком. Широко распространенная забава в те годы – написание манифестов, кто только не отметился…

– Это неважно! – наконец разродился итогами своих раздумий Сергеев. – Маркс и Энгельс проложили самую нужную для пролетариата дорогу!

Ну хоть так, мог бы и в драку полезть.

– Ладно, на чем мы остановились? На Центральной Раде? Так я повторю тебе, Нестор – нет у них общественного мандата, чтобы власть взять.

– Да никого это не будет волновать! Царя скинули, что получили? Разброд и шатание, недовласть в лице временных. Их скинут – все пойдет вообще вразнос, у кого сила, того и власть будет!

– Ну и какая за ними сила?

– Пара корпусов как минимум.

Два великих ума, Керенский и Корнилов, в ходе «демократизации» армии придумали украинизировать 34-й и 6-й корпуса, заменив в них русских офицеров на украинских. В боях означенные соединения вроде не отличились, во всяком случае, я ничего такого не припоминал, однако, на подозрения наводила фамилия одного из корпусных командиров – Скоропадский. Уж больно хорошо к ней клеилась добавка «гетман», тем более, что его же недавно избрали атаманом «Вольного казачества», о котором я не преминул напомнить:

– Добавь к этому тысяч сорок-пятьдесят «вольных казаков». Вроде немного, но в него не принимают «враждебных к Украине». Догадайся, кого они поддержат?

Артем фыркнул.

«Фиат», словно передразнивая, подпрыгнул на кочке и фыркнул тоже. Тут уж не выдержал и фыркнул я.

Так, со смехом, и доехали до Хвалибоговки, которая отличалась от Гуляй-Поля разве что размером и названием – тот же Гайчур с вытащенными на берег лодчонками, те же хаты-мазанки, такие же длинные ометы пшеничной соломы, оставшейся после молотьбы.

Вывески лавок, крытые железом дома ближе к церкви, редкие прохожие – у всех полно дел, осень, горячее время на селе, только от самой окраины за нашим «фиатом» побежала, нарастая с каждой минутой, орава мальчишек, вопивших от радости и махавших руками куда сильнее, чем ветки яблонь и груш за палисадниками.

А уж когда мы выгрузились из авто… После первого же взгляда на наши рожи, ребятишки покатились со смеху, тыкали в нас пальцами и хватались за животы. С недоумением посмотрел на своих спутников и чуть не заржал сам: Артем ехал, пряча от пыли рот в поднятый воротник и его лицо поделилось пополам, пыльное сверху и чистое снизу. Еще веселей выглядел водитель, у которого чистыми остались подбородок под шарфом и «окуляры» вокруг глаз от очков. Полез к зеркальцу – я тоже красавец, левая щека, которую подпирал рукой, относительно чистая, правая вся в пыли.

Хорошо еще дождя не случилось, а то в машине без тента вообще бы незнамо как выглядели.

Два ведра воды и пятнадцать минут потребовались, чтобы привести себя в порядок, после чего Артем принялся, как заправский журналист, ловить селян и устраивать им опрос общественного мнения. И в Хвалибоговке, и в Мирополе, и в Гайчуре ему отвечали примерно одинаково – мы только-только получили землю и начали на ней работать, так что отвалите от нас все. Общее настроение резюмировал шебутной дедок, которого мы догнали, уже развернувшись в обратный путь:

– Чого хочимо? Та жити вильно и незалежно.

– А как же власть, правительство?

– Да чорт його батька знае, звидкиля воны взялыся! Нам воны не треба.

Авто трюхало обратно по прямой дороге, Артем переваривал полученные в Советах и от людей сведения, а я любовался степью – листья с редких деревьев уже вовсю облетали, и ничто не загораживало простора от края до края горизонта. Но придется, придется сажать лесополосы, тут без этого никак. А если еще прудов нарыть, как колонисты делают – вообще золотой край будет, живи да радуйся!

– И все-таки, крестьянство это мелкобуржуазная стихия, и здесь это слишком хорошо видно, – после долгой паузы Артем озвучил свои выводы. – Придется ее обуздывать.

– Крестьян слишком много, пупок развяжется.

– Ничего, мы будем строить заводы… – мечтательно протянул Артем.

– То есть, превращать крестьянина в рабочего, логично. Но как? Он же мечтал о земле, наконец-то ее получил, ты представляешь, как он в нее вцепится? Нет, бросить все и уйти в город смогут лишь единицы.

– Через организацию трудовых армий, как писал Маркс.

Оп-па, а не троцкистские ли идейки гуляют в голове товарища Сергеева? Или жизнь не успела как следует ткнуть его носом в расклады?

– Трудовые армии, товариш Артем, чушь собачья. И на надо вскидываться, Маркс европеец и писал о европейцах и для европейцев. Его принципы сами в крестьянской стране работать не будут, их можно продавить только через диктатуру…

– Именно так! Через диктатуру пролетариата!

– … и террор, иначе с массовым нежеланием идти в рабочие вам не совладать.

