Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Мешочники и кот Матроскин

Январь 1918, Юзово

Юзово выглядело как многие другие станции от Киева до Лихой: очевидные и никем не скрытые следы осеннего погрома, когда эшелоны бегущих с фронта трясли начальников станций, угрожая расстрелом – дай паровоз! дай машиниста! дай угля! Или попросту рубили все дерево в округе на дрова для топок, не жалея ни аллей, ни зданий. Некоторые так и зияли пустыми окнами, ободранные до камня, без рам, дверей и косяков.

Второй поток, давший пик в октябре, унес из столиц на хлебный юг перепуганное «приличное общество» – чиновников, земцев, бывших военных, журналистов, деятелей различного рода комитетов и, разумеется, жулье и аферистов. К февралю беженцы эти еще встречались, но куда в меньшем числе.

Не водились в Юзово разве что непременные куркули, ждавшие поезда для обмена сала и хлеба на добротные «господские» вещи, на мануфактуру, часы, а порой и оружие. Не место тут для куркулей – рабочий и шахтерский город, сразу вставший за Советы.

На выставочном пути засвистел и затормозил красногвардейский эшелон из Харькова, поспевший к шапочному разбору. Приехавшие на нем сразу же, громыхая сапогами и винтовками, посыпались из вагонов и немедленно устроили митинг.

По всей станции Юзово толклось немало народу – холодно, а разбитые окна вокзала заколочены или заткнуты тряпками, внутри топят. У дверей даже торчал нахохленный часовой из шахтеров, с красной повязкой на рукаве. Мимо него несколько таких же красногвардейцев со злыми лицами проволокли, подталкивая прикладами, двух помятых типов. Один из них беззвучно плямкал разбитыми в кровь губами, второй, с застывшим ужасом в глазах, все порывался что-то сказать.

Когда мы подошли к дверям, типчиков уже уволокли за ближайший пакгауз, оттуда деловито грохнул залп.

Лютый притормозил и на всякий случай взялся за кобуру:

– Це шо, козакы?

– Да не, – усмехнулся красногвардеец, – так, двух воришек поймали.

– А что они украли, что их кончили? – оторопел я.

– Да не успели ничего.

– Круто у вас, жизнь ни в копейку не цените.

– А ты откуда такой взялся, сволочь всякую жалеть? – угрожающе двинулся ко мне часовой.

– Из тех ворот, откуда весь народ.

– З Гуляй-Поля мы, – встал перед часовым Лютый.

– Махновские?

– Беры выще, сам товарышу Махно! – Лютый решительно отодвинул с дороги шахтера. – Ходимо, Несторе!

В телеграфном пункте толклось как бы не больше народу, чем в залах – тут же штаб, тут всем надо сунуть нос. Настроения царили самые бодрые: вчера отстояли Юзово, завтра попрем на Ростов и Таганрог! Шахтеры, рабочие, матросы, солдаты курили, трепались и спорили.

– Где тут прямой провод? – гаркнул я, перекрывая общий шум.

– Здесь, товарищ Махно! – показал мне посыльный телеграфист. – Вон, аппарат Бодо.

«Махно, Махно, Махно» – прошелестело в слегка притихшем помещении. Н-да, в эдакой толпе вести секретные разговоры?

– Товарищи, кто тут из военного отдела Юзовского ревкома?

Вызвались трое, в том числе не замеченный мной поначалу Вуков.

– Вас прошу остаться, а остальных – освободить телеграф!

– Это что за… – начал один из матросов.

Но Вуков с товарищами, обрадовавшись поводу выпереть посторонних, заткнули его:

– Товарищи, на выход! У нас закрытое совещание! Военные вопросы, понимать надо!

Очень вовремя подоспел Задов, кое-как мы вытолкали всю ораву наружу.

Двое телеграфистов за стойкой у аппаратов облегченно вздохнули, первый застучал ключом.

Через несколько секунд из Бодо полез ответ, второй читал мне прямо с ленты:

– У аппарата народный секретарь промышленности Сергеев, народный секретарь по военным делам Шахрай находится с войсками в Полтаве.

