Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Школа юных командиров

Январь 1918, Гуляй-Поле

Мы добрались до Гуляй-Поля и ввалились в Совет, где нас ждали почти все остальные члены штаба. Татьяна, не обращая внимания на засыпавший меня снег, бросилась на грудь, чуть не плача:

– Нашелся! Живой!

– Живой, да, а что ты так убиваешься?

– Так телеграмма!

Брови мои сдвинулись к переносице:

– Какая еще телеграмма?

– Вот!

На вкривь-вкось наклеенных кусках ленты с буквами значилось: «Нестор пропал буране соберите хлопцев на пошуки лютий».

Сидор, глядевший мне через плечо, притушил папироску и забормотал:

– А я що, я ничого, ты знык, думав, шукаты треба…

– Зачем панику раньше времени развел? Да хрен с ней, с паникой, почему вторую телеграмму не дал, что я нашелся?

– Та мы мало не пиднялы весь батальон! – Савва даже погрозил Лютому кулаком. – Вот баламут!

– Забув на радощах…

– Как портсигаром хвалиться, так ты первый, а как людей предупредить, так забыл?

– Каким портсигаром? – ожил Голик.

Он продремал всю обратную дорогу – Голик и еще три хлопца блукали в буране до последнего, добрались в Покровское перед самым отправлением, потому и вымотались больше всех. Да еще почти бессонная ночь до того, ушедшая впустую – тщательный осмотр вещей расстрелянного офицера ничего не дал.

– Та Щусь подарував, – Сидор с гордостью вытащил портсигар. – З того офицерика зняв.

Леву Голика будто иглой в зад кольнули: он взлетел со стула, подскочил к Лютому и выхватил у того их рук портсигар:

– Ну-ка, дай сюда…

Дальше мы с изумлением смотрели, как Голик вытряхнул содержимое, общупал каждую гильзу, а потом принялся их потрошить, аккуратно вытряхивая табак на подстеленную бумажку. Сидора при виде этого перекосило:

– Таки гарни цыгаркы булы…

Лева снял папиросную бумагу, раскрутил гильзы и с разочарованием откинулся на спинку стула:

– Ничего… Значит, ошибся…

Но тут его взгляд упал на папироску, которую Лютый так и держал в руке с самого начала разговора:

– Давай сюда! Да не жмись, не жмись!

Сидор, изнывая от жалости, отдал окурок и вышел, чтобы не смотреть на экзекуцию.

Голик повторил все манипуляции, раскрутил бумажный цилиндрик и торжествующе возгласил:

– Ага!

Заурчав, как пес, получивший мясную кость, он расправил перед нами клочок папиросной бумаги, сплошь исписанный таким мелким почерком, что пришлось послылать в гимназию одолжить лупу.

Полчаса он сопел, разглядывал сквозь увеличительное стекло норовившую свернуться обратно бумажку и переписывал с нее на чистый лист.

– Так, число-дата, г-у А. Это что за господин у нас такой?

– Может, не господин, а генерал? – нечто забрезжило в голове, но я никак не мог ухватить и вспомнить. – Генерал Алексеев, например. Офицер ведь на Дон пробирался, так?

– Похоже, похоже… «Напр.3.чл, слд.8 чр А-ск». Направляю трех человек, следом или следующие восемь через Александровск?

– Если это сообщение от вербовщика в Алексеевскую организацию, то очень возможно.

– Не исключено… УчСобр распущ, Рд полн незав. Киеве волнен, блш. Числ дбр рст отпр-ку слд сообщ доп. Так, это у нас «Учредительное собрание распущено, Рада объявила полную независимость». Спасибо, мы и так знали, – продолжал дешифровку Голик. – «Волнен» наверное «в Киеве волнения из-за большевиков» или в этом духе. Число добровольцев растет, про отправку следующих сообщу дополнительно. Да, если это вербовщик, все сходится.

– Подпись есть?

– «Веди».

Искорка в мозгу разгорелась поярче, но все равно не поддалась. Разговор свернул на роспуск большевиками Учредилки и пулеметную очередь декретов Совнаркома. Если отделение церкви от государства и школы все приветствовали единогласно, то декрет об организации Рабоче-крестьянской красной армии товарищи анархисты восприняли с подозрением и в очередной раз помянули прозорливость некоего Нестора, давно предсказавшего и бессмысленность выборов в Учредительное собрание, и поворот большевиков в сторону укрепления государства.

