Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Как профукать съезд Советов

Декабрь 1917, Екатеринослав

Никогда раньше поленом по голове меня не били.

Во всяком случае, подумал именно о полене, когда в ухе грохнуло, голову ожгло, меня качнуло и я упал на руки хлопцам.

От испуга от собственного выстрела редкие волосы управляющего встали дыбом вокруг плеши, он судорожно попытался надавить на спуск еще раз, но Лютый, не теряя времени на вытаскивание револьвера, заехал ему сапожищем по яйцам.

Незадачливый стрелок выпучил глаза, тоненько айкнул, весь сжался, стиснув колени и прикрыв руками ушибленное, секунду постоял и рухнул, сухо треснув головой в перегородку.

В воздух взвилась вековая пыль, один из клерков чихнул.

– Батько, ты як??? – кинулся ко мне Лютый.

– Не стучите лысиной по паркету, – я приложил ладонь к уху, отнял ее и с недоумением разглядывал кровищу.

– Ну, сука, кинець тоби! – свирепо обернулся Сидор к жертве экспроприации.

Управляющий все так же айкал и слабо сучил ногами.

– Стой, Лютый! – с помощью ребят я поднялся на ноги и еще раз проверил голову. – Не трожь дурака, не бери грех на душу.

– Вин же тебе пораныв!

– Только кожа содрана да башка гудит, как самовар.

– А кровь?

– Забинтуем. Эй, хлопцы, отомрите, работаем!

И активы Азово-Донского банка сменили хозяев, а управляющий наблюдал за процессом, скрючившись на полу и не отнимая сцепленных рук от промежности.

До самого вечера, пока Артем переговаривался с Винниченко, мы грузили в эшелон экспроприированное, купленное, заказанное по всему городу, включая несколько гектографов, ротаторов и небольших печатных прессов.

– Все, закончили, – выдохнул Артем, вывалившись из вокзала на промерзший перрон.

– Мы тоже, – я поправил папаху так, чтобы она закрывала повязку на голове.

– Ты нужен в Киеве на съезде.

– Без меня вода не освятится?

– Иди ты! Просто нужен, понимаешь? Мы все силы собираем.

Задавать вопрос «Что я буду с этого иметь?» счел неуместным. И так понятно, что в ближайшие года два ничего, кроме головной боли, не получу. Если, разумеется, меня не пристрелят раньше.

Всю обратную дорогу сидели друг у друга на головах – надо бы еще где вагонов раздобыть, а то как загрузим добытое, так давка. Как в анекдоте «А кто же вам тогда на гармошке играл?»

В тесноте, конечно, не в обиде, но уж больно ядреные запахи от смазанных дегтем и свирепой ваксой сапог. А уж если кто решит перемотать портянки – вообще сливай воду. Даже несмотря на то, что ее в паровоз наливать надо и на остановках можно хоть немного продышаться. Но делать опись добытого неудобно – и вагон трясет, и товарищи толкают.

Так что мы больше спорили, весь «штабной» вагон пересобачился, отпускать меня в Киев или нет, если в Екатеринославе такие ужасы творятся. Но кое-как договорились – все равно наших делегатов туда семь человек едет, пусть будет на одного больше, в группе затеряться легче. А ребята, если что, прикроют.

День ушел на перевозку со станции и складирование, на выселение остатков Гуляй-Польского коммерческого банка и загрузку его подвалов, а также на определение порядка охраны и назначение караулов, за которые решительно взялся Дундич. А Крат, сведя воедино все описи, уставился на меня широко открытыми глазами и едва шевельнул губами:

– Бронепоезд нужен.

– Чего-о-о?

– Бронепоезд, – стряхнул оцепенение Крат. – Столько денег, никак без хорошей охраны нельзя.

– Да где же я тебе его возьму?

– В Киеве присмотрись.

– Да что там, бронепоезда на базаре продаются, что ли?

– Может, и на базаре. Ты голова, Нестор, вот и думай.

День спустя десять человек дожидались поезда на Чаплино – семь делегатов, включая Вертельника и Леву Шнайдера, командированный в Киев якобы за деталями водитель «фиата», Сидор Лютый и невзрачный солдатик в папахе, куцой шинели без погон и стоптанных сапогах.

Тщательно подобранный внешний вид дополняли моя забинтованная голова и врачебно-отпускное свидетельство.