– Здесь Махно, здравствуй, товарищ Артем! – отбил морзянкой телеграфист.

Так и пошло-поехало, стучал ключ, раскручивалась бумажная полоса с бобины, а мы обменивались сообщениями.

– Здравствуй, Нестор. В Киеве готово выступление рабочих, солдат, части гарнизона. Революционные армии продвигаются на Киев, пешими и на подводах, но мосты все взорваны войсками Рады, у Дарницы сосредоточены противником крупные силы. Мы страшно спешим на выручку выступлению. Народный секретариат считает необходимым оказать давление на Киев со всех сторон. Революционную армию Кудинского предполагалось направить через Кременчуг на Фастов, но ввиду серьезного положения на Дону эту армию командующий Муравьев послал к наркому Антонову. Сообщи, готов ли Гуляй-Польский район отправить пять-шесть тысяч человек на Киев.

Какая еще, к чертям собачьим, «революционная армия»? Кто такой Кудинский? Там же от силы несколько тысяч человек! Собравшись с мыслями, я продиктовал:

– В распоряжении Гуляй-Польского ревкома таких сил нет. Те, что есть, утомлены боем в Юзовке и не готовы действовать так далеко от района. При этом я считал и считаю выступление в Киеве бессмысленным, оно принесет только лишние жертвы. Предлагаю немедленно перенести выступление и бросить все силы на борьбу с Калединым. После нашего успеха есть возможность окончательно задавить контрреволюцию на Дону.

– У нас нет возможности связаться с комитетом в Киеве.

Телеграфист растянул обрывок ленты, чтобы не перекручивалась в спираль и выжидающе смотрел на меня. А я плюнул на политесы и жахнул:

– Начинать такие действия без связи авантюрно.

– Таковы указания Совнаркома из Петрограда.

– Проясни, товарищ Артем, какую власть ты представляешь.

Аппарат замер и только через минуту отбил:

– Не понял вопроса.

– РСФСР, Украинскую республику Советов или Приазовскую народную?

За спиной тихо запереговаривались юзовские, Задов зашептал в ухо Лютому, а потом подставил для ответа свое, пока телеграфист зачитывал:

– Украинская республика Советов есть автономия в составе России, товарищ Махно.

То есть все сворачивало на известную дорожку с известными граблями.

– По ранее изложенным тебе причинам считаю такое решение ошибкой. Приступаю к созданию Приазовской республики самостоятельно, на очередном съезде Советов в ближайшие дни.

– Не отходите от аппарата, принимаем экстренное сообщение.

В дверь сунулась взлохмаченная голова в сбитой на затылок бескозырке, но ревкомовские так дружно шикнули на нее, что она мгновенно исчезла. В возникшей паузе Вуков тронул меня за плечо:

– Товарищ Махно, поясни, что за республика и зачем?

Поглядывая на молчащий телеграф, я вкратце повторил свои аргументы:

– Как вы знаете, уже месяц как на фронте действует перемирие, в Брест-Литовске немцы ведут переговоры о мире, причем и с Совнаркомом, и с Центральной Радой. Рада сейчас в таком положении, что будет хвататься за каждую соломинку и наверняка подпишет мир с Германией и Австрией на условиях военной помощи.

Лица слушателей вытянулись, один Задов недобро прищурился:

– То есть сюда немчура придет?

– Точно, Лева. И нам при таких раскладах лучше быть независимой республикой, а не автономией, войти в состав России мы сможем при более благоприятной обстановке.

Не успели юзовцы переварить эдакий кульбит, как снова застрекотал самописец:

– Последние сведения от наступающего на Киев Муравьева неверны. В этих условиях требуется оказать поддержку колонне Саблина.

– Мы этим и занимаемся.

На Дону сейчас казаки воевать не рвутся, боевые действия ведут разрозненные отряды, красные нависли над Таганрогом, Ростовом и Новочеркасском и вскоре, как в моей истории, вышибут с Дона и Каледина, и Корнилова. Но вряд ли смогут при этом удержаться от репрессий…

– Совнарком Украинской республики Советов поручает тебе направление на Бердянск и Мариуполь. Впредь прошу действовать по указаниям из Харькова.