– Товарищ Махно здесь? – грохнула и впустила морозный воздух входная дверь.

У порога отряхивали снег три богатыря, один другого здоровее. По одежде – мастеровые или пролетарии, причем двое, скорее всего, шахтеры – лица и руки темные, как бывает от въевшейся угольной пыли.

– Тут, тут, проходьте, – пригласил на правах хозяина брат. – Звидкы будете?

– С Юзовки и Макеевки, делегаты от ревкома. Иван, – протянул лапищу самый высокий, – Вуков. А это Мартын Репа и Лева Задов.

Так-так… В мое время в сети водились старые, выцветшие, искаженные ретушью фотографии Льва Задова-Зиньковского, но, похоже, это он самый – круглое улыбчивое лицо, хитрый прищур, борцовская шея прямо от ушей, мощные плечи…

– Лева, – наклонился я к уху Голика, – присмотрись к тезке, он из наших, Новозлатопольской волости, толковый парень.

– Що прывело? – продолжил Савва.

– Нам до товарища Махна, – упрямо насупился Вуков.

– Это я. Савва, распорядись, пожалуйста, поесть делегатам, а вы садитесь.

– Оце добре! – повеселел Задов.

Пока они уминали гречневую кашу с хлебом, штаб собрался целиком – Вдовиченко, Белочуб, Дундич, пришел даже Гашек.

– Рассказывайте, – я устроился сбоку, чтобы не оказаться напротив делегатов, закончивших с едой.

Они переглянулись, и Вуков начал:

– Помощи просим. Совсем казаки калединские жизни не дают.

– На рудниках Советы громят, баб насилуют, рабочих вешают, – со злостью вступил Репа.

Вуков глянул на меня и, предваряя мой вопрос, пояснил:

– Сил у нас мало да опыта. В Дебальцево Красную гвардию разбили, в Енакиево совет разогнали, в Ясиноватой шестьдесят повешенных.

Их тяжелые кулаки сжались от ярости.

– Погодите, там же Донревком… – припомнил я сообщения от Артема.

– Да что того Ревкома! Съехались фронтовики, объявили себя властью, признали Совнарком, а сил у них нету. Могут сколь угодно пыжится и объявлять Каледина низложенным, да только у того хотя бы отряды добровольцев есть.

– А вы, значит…

– А мы от пролетариев Юзовки, Ревком донской, а мы Екатеринославская губерния.

– К тому же, казаки-фронтовики не очень рвутся нам помогать, – добавил Задов.

– Почему?

– Мы для станичников иногородние, они вообще считают, что нам воевать не нужно.

Савва хмыкнул, Белаш с Голиком переглянулись.

– Такое дело, товарищи, – посмурнел Вуков. – Сейчас калединцы ближние к Юзовке рудники заняли, дальше на Юзовку пойдут, тогда всему делу революции на Донбассе кранты.

Это он, конечно, преувеличивал – из своего окопа происходящее рядом кажется глобальным, а что поодаль и не разобрать вовсе. Там вроде до немецкой оккупации большого размаха не случилось – толкались вдоль железных дорог небольшие отряды Красной гвардии, но в итоге Каледин-таки застрелился. Значит, и у него сил не слишком много, а мы с тысячей штыков, двумя сотнями сабель и бешеным количеством пулеметов можем наделать делов. Тем более наши хлопцы уже понюхались с казаками под Хортицей месяц назад. Налицо шанс без особого риска обкатать в бою еще несколько командиров и три-четыре сотни бойцов.

– Ну что, товарищи, дело ясное?

– Надо помочь, – проявил пролетарскую солидарность Вертельник.

– А силенок хватит? – усомнился Крат.

– Хватит, не сомневайся, – вытащил из полевой сумки свои бумаги Белаш и сунул под нос Крату.

– Предлагаю, товарищи, создать отдельный отряд, командование поручить товарищу Вдовиченко, а начштаба поставить товарища Белаша.

– А сам что, Нестор?

– Сам пойду, если Белочуб и Дундич останутся.

– Э, как это? – возмутились названные.

– А случись что, кто будет артиллеристов и конников учить, а?

Белочуба, к его неудовольствию, оставили комендантом Гуляй-Поля, а вот Дундич свое участие отспорил. На том и утвердили, дальше по составу отряда бодались, в основном, с хозяйственностью и домовитостью Крата. Пушек выбили две, «максимок» десять, «люйсов» тоже десять.