Водитель давно уже перестал греть уши – ну чего там интересного, в дебрях теории? – и не менее быстро погнал обратно. Хорошо, когда человек своим делом занят, а то когда прислушивался, все норовил на кочку или в ямку заехать. А так ровненько ведет, препятствия объезжает.

– Что поделать, товарищ Нестор, революция требует суровых решений.

Страшное дело идеалисты. Если жизнь не желает укладываться в их надуманные схемы – тем хуже для жизни. Натурально, «Фабрика складных кроватей имени товарища Прокруста». Вот какого хрена из вполне приличной экономической теории Маркса, которая работает аж в XXI веке (с изменениями и дополнениями, разумеется), потребовалось делать такую жесткую идеологию? Там ведь в «Манифесте», если вчитаться – страх и ужас.

А ведь Сергеев впечатления фанатика не производит – глаза умные, слюной не брызжет, но ведь пойдет «за партией». Однако капля и камень точит, и я продолжил свои инвективы:

– Скажи ты мне, суровый революционный товарищ, какая трудовому крестьянству разница, кто его давит? Что под буржуями и помещиками хреново, что под пролетариями, а?

Артем предпочел промолчать, тем более мы уже добрались до Гуляй-Поля, и принялся разглядывать дома, сараи и мелькавшие между ними огороды в глубине кварталов. А еще через пару минут водитель лихо затормозил на углу Великой и Пологской:

– Приехали, товарищ Махно!

Едва выбравшись из авто, мы обернулись на хлопок тяжелой двери: из гимназии, прижимая к груди стопку книг, вышел долговязый поп. Настоятель Крестовоздвиженской церкви сделал было шаг в нашу сторону, но увидел Артема и меня, нахмурился и заспешил от автомобиля, взбивая подолом рясы пыль.

– Это что, – махнул ему вслед рукой Сергеев, – закон божий преподает?

– Есть такое дело.

– А куда же смотрит революционный Совет? – съехидничал гость.

– У нас, товарищ Артем, свобода. Хотят люди в церковь ходить – хай их ходят. А если запрещать да закрывать, наплодим обиженных и просто врагов. Лучше так, понемногу, не запретами, а новой жизнью.

– Занятия для всех?

– Не, только для желающих.

– И много таких?

– Пятая часть от всех учащихся. Да и тех по большей части батьки с матерями заставляют.

– Добренький ты, товарищ Махно.

– Я не добренький, я энергоэкономный.

Бывший студент Императорского Высшего технического училища аж вытаращился – ну никак он не ожидал таких слов от человека, не закончившего даже школу.

– Это где ты таких слов набрался?

– Тюрьма и каторга, каторга и тюрьма. Чтобы не сойти с ума, нужно занятие, вот я и грыз науки.

Так-то да – в тюрьмах-то и библиотеки имелись, и образованные товарищи лекции читали, и самообразованием многие занимались. За девять лет не только гимназический курс одолеть можно, но даже университетский, многие после отсидки вполне приличный уровень имели, хоть и без дипломов.

– Что, и английский там выучил? – прищурился Артем.

– Right there indeed.

Но эту сказочку хорошо втюхивать тем, кто меня не знает, а вот приедет Петя Аршинов, с которым вместе сидели, что я ему отвечу? Припал к неизвестному источнику по пути из Москвы в Гуляй-Поле? Не смешно…

– Возвращаясь к нашим баранам, так скажу: нехрен самим себе создавать препятствия, чтобы потом их героически преодолевать. Если честный трудяга хочет в церкви молиться и попам за требы платить, хай его, мне это не мешает. А запретить – зря людей злобить.

Мы добрели до Совета, где оторвавшаяся от «ундервуда» Татьяна доложила, что Савва уехал в Пологи, товарищ Крат в пулеметной команде, а Лютый в школе актива.

Пока мы носились по уезду и разговаривали, чувство голода молчало, но стоило добраться до дому, как наши животы синхронно заурчали. Я полез в стол, где всегда хранил горбушку, но вскочила Татьяна:

– Ой, хлопцы вам поесть оставили!

Она вытащила из Саввиного закутка и водрузила на стол укутанный в тряпки чугунок.

Большая часть делегатов Совета и членов группы анархо-коммунистов ели по домам, но некоторые, вроде меня, Крата или Лютого, из-за постоянных разъездов не всегда могли себе такое позволить. Да и остальные тоже тратили много времени – Гуляй-Поле раскинулось вдоль Гайчура на добрых три версты, дойти до дому и обратно нужен час, а попутная телега или повозка не всегда появляется в нужное время. Лютый даже шутковал, что надо ездить на автомобиле – не только быстро, но и показывать, кто тут главный. Пришлось слегка дать по шее за неподобающие идеи, и найти по соседству с Советом жинку, чтобы готовила на всех. Уж чего-чего, еда у нас не пропадет – это Таня ела как птичка, а хлопцы наворачивали так, что за ушами трещало. Удивительно даже, что сумели не сожрать все до донышка.

В чугунке нам оставили борща – еще теплого, на свиной грудинке, такой густоты, что в него можно поставить ложку и она не упадет.