Однако…

Январь 1918, Гуляй-Поле

Пока мы там препирались, к собранному из тертых жизнью красноватых теплушек эшелону прицепили настоящий вагон первого класса – юзовские подогнали в качестве благодарности за вчерашний бой. В него тут же перенесли раненых, избавив товарные от тесноты, хлопцы повеселели и в разных концах состава заиграли гармошки. В голове, ближе к «штабному» вагончику, в котором успели заделать свежими досками старую дыру, наяривали частушки собственной выделки. С каждым днем увеличивалось число куплетов и они все шире расходились по губернии:

Мы врагов побили ловко,

Их встречали горячо

Из винтовки, трехдюймовки

И чего-нибудь еще!

Дай-ка мне, браток, махорки

Я скручу газетный лист.

Я отчаянный и зоркий,

А потому, что анархист!

В хвостовом, куда набились матросы, как обычно пиликало «Яблочко», только судя по переливам, трелям и переборам, гармонист там новый и классом куда выше.

Дыхнул-пыхнул паровоз и потащил нас в обратный путь, со скрипом осей, со стуком по стыкам, через бесконечные степи, укрытые снегом. В щели, как их ни затыкали, поддувал холодный ветер с запашком горелой смазки, а мимо проносились редкие деревья, задравшие вверх голые ветви. На одних – густо натыкано грачиных или вороньих гнезд, на других – ни единого, почему так?

Занимали меня и другие вопросы, попроще. На остановках и полустанках, даже когда поезд просто сбрасывал ход, а не тормозил до стопа, к вагонам бросались люди с чемоданами и узлами, норовя забраться внутрь или хотя бы на тормозные площадки.

В Очеретино, первой станции после Юзово, дверь нашей теплушки отъехала, и внутрь, не обращая внимания на наши вытаращенные глаза, мужик в солдатской шинели и картузе с треснувшим козырьком, подсадил бабу, перемотанную пуховым платком крест-накрест, а потом заскочил сам и тут же уселся на свой мешок.

От такого нахальства мы просто остолбенели и онемели. Мужик чиркнул спичкой, затянулся и выпустил густейший столб махорочного дыма, а его баба, наконец оторвалась от устройства сиденья, оглядела нас и взвякнула с перепугу. Тут-то и мужик остолбенел – на него недобро уставились три десятка людей, увешанных оружием.

– Так я це… як же… хто знав… – выдавил из себя мужик.

– А ну геть! – взревел Лютый и ухватил его за шиворот.

Поезд уже тронулся, но за несколько секунд, пока он едва двигался, наружу вылетели мужик, узел, мешок, баба…

– Вбылы! Заризалы! – заголосила она так пронзительно, что я метнулся к двери посмотреть, не упал кто под колеса.

Нет – мужик окарачь полз в сторону, а баба плюхнулась на зад да так и сидела, лишь увеличивая громкость своей сирены.

– Оце ж нахабство яке! – крякнул Лютый.

– Расслабились, товарищи! – вернулся я на место от двери. – У нас тяжелые времена впереди, дисциплину укреплять надо, а мы, наоборот, на самотек пускаем…

– Вагоны закрыть, особенно классный, часовых на все площадки, – скомандовал Вдовиченко, – кто сунется в окна-двери вышибать немедля и без жалости!

– Померзнут хлопцы на площадках-то, – возразил Белаш.

– Выдать по лишней шинели, менять почаще.

– Я зараз, – полез на крышу Лютый. – Пробигу всима вагонамы.

Так и поехали. Еще пару-тройку раз охрана сталкивала желающих прокатиться, но чем ближе к Гуляй-Полю, тем меньше было таких попыток и больше порядка. Максимум – сунулись сторговать патронов за хлеб, но тут же со словами «Выбач, Батьку, не вызналы» исчезли, будто и не было.

Савва встречал на станции, не утерпев сидеть и дожидаться в Гуляй-Поле:

– У Кыеви повстання проты Центральной Рады! И в Одеси також!