За спиной остались регулярные поездки по волости, которые приняли на себя Крат и Савва – и за военной подготовкой присмотреть, и за товариществами. Поместья-то экспроприировали в расчете на работу общими силами, но в некоторых проявилась неприятная тенденция растаскивать панское имущество по норкам и забивать на совместный труд. Вот и приходилось непрерывно держать руку на пульсе, да еще не спускать глаз с кулачья.

Вполне многочисленные аватары Софрона Глуха и Луки Гречаного засели на хуторах, в тщательно побеленных хатах, щеголявших не плетнями, а дощатыми заборами. К себе куркули никого не пускали, но каждый раз, явившись в Совет, ныли и нудели. От всех повинностей отбояривались скудностью и запустением, чуть ли не тыча в нос латанными опорками и заштопанной одеждой, но душок самогона, их сытые жеребцы и ухоженные повозки-тавричанки говорили совсем обратное. Несколько утешало, что молодая поросль глухов и гречаных, хоть и франтила напропалую шелковыми рубахами, картузами с лаковыми козырьками, сияющими сапогами в зеркально блестящих калошах, но все больше и больше втягивалась в наши дела. Как ни крути, а когда все сверстники заняты военным обучением, читают умственные книжки и другими делами сообща занимаются, это куда интереснее, чем слушать бубнеж очередного Луки Карпыча или Софрона Мосиеча.

Но я все больше утверждался в мысли, что пора делать Культпросвет, реально существовавший при штабе Махно. Не одними же гулянками с выпивкой развлекаться, а синематографов на всю волость две штуки. Только на кого эту задачу вешать, пока неясно: у тех, кто может потянуть, вроде Белаша или Шнайдера, уровень культуры и образования слабоват, плюс своих дел навалом. А тех, кто подходит по уровню, как Татьяна или Агаша Кузьменко, хлопцы пока не очень воспринимают.

В Часовой пристроились в вагон 3-го класса, и я наладился поспать, но тут Вертельник некстати дочитал книжку, которую он мусолил уже целый месяц – сочинение профессора Градовского о местном самоуправлении в Европе и России. Боря некоторое время хмурил лоб, разглядывая облупившуюся краску на дощатых перегородках, а потом повернулся ко мне:

– Есть вопрос, Нестор.

Я обреченно кивнул.

– Вот были выборы в Учредилку, чего мы не участвовали?

Ого, какие глубины интересуют! Остальные, кстати, тоже подтянулись и смотрели на меня с любопытством.

– Мы, Боря, анархисты, потому власть, которая присвоила себе право распоряжаться нашей жизнью и смертью, не любим, так?

– Так.

– В особенности не любим что она состоит из совсем неизвестных нам людей.

– Так в Учредилку мы выбирали известных кандидатов! – влез Шнейдер.

– И кого?

– Так этого, кооператора, как его, Сторубеля, во!

– Это по списку «Селянской спилки». А по большевицкому Ворошилова и Петровского, – добавил Вертельник.

– Ну хорошо, предположим, всех троих мы знаем с детства, – от моих слов ребята ухмыльнулись, – работали вместе, по тюрьмам сидели и так далее. А сколько всего членов в Учредительном собрании?

Вертельник взлохматил затылок:

– Восемьсот, кажись.

– Ага, и скажи мне, Лева, сколько из них тебе лично известны?

– Ну… Чернов, Спиридонова, Гоц… а, Керенский еще!

Ребята снова заулыбались – баечка о бегстве председателя Временного правительства в женском платье уже ушла в народ.

– Грушевский… Авксентьев… а, Брешковская!.. Винниченко же… – напряженно вспоминали ребята.

– А! – обрадовался Шнейдер. – Абдуррахман-хан! Я в газете читал!

Грохнул взрыв смеха – ну где мы, а где неизвестный нам, судя по имени, туркестанец?

– Погодь, погодь, – заволновался Вертельник. – Карпенко же, Елисей!

– Тот, что у Кригера токарем работал? – вскинулся Лева.

– Ага, он потом в Юзовку уехал, конторщиком на рудник. Сестра мне его баяла, что он в Учредилку избирался!

С грехом пополам вспомнили еще пяток человек, по большей части эсеров.

– Ну вот, пусть, для ровного счета, мы слышали про двадцать депутатов и одного даже знаем лично, а все остальные вообще нам неизвестны, – распрощался я с надеждами поспать. – И вот получается, что эти чужие дяди и тети будут определять, как нам жить и что нам делать. Ладно еще Карпенко что-то про нас знает и может решать не наобум.

