Текст книги "Батько. Гуляй-Поле (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Персональный пенсионер

203… год, Москва, ЦКБ УДП РФ

Дурное я заподозрил еще год назад.

Тогда при регулярном визите лечащий врач озабоченно покрутил трехмерную модель моей требухи, поразглядывал мерцающие на ней разноцветные огоньки и назначил десяток новых обследований.

Все последующие доктора так же озабоченно кивали, стараясь не глядеть в глаза, и выписывали направления на все новые и новые анализы. Да, возраст, да, старые болячки, но медицины лучше, чем здесь, нет больше нигде. Кремлевка, не хрен собачий, да еще 4-е отделение, «внутреннее», куда попадали только очень заслуженные люди. Экс-президенты, десяток-другой действующих и бывших министров, около пятидесяти чиновников и военных высокого ранга, столько же депутатов разной свежести, всего от силы человек полтораста. Да затесавшийся среди них я, Константин Иванович Андреев, некогда глава комитета Госдумы, а ныне персональный пенсионер.

Которому никто не рисковал поставить диагноз.

Пришлось наплевать на порядки и субординацию и через головы напроситься к Никите.

Он лично возился со мной часа три, не меньше, задействовав, наверное, все возможности Кремлевки. Наконец, он снял виртуальный шлем, пригладил седые волосы и выдал неутешительное:

– Ну что тебе сказать, Костя… дальше только хуже.

Услышать эдакое от старого приятеля, академика и знаменитого врача, прямо скажем, неприятно, но лучше уж так, чем неведение.

Бионическое кресло плавно встало вертикально и выпустило меня из объятий, я шагнул к Никите:

– Не первый день друг друга знаем, говори прямо – сколько мне осталось?

Никита, укладывая диагностические приборы в ячейки, шевелившие бархатными ворсинками, словно живые, бросил косой взгляд, на секунду задумался и выдал:

– При той же схеме год-полтора, может два… Но бывает и дольше.

Во фразе ощущалась некая недоговоренность, а мне совсем не улыбалось медленно угасать остаток жизни овощем под аппаратами и препаратами, поэтому, отбросив экивоки, я вцепился в Никиту:

– А при другой схеме? Если поменять? Есть на что?

– На хлеб, Костя, – буркнул Никита и отрезал: – Нет других схем. Вернее, нет рекомендованных и утвержденных.

– А не утвержденных? Давай, договаривай.

– Ну… как тебе сказать… ФЦМН ведет исследования, но до конца еще далеко.

– Ну хоть какие-то результаты есть?

– Пятьдесят на пятьдесят, эхо войны, – невесело шутканул Никита.

– То есть половина вылечилась? Да в моем положении это отличные шансы!

– Умерла, Костя. У-мер-ла.

– Однако… – потер я подбородок, но все же ухватился за соломинку: – Но тогда им наверняка нужно пополнение кроликов. Узнай, пожалуйста.

– Слушай, ну все не так плохо, Костя…

– Никит, мне терять все равно нечего. Что так я через полтора года дуба дам, что в ходе эксперимента. Зато появляется хоть какая надежда, а без нее жить вообще незачем.

– Ты уверен?

– Полностью.

Никита свет Игоревич покрутил головой, убрал шлем и оборудование в специальные ящики шкафа и только потом не очень твердо сказал:

– Я узнаю.

Спиды-ковиды и еще парочка «-идов», встряхнувшие всю планету за последнее десятилетие, неизбежно отразились на пациентах внутреннего отделения, особенно моего возраста и постарше. Семь или восемь пышных государственных похорон в Национальном некрополе за полгода без всяких сомнений говорили, что дело серьезней некуда.

В мыслях о грядущей кончине и способах ее избежать я в сопровождении прикрепленной медсестры отправился на выход. Упругое нежно-салатовое покрытие стен и полов, изначально бывшее фишкой 4-го отделения (вдруг кто из высокопоставленных пациентов упадет и ударится?), теперь использовалось во всех помещениях, вплоть до вестибюлей. Точно так же распространились по всем корпусам матовые светильники, дававшие свет, возникавший, казалось, в пространстве сам по себе, без источника. Первыми за него ухватились хирурги и с тех пор не могли нарадоваться.

Вдоль потолка, чтобы не мешать персоналу и пациентам, сновали роботы-уборщики, роботы-санитары, роботы-доставщики и роботы-сиделки, снявшие с медсестер и санитарок большую часть забот.

Сквозь мягко шуршащие пневмодвери меня довели до большого холла с ресепшен-регистратурой и сдали с рук на руки моему водителю, глазевшему на белозубые улыбки девочек за стойками.

Ну да, есть на что посмотреть, я бы тоже поглазел, будь лет на тридцать помоложе.

И поздоровее.

Как я сейчас понимал, здоровье начало сыпаться лет пять тому, но тогда списал все на возраст. Ну память сбоит, ну колени скрипят, но в ЦКБ отличные врачи, побарахтаемся. А потом вдруг полезли старые болячки, заработанные еще в девяностых и старательно загнанные эскулапами вглубь…

– Куда везти, Константин Иванович? – спросил водитель и я чуть не вздрогнул.