Черт, неужели тут большевики оказались круче, чем я помнил? Киев-то понятно, Январское восстание, герои Арсенала и все такое, а вот Одесса? Может, и в других городах одновременно началось?

Влетев в Совет и даже не обняв толком Татьяну, я схватил накопившиеся телеграммы. Нет, вроде все без отличий. Восстание только в Киеве, там вовсю развернулись бои, а красные части вовремя не успели, в Одессе – самодеятельность Румчерода. Так диковинно, по охватившей всю бывшую империю страсти к сокращениям, именовался ЦИК Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы.

Что выбивалось из ряда вон, это странная по замыслу и бестолковая по исполнению попытка Центральной Рады ухватить Крым, где друг у друга вовсю рвали власть татарские националисты и опиравшиеся на моряков Советы: одни захватывали городки и резали «красных», другие палили по городкам из корабельных орудий и высаживали десанты, после чего резали «белых». На этом фоне невнятный отряд украинских сил сунулся на полуостров, два дня бодался с красными и свалил. После чего воспрявшие духом красногвардейцы вышибли татарские отряды из Симферополя.

И пошло-поехало, красный террор в Крыму вовсе не в двадцатом году начался. А поскольку полуостров – вот он, рукой подать, от Гуляй-Поля до Таврической губернии тридцати километров нет, то новости оттуда шли постоянным потоком. И наши морячки, взбудораженные такими известиями, только и дожидались возвращения своих товарищей из Юзовки.

Не успел я раскидать самые срочные дела, как площадь перед Советом заполнила масса в черных бушлатах и бесках:

– Товарищ Махно! Выходь, погутарить надо!

Несмотря на холода, почти все матросы так и ходили в бескозырках и с распахнутым воротом, чтобы каждый проходящий мог увидеть тельняшку. А у некоторых еще и горло тельняшки опускалось до самой груди, выставляя напоказ синие татуировки с русалками, якорями, розами ветров и прочим, непонятным для сухопутов инвентарем.

Выделялся в увешанной оружием толпе разве что командир вольного батальона Полонский, щеголявший в кожанке из числа добытых на мелитопольских складах и во флотской офицерской фуражке без кокарды. Да еще десяток-другой гуляй-польских бойцов из числа шебутных, готовых примкнуть к любой заварухе.

Накинул кожушок, вышел на крыльцо:

– Чего шумим, товарищи?

– Нам братишки из Севастополя пишут, – протолкался вперед низкорослый полноватый морячок с кошачьей рожей, – штаб создали, для борьбы с контрреволюцией!

Из-за спины ему передали бумажку, и он зачитал:

– Во, резолюция! «Севастополь не остановится ни перед какими средствами для того, чтобы довести дело революции до победного конца».

Далее выяснилось, что для закупок продовольствия и выплаты жалования Крымский ревком постановил наложить на буржуазию контрибуцию в десять миллионов рублей. Кое у кого в глазах при озвученной сумме загорелись жадные огоньки – при всеобщем бардаке и нулевом учете немалая часть изъятого могла попасть в карманы изымателей. А уж как можно поживиться при взятии заложников, до чего ревком тоже додумался, и представить страшно.

У нас-то без малого классовый мир – гуляй-польские буржуи во главе с Кернером конвенцию блюдут, рабочим платят, мы со своей стороны контролируем и обеспечиваем порядок. Вот нахрена это ломать надо? Только потому, что некие ультрареволюционеры никак иначе не умеют? Нафиг-нафиг, сорваться в разгул и повальный грабеж можно за полсекунды, а что потом? Буржуями ведь не ограничатся, начнется «расширительное толкование» – директора гимназий, аптекари, врачи, лавочники и привет, лечиться не у кого, учиться негде, зато врагов полна коробочка, при случае сдадут с чистой совестью.

– Браток Лешка Мокроусов вообще сказал, что надо всю буржуазию кончать, не разбирая средств! – выперся на помощь котообразному мореман с квадратными плечами. – Даешь вахрамееву ночь!

Гул нарастал, братва заводилась от ненависти:

– Попили нашей крови! Хватит дураками ходить! Смерть буржуям!