Хлопцы задумались, подсчитывая про себя, какую долю голосов составляют известные им люди.

– Основополагающий принцип демократии – «подчиняюсь только тем, кого избрал», но при таких выборах получается, что мы избрали ну пусть двадцатерых, но подчиняться должны восьмистам посторонним людям, о которых мы ни сном, ни духом. Более того, мы голосовали за списки партий, то есть не за наши насущные потребности, а за их партийные программы.

К нашим разговорам прислушивались в отсеках справа и слева, понемногу любопытные набились в проход и заполнили своими головами оба просвета между перегородками и третьими полками.

– Так выбирали ту, которая больше по душе! – влез рябой мужик со шрамом через висок. – Я вот за эсеров голосовал.

Ох, сейчас придется всему вагону теорию демократии объяснять. Но коли назвался груздем…

– И что, прямо все-все у них нравится?

– Ну, почти…

– Вот, и это сейчас, когда все партии стараются удовлетворить наши запросы. А чем дальше, чем крепче они засядут во власти, тем больше вырастет твое «почти». От тех же большевиков еще наплачемся, помяните мое слово.

Слушатели зашумели, в который раз обсуждая, какие партии правильные, а какие нет.

– А ну тихо! – гаркнул рябой. – Хай умный человек скажет.

Его, как ни странно, послушались.

– Еще скажу, что у эсеров список составляли до раскола на левых и правых, так что выбирали в основном правых.

– Подумаешь… – буркнули из-за спин.

– Тихо! – еще раз пригрозил рябой. – А что насчет Советов, как с ними?

Вот же любопытный какой, не дает по-быстрому закруглиться!

– Если без партийных списков, то годно.

– Это почему же? – прищурился рябой.

– Советы, дядя, устроены совсем иначе.

– Чойта? Точно так же выбирали!

– Так, да не так. Вот ты какой Совет выбирал?

– Дык в роте, – потер он рубец на виске.

– То есть всех, кого выбирали, ты знал?

– А как же! В одних окопах сидели, одних вшей кормили!

– Вот, то есть выбрали тех, кто все ваши беды и болячки знает досконально, – я подвинул вещмешок поудобнее под спину. – А полковой Совет?

– Не, туда Ваську Синцова из ротного отправили, мы его не выбирали.

– То есть получается, раз полковой Совет вы не выбирали, то и подчиняться ему не должны?

– Как это? Они же все наши там… Зачем тогда Советы?

– Затем, чтобы никто тебе свою власть навязать не мог. Ежели полковой Совет решил, а ротный не утвердил, то вы решение полкового выполнять не обязаны. Но ежели большинство за полковой Совет, то вы не должны большинству мешать.

– Мудрено, – задумался рябой, а потом просвелел: – Это что же получается, кажное решение мы должны сами утвердить?

– Именно. Если раньше вам сверху приказывали, царь там или генералы, то при Советах вы все решаете сами. И сами за решения отвечаете.

– Как в общине, на сходе! – влез растрепанный паренек в такой же, как у меня, шинели.

– Примерно так.

Поезд давно прогрохотал по Амурскому мосту через Днепр, сошли на пересадку ехавшие в Кривой Рог, кондуктор уже выкрикнул Пятихатку, я все еще мозолил язык. Разошлись только после Користовки, когда сил у меня уже не осталось, а шум в голове настоятельно требовал, чтобы я прилег и поспал.

– Усе, громадяне, доповидач втомывся, йому треба видпочыты, – принялся разгонять слушателей Лютый.

– Эх, жаль, все не выспросил, – попрощался рябой. – Хорошо говоришь, как по-писаному. Откуда такой будешь?

Его взгляд прошелся по моему бледному лицу, запоминая.

– С Александровска, на заводе Бадовского работал, – ответил вместо меня Вертельник. – Все, все, ступайте, дайте человеку отдохнуть.

Декабрь 1917, Киев

Казалось, я закрыл глаза всего на минуту, но меня уже бесцеремонно тормошили:

– Вставай, Киев-Товарный, подъезжаем.