На столе появились две тарелки, маленький кувшинчик со сметаной и четверть краюхи ржаного хлеба. Еду мы поглотили с такой скоростью, что я не успел толком оценить вкус настоявшегося борща или пожалеть об отсутствии пампушек с чесноком.

Вытерев корочкой тарелку досуха, я привалился спиной к стене и вздохнул. Насытившийся Сергеев, тем не менее, решил продолжить нашу дискуссию:

– Ну ладно, попов разрешаешь. А что насчет самостийников, тоже разрешишь?

После еды хотелось распустить ремень и вздремнуть, но коли уж начал, так надо доводить дело до конца:

– А вот тут не путай, тут другой поворот!

– Ну-ка, ну-ка…

– Если бы они сидели в «Просвитах» и тому подобном – так на здоровье. Но ведь они не удержатся, полезут свои порядки устанавливать, и без драки не обойдется.

– А почему с ними драка, а с попами нет? – Сергеев устроился поудобнее.

– Может, и с попами придется. Это как народ решит, но кто-то их любит, кто-то нет, а в целом ровно.

– Погоди, погоди, Нестор, а если народ пойдет за самостийниками?

– Ну, значит мы плохо агитировали и плохо работали. Но ты же сам видел настроения и слышал, что дедок сказал, «черт батька знает, откуда они взялись на наши головы, не надо нам таких».

Еще час мы лениво спорили о национальном вопросе, причем Артем опирался на ленинские статьи. А я жалел, что у меня нет под рукой полного собрания сочинений, чтобы ткнуть товарища Сергеева в резкую перемену позиции Ленина, странным образом совпавшую с переездом в Австро-Венгрию. Раньше-то он за федерацию топил, а тут вдруг начал про создание отдельных от России национальных государств. Ох, неспроста это, неспроста.

Понятное дело, что в условиях революционного хаоса возможности удержать всех вместе не случилось, но зачем же процессу распада потакать? Причем ведь большевики все равно в итоге забрали Украину, но для умиротворения самостийников пришлось начать «украинизацию», которая большинству в хрен не вперлась.

За окном совсем стемнело, и только тут я заметил, что все это время Татьяна сидела тихой мышкой и слушала наши дебаты, глядя на меня восторженными глазами влюбленной в профессора студентки.

– Танечка, а вы что же так поздно?

– Ой, так товарища Сергеева устроить надо!

– Не надо, я тут прекрасно переночую! – отказался Артем, указывая на топчанчик, на котором любил сидеть Сидор.

– Точно? Наши могут и ночью нагрянуть, разбудят.

– Не впервой, идите.

– Ну, тогда мы по домам. Таня, давайте-ка я вас провожу!

Оставив Артема укладываться, я взял ее под ручку, и мы побрели по улочкам под светом звезд. И с каждым шагом Татьяна все сильней прижималась ко мне, а я, старый пень в молодом теле, млел от этого и не знал о чем говорить.

Но жила она недалеко, молчание долго не продлилось. Я довел ее до половинки хаты, в которой она жила вместе с Кузьменко, выпростал руку и уже открыл рот для прощания, как Татьяна выпалила:

– А хотите, я вас чаем напою?

– А как же Агафья, мы не помешаем?

– Нет ее, – пискнула испугавшаяся своей храбрости Татьяна, – в Александров уехала.

Чаем, значит. В годы моей молодости приглашали винду переустанавливать – знаем мы эти фокусы, но к чему кобениться, если я сам этого хочу?

– А напоите.

Мы даже не стали зажигать керосиновую лампу, а принялись раздевать друг друга, едва зашли в хату, задевая за стулья и скамейки, раскидывая пальто, френч, блузку и прочие тряпки по сторонам.

Роскошная по нынешним временам железная кровать взвизгнула пружинами, когда мы в обнимку почти упали на нее, а потом заскрипела часто и ритмично, под аккомпанемент криков и вздохов.

Наконец, Таня засопела, закинув ногу мне на живот, обняла и приткнулась теплой и мягкой грудью к боку. Я перебирал ее волосы и пропустил момент, когда она заснула.

А я чувствовал помеху, словно вокруг летал комарик и своим зудением мешал заснуть мне. И с каждой секундой эта помеха становилась все назойливей, стараясь полностью завладеть моим сознанием. Перед глазами поплыли картинки ФЦМН, меня словно звали бросить Гуляй-Поле и вернуться.

Наверное, доктора и академики выдернули бы меня обратно в XXI век, но я уткнулся носом в русые пряди. Слишком реальный, слишком близкий запах чистых женских волос перебил тянущую меня обратно помеху. И одновременно я понял, что это точно не иллюзия, все по настоящему – и эта девочка, доверчиво спящая на моем плече, и Гуляй-Поле, и революция, и друзья. Но также что это последний шанс уйти в прежнюю жизнь и надо выбирать либо-либо.

И я выбрал.

Здесь я молод и здоров, я многое могу поправить, а что насчет смерти – так помирать в обоих случаях, только там развалиной, а здесь героем!

Так что гори, мой век, синим пламенем, я остаюсь!