– Да куда больше-то? Патронов не напасемся! – досадовал Филипп. – И пулеметчиков обученных у нас не слишком много.

– Правильно товарищ Крат говорит, – поддержал я старого товарища. – Нечего раньше времени нашим богатством хвастать.

– Вот-вот, дай тому, дай этому, а сами с чем останемся?

– Да ты, Филипп, – хлопнул его по спине Вертельник, – совсем куркулем стал!

Крат от могучего шлепка поперхнулся, остальные заржали, так под смешочки и определились. А вот составов мы добыли только три, путейцы в Пологах и Чаплино на большее не подписались. Мы и так Екатеринославскую дорогу раздевали, даром что реквизированными керенками платили за уголь, воду и прочее, а поездным бригадам – продуктами.

Уже привычно и быстро погрузили сотню с небольшим конных, лошадей, оба орудия, а вот пехоте пришлось ехать в тесноте, впихнувшись человек по шестьдесят в каждую теплушку. Утешало, что двести верст эшелоны сделают часов за шесть или восемь в худшем случае.

Январь 1918, Юзово

Разгрузку на станции Юзово провели быстро, на зависть двум соседним поездам, вокруг которых абы как суетились красногвардейцы. Даже флотские из трех или четырех вагонов смотрели на нас с завистью, особенно на прибившихся к нам морячков, принявших под благотворным влиянием вид не расхристанный, но бравый и молодцеватый.

Иван Вуков показал на восток:

– В ту сторону идем, занимаем позиции по Кальмиусу. За ним, где шахты в Щегловке и Мушкетове, уже земля Войска Донского.

Трофим Вдовиченко посмотрел вслед нестройной колонне красногвардейцев, топавших по улице от станции:

– Карта есть?

– Чего нету, того нету, – развел руками Вуков.

– Как же вы без карты воевать собираетесь?

– Мы, товарищ, революционной сознательностью берем.

Вдовиченко чуть не плюнул.

– Сидор, – позвал я ординарца, – дуй в гимназию, библиотеку, земскую управу, короче, где хошь найди нам карту.

– Зараз, батько!

Вернулся занятый выгрузкой лошадей Дундич:

– Послачу три патроле, на разведка.

– Только прикажи им, Олеко, чтобы в бой не лезли, а сразу отходили если что!

– Добро.

Появился, наконец, человек из военного отдела Юзовского ревкома, хоть немного прояснил ситуацию. Красногвардейцев вроде бы и много, но воевать не обучены, командования не то что умелого, а просто твердого и решительного нет, связи и координации нет. Оттого даже при натиске малочисленного противника силы красных беспорядочно отступали, зачастую бросая все, что тяжелей винтовки.

Против них в Макеевке и округе действовал отряд есаула Чернецова, он уже несколько раз задал жару красногвардейцам. В Новочеркасске и Ростове Каледин спешно создавал несколько дружин, в основном, из офицеров и гимназистов, казаки воевать не рвались, хотя несколько частей сохранились. В Каменской тоже шла запись в сотни, но сколько там человек и, главное, куда их направят – неизвестно. Туман войны в чистом виде.

Когда Лютый притащил карту (1887 года, но хоть так), план у нас в целом сложился.

– Они конны, мы пеши, – выдал главную проблему Вдовиченко, – гоняться за ними нам не с руки.

– Значит, надо, чтобы они сами к нам пришли.

Вот для такого дела мы отрядили морячков и с ними еще сотню хлопцев накопать абы каких позиций от города до завода повдоль Кальмиуса. Главное – чтобы как на ладони, а для гарантии воткнули красный флаг, и даже выдали им один пулемет, причем я очень пожалел, что не догадался захватить наши деревянные поделки.

Потихоньку рассовали отряд по квартирам, расставили секреты, наладили патрулирование и принялись дожидаться вестей от Дундича. Меня, Белаша и Лютого забрал к себе Задов – он снимал две комнаты с кухонькой.

– Богато живешь, – поддел Белаш, стаскивая портупею через голову.

– Так с товарищем делим, – громыхнул мисками Лева. – Сейчас плиту разожгу, кипяточек сделаем, чайку попьем.