Поезд загремел по стрелкам и сбросил ход до черепашьего, Вертельник отодвинул кондуктора, открыл дверь вагона и вся наша десятка попрыгала вниз, не обращая внимания на крики путейца, ревевшего, как тюлень перед бурей, и проклинавшего нас за нарушение правил. Непривчный еще, а ведь совсем скоро будут с поездов спрыгивать и запрыгивать где угодно, ездить на крышах и на сцепках, набиваться в вагоны сверх всяких норм…

Отправив водителя по автомобильным делам, мы сквозанули мимо пакгаузов, выбрались из пристанционного хаоса и бодро потопали под уклон мощеной улицы, обставленной каменными столбиками. Чем ближе к месту назначения, тем больше попадалось жовто-блакитного декора, флагов и лозунгов, причем по большей части на русском.

Уже в виду Троицкого народного дома мое внимание привлекли два транспаранта. Натянутое на уровне второго этажа полотнище гласило «Хай живе вильна Украина!», а через дом, на другой стороне подрагивала на ветру надпись «Нехай живе вильна Украина!»

Ребята при виде такого несообразия посмеялись, но шкодник Лютый завертел головой и высмотрел двух милиционеров.

Выглядели они весьма колоритно: в смушковых папахах с длиннющими шлыками красного и синего цветов, в распахнутых на груди, несмотря на морозец, кожухах – чтобы всем были видны богато вышитые сорочки.

– Дядечкы, – кинулся к ним Сидор, ломая шапку, – выбачте, як же можлыво одночасно буты хай и нехай?

И для гарантии, чтобы милиционеры не сбились, потыкал пальцем в оба лозунга.

Оба стража порядка на секунду зависли и даже приоткрыли рты, переводя взгляд с «хай» на «нехай», потом переглянулись и тот, что помоложе, принял единственно верное решение:

– А ну геть!

Второй, огладив пышные висячие усы, деловито подтолкнул Лютого в сторону:

– Проходь, проходь, не мешай! Бачыш, що диеться!

И действительно – возле Народного дома клубилась толпа, сквозь которую с трудом пробирался истошно дребезжащий звонком трамвай.

Через все три двери входного портала в Народный дом ломились люди, размахивая бумажками повесток. Сверху, из ниш, на них неодобрительно взирали бюсты Гоголя и Шевченко, между ними трепыхалась растяжка «1-й Всеукраинский съезд Советов».

С грехом пополам, построившись клином, мы прорвались внутрь – в основном, благодяря Вертельнику, который просто сметал каждого, вставшего у нас на пути. Таким же ледоколом сквозь давку вестибюля мы пробились в фойе, к столам мандатной комиссии.

У стены мелькнули и пропали безумные глаза Артема, толпа напирала и размахивала бумажками, на стол взобрался патлатый рыжий тип в тоненьких очках:

– Товарищи! Товарищи!

Попытка перекричать толпу удалась далеко не с первого раза, но все-таки удалась:

– Я член Центральной Рады Пятаков! Необходимо соблюсти норму представительства! Мандатная комиссия утверждает только избранных делегатов!

Толпа недовольно загудела и снова подалась вперед, стол под товарищем Пятаковым покачнулся и заставил его спрыгнуть вниз.

– Мы вид «Селянськой спилкы»! – басил детина в бекеше, нависая над барышней с гладко зачесанными волосами.

– Вас нет в списках! Вы неправомочны! – отбивалась барышня.

– Делегаты Украинского корпуса! – солдаты в шинелях бросили на стол пачку мандатов.

– Депутаты от корпуса уже зарегистрированы! – парень в студенческой тужурке тыкал в списки с отметками.

А люди все прибывали – на мой взгляд, внутрь ломилось раза в два больше народу, чем дом мог вместить, обстановка накалялась с каждой секундой.

– Та що з нымы гутарыты! Геть! – взревел бугай в бекеше и толпа ломанулась за ним, снося заграждавшие вход в зал столы.

– Мандатная комиссия самораспускается! – прокричал из угла придавленный напором Пятаков.

– Нехай! Сами соби мандаты выпышемо!

Людской поток внес нас, державшихся плотной кучкой, в зрительный зал, где самозванные делегаты занимали места и выталкивали правильных депутатов, успевших получить мандаты.

– Так, хлопцы, валим отсюда, здесь давка будет, – я огляделся и в углу у сцены увидел дверку. – Туда!

Вертельник надавил плечом, замок хрустнул и мы по одному, прикрывая друг друга спинами, просочились в щель. Внутри было темно и пыльно, стояло колченогое кресло, ящики навалом и прочее театральное барахло, которое мы сдвинули под дверь, чтобы никто не воспользовался нашим путем.