Из двери Совета по одному вышли, становясь у меня за спиной, Савва, Лютый и… Татьяна.

– Ты куда? – прошептал я, скривив рот. – Иди обратно, мало ли что!

– Не уйду, у меня пистолет!

Эмансипация на марше, твою мать…

– Зараз Таранивськый з еврейською ротою пидийде, – тихонько буркнул Савва.

А раззадорившийся сверх всякой меры котообразный вдруг жахнул бескозырку оземь и попер на меня грудью:

– Арестовать и расстрелять всех скрытых агентов контрреволюции!

– Тыхо, тыхо, – прикрыли меня Савва и Сидор.

А мне при виде матроса почему-то пришел на ум его однофамилец кот Матроскин и решение сложилось само: я приставил ладонь козырьком ко лбу и принялся напряженно оглядывать улицу за улицей.

Морячки от такого понемногу затихли, только квадратный выкрикнул:

– Что высматриваешь, Нестор?

– Да вот что-то я кораблей никаких не вижу. И даже моря нет.

– Га-га-га! Скажешь тоже! Тут не Севастополь! Какое тебе, трахоме, море! – заржали и заголосили в толпе.

– Вот и я о том же, товарищи. Тут нихрена не Севастополь!

– И шо?

– А то, что буржуи здесь наши, и никому чужим резать их не позволим. У нас, товарищи, если вы еще не знаете, твердый революционный порядок, – зыркнул я на Евгена Полонского, который скромненько торчал в сторонке и отмалчивался.

Эсерик, мать его.

– Тем более в ближайшие дни состоится съезд Советов, вы можете направить туда делегатов. Если съезд проголосует за вашу резолюцию – так тому и быть.

– А если нет? – дернулся котообразный.

– На нет и суда нет, у нас власть Советов, как они решат, так и будет.

Со стороны Пологской улицы на площадь выходили бойцы еврейской роты, а с противоположной – подтянулся Паня Белочуб с артиллеристами. Морячки пошумели еще немного и угомонились.

– Товарищ Полонский, постройте отряд и разведите на занятия!

Евген дернулся, но откозырял и принялся командовать.

Еще больше, чем морячок, на довольного кота походил круглолицый Гашек, притащивший пачку плакатов к съезду:

– Всечно працуе, маем тискарню!

– Запустил?

– Ано, вчера.

– А что ж сразу не сказал?

– Хотел сконтроловать, чтоб наверняк.

– Добре, готовьтесь печатать листовки.

Текст я поручил Татьяне – объяснить, почему мы решили объявить район независимой республикой, а сам, по итогам попыток мешочников забраться в наш вагон, собрал не то Совет, не то штаб и сделал большой втык:

– Рада со дня на день подпишет мирный договор с Германией и Австрией, через месяц, много два, можем ждать здесь немецкие войска. А мы себя ведем, будто впереди сто лет мира!

Еще раз перешерстили подготовку к переходу в партизанское и подпольное состояние, на Голика и Крата упала обязанность раскинуть сеть ложных ухоронок – понятно, что все добытое мы сохранить не сумеем, но хотя бы часть надо попытаться.

Постановили нарастить часы занятий, а наиболее способных из хлопцев поставить учить «новобранцев», чтобы к часу «Ч» иметь как можно больше подготовленных бойцов. А с теми, кто готов уже сейчас, товарищи Вдовиченко и Белаш выступают на Бердянск, так сказать, родных проведать. Экспедиция не предполагала сопротивления, просто коли нас просили обеспечить фланг наступления на Каледина – будем обеспечивать. Тем более Артем обещал поделиться патронами из числа вывезенных из Луганска.

Вечером, с квадратной от забот и разговоров головой, я засел разбирать написанное Таней.

– Так… война и немцы… понятно… договор с УНР… военная помощь…

Все написано верно, в паре-тройке мест я бы написал иначе, но внутри грыз меня червячок сомнения – при общей правильности текста он очевидно не годился. А отупевшие за день мозги никак не улавливали, в чем проблема.