Шкаф, стол с рядком книг, два венских стула и железная кровать с облупившейся краской, вот и все убранство, если не считать вешалку и тряпичные коврики на полу.

– Это еще что, хорошие рабочие, кого хозяева ценили, так целые квартиры снимали, – не умолкал Лева, накидывая на стол, – детей в гимназиях учили, на праздники в пиджаках с галстуками и крахмальных сорочках ходили.

– С чего такое роскошество?

– Так хороших рабочих мало, недоплати такому – сманят на другой завод, вот и старались держать. А те, кто попроще, или шахтеры там, так жили в балаганах на Центральной, человек по пятьдесят. Всей обстановки нары да веревка, чтоб одежду сушить. Оттого они за революцию все, как один, оттого калединцы их вешают. Румыны и те лучше жили.

– Какие румыны? – опешил Белаш.

– Румынские, – сверкнул зубами Лева. – Год назад в Луганск навезли, несколько тысяч.

– Да ты объясни толком! Что за румыны, откуда?

– Так австрияки Румынию подмяли, армия и беженцы отступили. А эти с тамошнего патронного завода, вот их на Луганский и пристроили. Рабочих-то многих на фронт забрали, а патроны делать надо.

Перед нами появились жестяные кружки, миска с нарезанным хлебом, заткнутый тряпицей бутылек подсолнечного масла, крупная соль и давно остывшая вареная картошка. На плите загудел чайник, Лева бросил в него заварку и сдвинул с огня.

– А сейчас там патронами поживиться можно? – я ухватился за поданную кружку.

– Не, – цыкнул Задов. – Тамошняя Красная Гвардия все в Харьков вывезла. Говорят, миллионов тридцать патрон или около того.

– И откуда ты все знаешь? – принял и свою кружку Белаш.

– Слушаю, думаю, сравниваю, снова думаю. Так-то люди приврать любят, лучше нескольких порознь спрашивать. Селедку будете? – Лева показал завернутые в газету две рыбьих тушки.

Мы отказались – Белаш вовремя предупредил, что от нее пить хочется, а в отхожее место на дворе не набегаешься, холодно.

Совсем в ночь вернулись разведчики Дундича, уставшие и мрачные. Новости принесли неутешительные – калединцы накапливают силы на другом берегу, вчера и позавчера в рудничных поселках повесили и зарубили около тридцати человек «красных», в Мушкетово, по слухам, сбросили в ствол шахты пятерых, из них двух женщин.

Вдовиченко, услышав такое, отправился обходить роты, Белаш тоже, ну и я до кучи. В командование особо не лез, пусть ребята в несложной ситуации тренируются. Упирал больше на главное в бою – слушать команду и не боятся. Везде рассказывал о происходящем «на том берегу».

Спать улеглись заполночь, вповалку, укрывшись верхней одеждой, но никому это не мешало, до той поры, как за окном в предрассветной тишине гулко щелкнул первый выстрел. Тут же дробью посыпалась заполошная пальба.

Мы повскакивали, в тесноте хватаясь за одежду, первым управился Лютый и сразу же метнулся на улицу:

– Гляну, що там.

Да мы и так, едва застегнувшись и выскочив на улицу, видели, что суматоха поднялась знатная. Всполошенные красногвардейцы бежали, казалось, во все стороны разом, только Вдовиченко и Дундич орали «В ружье!» и разводили бойцов по взводам и ротам.

От Кальмиуса донеслась тарахтелка пулемета, через пять минут до нас добрался на добытой незнамо где подводе, гремевшей всеми сочленениями, морячок из сторожевого отряда:

– Сыпят из пулеметов!

– Кто, откуда, сколько? – рявкнул Вдовиченко.

Морячок сбил на затылок бескозырку, дохнул паром, секунду подумал и более обстоятельно доложил:

– Валят от Мушкетово на дамбу и Веселый хутор, Полонский считает, что три с половиной-четыре сотни, при пяти пулеметах.

– Орудия есть?

– Вроде нету.

Пошуршав картой, Вдовиченко распорядился выдвигаться к позиции, но при этом остановил Вертельника:

– Борис, бери все десять «люйсов», бери конную полусотню, скачите в обход, чтоб через час были вот здесь. Трубу видишь?

Мы все невольно повернулись в указанную сторону. Труб над заводом Юза торчало несколько десятков, у каждого цеха штуки по три-четыре

– Какую?