В блужданиях за кулисами в поисках выхода мы дважды заблудились, но вышли на шум разговора, в котором я опознал голос Артема.

Белый от злости Сергеев сжимал кулаки и орал на незнамо как выбравшегося сюда Пятакова:

– Какого хрена, Рыжий? Ты говорил, что нас будет большинство!

– По квотам…

– Хренотам! Почему мы в меньшинстве?

– Эти, из Рады, поназвали всех, кого ни попадя…

– А ты откуда, а? Не из Рады?

Картинка немного прояснилась: Центральная Рада устроила своего рода DDoS-атаку съезда, направив на него сверхнормативное количество народу и тем самым, как выражался мой сын-айтишник, зафакапила его работу – сервера не выдержали нагрузки и рухнули. Свист и топот ног в зале стояли такие, что доносились сюда, за кулисы.

Мы наконец нашли дверь в фанерной перегородке и оказались в большой комнате – то ли актерском буфете, то ли зале для читок. Товарищи большевики выглядели, мягко говоря, не лучшим образом, особенно ввалившийся вслед за нами мужик пролетарского вида с роскошными усами а-ля Буденный, в пиджаке на косоворотку:

– Освистали!

– Еще бы, – саркастически хмыкнул Сергеев. – Сколько нас, человек полтораста? А их тысячи две!

Пятаков опустил глаза.

– В президиум не допустили. Говорить не дали, – докончил жалобу усатый.

Иными словами, большевиков со Съезда Советов вышибли с треском, несмотря на всю их пассионарность. Какой контраст с диаметрально противоположными практиками КПСС на излете СССР! Такой идейности и революционности и близко не было, зато сколько угодно заорганизованности, вплоть до распределения «выкриков с мест».

– Счтиаю, что мы должны покинуть съезд в знак протеста против неравного представительства! – припечатал Артем и наконец заметил меня с хлопцами. – Видишь, какая петрушка получилась…

– Ну вы же сами хотели их объегорить с квотами, – пожал я плечами и прикусил язык, чтобы не брякнуть рвавшуюся наружу поговорку «вор у вора дубинку украл».

Сергеев зло посмотрел на меня, выдохнул и констатировал:

– Это контрреволюция, Нестор.

– Ну а вы-то куда глядели? Революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться. Где охрана, красногвардейцы или солдаты? Где оцепление? Почему кто угодно мог явиться на съезд?

Он только рукой махнул.

– Давайте попробуем превратить съезд в совещание, – предложил красный, как задница при запоре, Пятаков.

– Товарищи, – ввалился тот самый студент в тужурке, – срочное сообщение из Петрограда!

На стол легли два машинописных листа с заглавием «Манифест к украинскому народу с ультимативными требованиями к Центральной раде», большевики сгрудились над ним, толкаясь и пытаясь разглядеть тест из-за плечей впереди стоящих. Возню прекратил Артем, выдернув листки и вручив студенту:

– Давай вслух!

По мере чтения у меня складывалось впечатление, что манифест, он же ультиматум, отдает лютой шизофренией.

Первым делом Совнарком заявлял о приверженности праву наций на самоопределение и признавал Украинскую Народную Республику. Затем обвинял Центральную Раду в проведении буржуазной политики и потому отказывал ей в признании. Также Раде вменялось разрушение фронта путем отзыва украинских частей (что было правдой), разоружение частей советских и поддержка Донского правительства Каледина. Ну и в довесочек, если Рада в течении сорока восьми часов не прекратит безобразия, то Совнарком будет считать ее в состоянии войны с Советской властью в России и на Украине.

Вернулся исчезнувший на некоторое время устатый:

– Они проголосовали съезд Советов правомочным и доверие Раде.

– То есть переизбрание накрылось? – Артем снова ожег взглядом Пятакова.

– Проголосовали против.

– А что насчет ультиматума?

– Сейчас зачитывали ответ Генерального секретариата, отклонены все пункты и довольно резко.

– Тикать вам надо, хлопцы, – резюмировал я. – Как бы вас на клочки после такого не разорвали.

– Айда в Харьков, – решил Артем. – Там Красная гвардия и гарнизон за нас. И в Горловке съезд ревкомов Донбасса, оттуда людей вызовем.