В конце концов, я взял лист, накинул кожух и вышел в темень, на крыльцо, чиркнул зажигалкой и принялся читать вслух. То ли морозный воздух, то ли обожженый от кривого фитилька палец, то ли звуки собственного голоса взбодрили, и уже к середине текста я понял:

– Таня! Все верно, да только написано слишком мягко, как для городской интеллигенции. А у нас мужики да работяги, им надо простыми словами, доходчиво. Чтобы каждый понял, даже малограмотный, и смог бы совсем неграмотному объяснить. Понятно?

Она угукнула, заправила выбившуюся темно-русую прядь и глянула серыми глазами прямо в душу:

– А ты не думал… что, если у нас будет ребенок?

Прямо как тогда, в Екатеринославе – поленом по башке, умеют женщины огорошить с налету с повороту, да так, что сидишь и ловишь ртом воздух:

– Ты беременна???

– Нет, просто спрашиваю.

Прикрыл глаза, выдохнул…

– Дети это прекрасно, но только через три, а лучше четыре года.

– Почему?

– Мы на пороге страшных лет, тяжелейших испытаний, не уверен, что выберемся живыми. Вот потом – сколько угодно.

– Не все так плохо, Нестор… В конце концов, мои родители не откажутся принять внуков…

– Если сами останутся живы, – не стал я сглаживать углы.

В ее глазах плеснул страх, я обнял и принялся гладить по голове:

– Не бойся. Я с тобой, вместе мы все осилим, все будет хорошо…

Съезд мы собрали быстро, принцип организации Советов весьма к этому располагает. Тут ведь нет избирательных кампаний, когда весь район голосует за не сильно известных личностей, тут все проще и одновременно сложней.

В селах, деревнях и колониях, где все друг друга знали, Советы выбирали на сходах. Там же при необходимости давали им наказы – что делать, а чего не делать. Дальше сельские Советы выбирали и направляли делегатов в Советы волостные, волостные – на съезд. То есть всеобщие равные непрямые выборы, оттого и быстро.

Пока делегаты съезжались, в Киеве все-таки восстание докатилось до уличных боев с применением броневиков. К концу месяца события понеслись вскачь, мы даже реагировать не успевали: Рада подавила выступление, но тут же на Киев навалились подошедшие отряды Муравьева и после артиллерийского обстрела заняли город. Румчерод объявил о создании Одесской советской республики и признании сразу двух Совнаркомов – РСФСР и УНРС. Одновременно отряд Вдовиченко и Белаша занял Бердянск и выступил на Мариуполь.

Съезд наш, выслушав все доклады, постановил Приазовскую республику создать. Если в Одессе можно, то почему нам нельзя? Заодно пригласил все заинтересованные города и веси присоединяться, объявил свободу агитации «для всех революционных партий», поддержал свободу торговли против предложения Крата и нескольких товарищей ввести безденежную систему. И под конец принял программу всеобщей военной подготовки, опередив Москву и Петроград на пару месяцев. Да еще в полностью добровольном формате – «дело чести каждого села подготовить полк».

Вне съезда, конспиративно, договаривались о явках, паролях, процедурах связи, готовили подложные документы. Все-таки последние месяцы, когда все шло в точности по моим словам, очень сильно поколебали позицию тех, кто считал такую политику перестраховкой. Я же долбил, что лучше перебдеть, чем недобдеть, и своего добился.

Тем более стоило делегатам разъехаться, как из Брест-Литовска грянуло известие о подписании УНР сепаратного мира с Центральными державами. То есть РСФСР еще переговаривалась, а Рада, только что утратившая Киев, все подписала.

Официально-то все замечательно: признание и уточнение границ, дипломатические отношения, возвращение пленных, торговля… Да только все в мире имеет свою цену, и я знал, что за покачнувшуюся легитимность Генеральный секретариат обязался заплатить стоящим на грани голода Австро-Венгрии и Германии сотнями миллионов яиц, десятками тысяч тонн скота в живом весе, сахаром и, главное, миллионом тонн зерна.

Которое предполагалось взять в том числе и с Приазовья, невзирая на то, что тут никакой власти Центральной Рады не было и в помине.