– Крайнюю, квадратную!

– Ага, вижу.

– Как на ней красный флаг подымем, бей их во фланг.

Калединские цепи, увязая в снегу, надвигались на Юзовку. Позади нас выл заводской гудок, первая суматоха и растерянность уступали порядку.

Из-за одноэтажных домишек доносился трубный глас:

– Давай, давай, живо! Пулемет направо, чтоб в улицы не прорвались!

Грохотали каблуками по мерзлой земле красногвардейцы, волокли пулемет и укладки с патронами, залегали в снег прямо на околице, метрах в двухста от речной низинки.

Промчался всадник. Впереди неразборчиво прокричали команду, клацнули вразнобой затворы. Сзади с матюками катили в улицу две пушки, у одной невыносимо скрипело колесо.

Стрельба ширилась, сливалась в однородный гул, изредка перебиваемый торопливыми строчками пулеметов.

– А, зараза, чтоб тебя черти взяли! Куда прешь?

Невысокий человек в ладной шинели и башлыке, не иначе, из бывших офицеров, орал на двух рабочих со снарядным ящиком, чуть не сшибивших его на землю.

Наши цепи залегли выше морячков и красногвардейцев, но в бой пока не вступали.

Мы с Лютым тоже пристроились среди своих, чуть позже к нам присоединились Вдовиченко и Белаш. Вставало солнце, его приглушенные дымкой лучи били нам прямо в глаза.

Пальба на Кальмиусе то затихала, то вновь разгоралась, разве что перемещалась с одного участка на другой, но из передовых цепей уже потихоньку сваливали красногвардейцы, уж больно точно стреляли калединцы.

Вдовиченко все больше ерзал, наконец, не выдержал и попросил Лютого:

– Слетай к пушкарям, подгони их, будь ласка, а то собьют наших раньше времени.

Сидор вопросительно посмотрел на меня, дождался кивка и тут же скользнул в улицу.

Несмотря на холодок внизу живота, я воспринимал происходящее несколько отстраненно, словно все происходило не со мной. Не пугали выстрелы и крики, кровавые капли на снегу, которые тянулись за уходящими в тыл ранеными, не раздражал кислый пороховой дым и суетливые крики командиров…

Калединцы подтянули еще пару пулеметов и не давали поднять головы, пока их атакующая линия подбиралась к замерзшей реке все ближе.

– Да что же они тянут! – в сердцах бросил Трофим, оглядываясь на город.

Вдоль улицы звучно бахнуло, над головой с визгом пролетел снаряд, перед наступающими цепями встал оранжевый куст разрыва.

– Давно бы так…

Второй разрыв взметнулся метров на двести левее и дальше, но калединцы как шли в рост, так и продолжали, постреливая на ходу. Их пулеметы выбивали фонтанчики из снега, протягивая белые цепочки слева направо и справа налево, время от времени задевая кого из лежащих на позиции. Все, кроме отчаянных матросов, понемногу отползали назад, подальше от смерти.

Просвистел третий снаряд, басовито разорвался почти на цели, заставив на секунду замолчать обе стороны.

– На штыковую добраться хотят, – заключил Белаш. – Флаг не пора ставить?

Вдовиченко еще раз оглядел ползущих в тыл красногвардейцев, бешено стрекочущий пулемет матросов, несколько черных фигурок, упавших на снег и выдохнул:

– Пора.

К заводу помчались трое посыльных, чтоб наверняка.

От солнца слезились глаза, чтобы разглядеть поле боя, приходилось щуриться и смахивать слезы рукавом. Чуть ниже по течению, уступом к атакующим, развернулась еще сотня или две калединцев, но тут оба наших орудия дали беглым по три снаряда. Взметнулся снег пополам с землей, темную фигурку подбросило в воздух, еще две упали ничком, некоторые отползали или замирали, но цепи двигались безостановочно.

– Ага, – удовлетворенно пробурчал Вдовиченко, – пристрелялись.

Поперхнулся и замолчал пулемет матросов, уж не знаю, заклинило или так было договорено, но флотские сразу же начали отходить. Увидев такое, последние красногвардейцы тоже рванули за ними и чуть было не увлекли за собой и наших. Командирам стоило большого труда удержать хлопцев, которые только что видели, как драпают их товарищи, а калединцы неудержимо надвигаются.

– Есть флаг, – повернулся на пузо Белаш, следивший за заводом.