Мы выбрались из здания через боковой выход на территорию Всероссийской выставки 1913 года. Вечерняя тьма между колоннадами встретила нас легким снежком, слегка подсвеченным окнами Народного дома.

Группами по несколько человек мы двинулись к вокзалу, стараясь как можно незаметнее проскользнуть мимо толпы у входа в Народный дом – все так и не влезли. На наше счастье, через людскую сутолоку пытался проехать очередной трамвай, но встал, из него выскочили озверевшие пассажиры, принялись расталкивать стоявших на путях… Секунд через десять началась общая драка, и мы свалили под ее прикрытием.

На станции, в ожидании поезда на Харьков, я обошел мальчишек-газетчиков и скупил всю доступную прессу. Ни «Киевская мысль», ни «Известия Киевского Совета», но «Нова Рада» еще не успели среагировать на происходящее и самым интересным оказался «Киевлянин». Увидев его у меня в руках, Артем аж перекосился:

– Это же реакционнейший листок!

– И антисемитский, – добавил Шнайдер.

– Нужно читать не только свое, но и чужое, чтобы понимать, о чем думают враги.

Издавал «Киевлянина» персонаж в некотором смысле легендарный – «Шульгин с усиками», депутат трех подряд Государственных Дум, ярый противник украинства, русский националист и монархист, а под конец жизни – советский заключенный и пенсионер, автор книг и мемуаров, которые я прочел с громадным интересом еще в институте.

Газета его выступала не только против «социалистических опытов» в целом, но и против довольно левой Центральной рады в частности. «Установление Центральной рады есть украинская оккупация края, преддверие оккупации австрийской», «украинцы объявили себя „суверенной державой“ и этой пустозвонной фразой лишили наш народ огромного земельного запаса, который был в его распоряжении», ну и тому подобное. Любопытно, как ему с такими взглядами удалось дожить до эмиграции в чехарде властей и правительств…

В поезде, сославшись на раненую голову, я заявил, что смертельно хочу спать, послал Артема с его кочующим съездом нахрен и завалился на полку под охраной Лютого. И до самого до Миргорода мирно дрых и даже снов никаких не видел. Проснулся же в тревоге и некоторое время таращился в окно, пытаясь понять, что меня беспокоит. Сообразил не сразу, а сообразив, чуть не рассмеялся – шофера-то мы в Киеве забыли со всей этой суматохой! Ну да ничего, не пропадет, он за Центральную Раду, плюс профессия редкая, ценная. Но теперь надо думать, кого сажать за руль «фиата».

– Ну что, проснулся? – рядом с полкой появился Артем. – Новости слушать будешь?

– Валяй, – я спустил ноги на пол.

– Решено захватить власть через вооруженное восстание в Киеве.

И ведь это он на полном серьезе, после свеженького провала с организацией съезда!

– А готовить его кто будет, Пятаков?

Сергеев скривился, как от лимона.

– Вот-вот. Видел я вашу организацию, и сдается мне, что восстание ваше побьют, только людей зря потеряете. Оставьте вы эту Раду в покое, все равно немцы придут. Берите Харьков, Донбасс, Левобережье – что сможете, а их не трогайте.

В Харькове, на площади перед Южным вокзалом, похожим одновременно на московские Белорусский и старый Павелецкий, сновали извозчики и ломовики, бабы с корзинками и мужики с мешками. На ступенях монументального управления Южной железной дороги человек в офицерской шинели со споротыми погонами давал прикурить человеку в шинели солдатской. Я мазнул по ним взглядом, что-то в них зацепило, но Лютый опередил:

– Обидва офицеры.

– Почему?

– Гарни цыгаркы курять, та нигти чысти.

И точно – двое понимающе раскланялись и разошлись в разные стороны, но мне показалось, что очень скоро они встретятся где-нибудь на Дону.

Со съездом Советов у нас не заладилось и в Харькове – делегаты из Горловки волком выли и жаловались на казачьи погромы рудничных поселков. Артем слушал их, мрачнел, по ходу дела отдавал распоряжения о подготовке съезда и приеме эшелонов из Москвы, а потом вдруг, прочитав очередную телеграмму, повернулся ко мне:

– Ты со своими можешь Александровск перекрыть?

– А что там случилось?

– Пока ничего, но с фронта по призыву Каледина снимаются казаки и едут на Дон.

Ха, видали мы карликов и покрупнее!