– К бою! – прокричал Вдовиченко.

Как волна пробежала по цепи – залязгали затворы, хлопцы прикладывались поудобнее, хотя за прошедший час могли это сделать не единожды.

Калединцы перевалили дамбу, русло реки и грянули «Ура!»

– Огонь!

Все наши молчавшие до сего момента пулеметы ожили, перекатом зарокотали выстрелы, будто град пробарабанил по крышам. Внезапный и мощный шквал огня поколебал ряды наступающих и отбросил назад. Далеко за их спинами взметнулись новые разрывы, разнеся вдребезги пулеметное гнездо. Атака захлебнулась, калединцы, отстреливаясь на ходу, попятились.

Как раз в эту минуту с фланга, опорожняя диск за диском, лихорадочно ударили «люйсы» Вертельника. Это стало последней каплей, составлявшие до половины отряда калединцев гимназисты и юнкера не выдержали и побежали.

Им вслед били оба наших орудия и трещали выстрелы.

Красногвардейцы тоже почуяли перелом, ободрились, их командиры сбили взвода и сумели вернуть на брошенную было позицию, откуда Вдовиченко уже поднимал в атаку наших. А с севера, перескочив пруды, навалился шахтерский батальон.

Последняя группа калединцев человек в пятьдесят при одном неисправном орудии наотрез отказалась сдаваться. Они огрызалась залпами и медленно отходили на восток. Непонятно зачем и кто бросил на них в атаку конных, толку это не дало, только десятка два убитых с обеих сторон.

Кончилось тем, что полусотня Вертельника обошла их еще раз и порезала из оставшихся в строю восьми «люйсов».

Не ушел никто.

Тела убитых свозили на Мушкетовское кладбище, раненых на телегах и линейках отправляли по больницам.

Сходились наши командиры, возбужденно обсуждая бой и потери, откуда ни возьмись появились Задов и Вуков. Лева протянул богатырскую лапу:

– Здорово вы их, товарищ Махно! Прям трое сбоку – ваших нет!

– С десятком-то пулеметов, небось, каждый справился бы, – фыркнул Вуков. – Да еще калединцев вдвое меньше. Нет бы как мы, с десятком патронов на винтовку, сотней на сотню…

– Знаешь, Иван, что такое стратегия?

– Военная наука такая, как бить врага, – проявил неожиданную осведомленность Вуков.

– А в чем ее сущность, знаешь? Нет? Так я скажу, в концентрации сил.

– Концентрации? Поясни, слово незнакомое.

– Собирание всех сил в один кулак. Если по-простому, то стратегия – умение бить слабого скопом.

– Ха! А если у нас нет скопа, а он, наоборот, сильный?

– Так надо найти, где враг слаб и создать там перевес. И вообще, хлопцы, запомните, коли вы ведете равный и честный бой, то ваши замыслы в корне неверны, и грош вам цена как командирам.

Подсчитали ожидаемо низкие потери – семь убитых, раненых человек пять тяжелых и два десятка легких. У калединцев полегло как бы не две сотни, среди них много офицеров, да еще пленные.

– Зато у шахтеров полно убитых, – огрызнулся Вуков.

– А зачем они без приказа в бой полезли? Революционный порыв проявлять?

– Репу ранили, – монотонно продолжил Вуков, не слушая возражений, – а Никитку, командира ихнего батальона, наповал.

– Это какого Никитку? – влез Лева.

– Что председатель профсоюза на Рутченковском руднике. Толковый парень… был. Хоть и молодой, а далеко пошел бы. А так – р-раз, и нету парня.

До вечера сдавали пленных Юзовскому ревкому и делили небогатые трофеи, Белаш сводил рапорты командиров и отмечал расход боеприпасов.

Утром выдвинулись к эшелонам и начали погрузку – веселые хлопцы закатывали пушки на платформы и теснились в теплушках, чтобы погрузить наших раненых. До намеченного отправления в обратный путь оставалось всего ничего, как от станции, размахивая белым клочком, к нам побежал телеграфист:

– Товарищ Махно! Товарищ Махно!

Снова заныло внизу живота – наверняка облом или пакость, хорошие новости редко бывают внезапными.

Запыхавшийся телеграфист добежал, перевел дух и сунул мне бланк:

– Вас товарищ Артем из Харькова к прямому проводу требует! Срочно!