– На дачу, Володя, воздухом дышать.

Электромобиль с почти неслышимым шорохом тронулся с места и вырулил на трассу, а я откинулся на спинку заднего сиденья и задумался – как же я докатился до жизни такой, а? Впрочем, грех жаловаться и стыдится нечего, жизнь не героическая, но вполне достойная.

Обычная советская школа в Днепропетровске, никаких «английских», «математических» и прочих «спец». Обычный учебно-производственный комбинат, куда мы ходили получать «профессию». Поначалу всех мальчиков записали в автослесари/водители, и мы увлеченно ковырялись в моторах. Потом то ли мастера уволились, то ли программу изменили, но в десятом классе я и еще пара ребят получили специальность «машинист». Не тот, который на паровозе, а который печатает на машинке. Ох, как все вокруг ржали – ну девчачья же специальность, но кто бы знал, как оно повернется…

Повернулось же в Советской армии, куда я попал со второго курса московского пединститута. Ну, обычное дело – курс молодого бойца, потом часть, штабные и замполиты разбирали новобранцев по умениям. Кто умел паяльник держать – того в радиорубку, кто мог нарисовать лошадь, так, что зритель безошибочно ее опознавал – в клуб, малевать плакаты и афиши, и так далее. Армия ведь не только стреляй-беги, в ней полно небоевых каптеров, поваров, свиноводов, ремонтников и так далее. Так что когда всплыло, что я умею печатать десятипальцевым слепым методом, штаб полка немедля затребовал меня в писаря.

И полгода я колотил приказы, рапорта, а также конспекты занятий для офицеров или даже курсовые работы – или как их там? – для тех, кто учился в академии. А потом произошел стремительный карьерный взлет – печатал я грамотно, новый комдив сразу оценил поданные ему бумаги без помарок и выдернул меня служить в штаб дивизии. Правда, радовался он недолго – процесс, как говорил тогдашний генсек КПСС, пошел: меня тут же прибрала вышестоящая инстанция, так что дембельнулся я из Свердловска с должности писаря штаба Уральского военного округа.

Работать приходилось много, в том числе за «блатных», кого пристроили на теплые местечки, но тогда я набрался опыта писать кратко, емко и доходчиво. Отчеты, взыскания, благодарности, распоряжения, служебки шли потоком, помимо воли оседая в голове, так что я до тошноты насмотрелся на технологии управления и вообще на внутреннюю жизнь войск, не слишком видимую снаружи.

В пединституте я восстановился на историческом факультете в те времена, когда под требования «ускорить» и «углУбить» перестройку СССР ускоренно двинулся к глубокой пропасти.

Шальная весна демократии многим сдвинула крышу, в стране как грибы росли непредусмотренные единственно верным учением организации, нагло именовавшие себя политическими. Как тогда шутили в КВН – «Партия наш рулевой? Партия, дай порулить!» Одних союзов «либеральных демократов» и «демократических либералов» возникло штук пять (из них выжила только ЛДПР Жириновского). В институте появилась «Демплатформа КПСС», «Демфракция ВЛКСМ», три или четыре «истинно ленинские» группы, кружок «конституционных демократов» и прочая, прочая, прочая.

А нам с друзьями ударило в голову самоуправление. Ну, так вышло, мы писали работы по ранним Советам и профсоюзам времен НЭПа и накопали там много интересного, о чем официально утвержденная версия истории помалкивала. И с пылом неофитов понесли свет знаний народу. Затеяли самиздатовский сборник «Мы – сами!», он неожиданно получил хороший прием и расходился влет не только среди нас, но и на митингах, демонстрациях и дальше по стране. Начальство институтское и партийное до поры смотрело на эти забавы сквозь пальцы, но когда мы вынесли на обложку анонс материала «За Советы без коммунистов», разгорелся дичайший скандал.

Нас не выперли из института только потому, что времена поменялись и по Москве прошли первые политические демонстрации, на которых требовали всего и сразу.

Мы печатали сборник, участвовали в движухе, обрели некую известность и, скорее всего, сгинули как и прочие идеалисты, если бы не пришел капитализм. Его никто не ждал, все верили, что еще чуть-чуть, немножко поднажать, наладить – и у нас будет самый настоящий социализм с джинсами и кока-колой. Как в Венгрии. Или даже как в Польше, со свободными профсоюзами. Но получился дикий капитализм – а какой мог получиться еще, если никакого другого никто не представлял? Нам ведь партийные агитаторы и пропагандисты только об ужасах и про загнивание вещали.

Вот в то время новообразованная профсоюзная газета и попала, как кур в ощип. В стране наблюдался дефицит компьютеров, принтеров да сканеров, а ВЦСПС от щедрот вдруг отписал изданию несколько комплектов, на обзаведение. Ушлый редактор немедленно и в полном соответствии с новыми веяниями создал при газете рекламное агентство, типа на самоокупаемость выйти. А как только оно раскрутилось, переквалифицировался вместе со всей редакцией в пионеров советской рекламы и скрылся в туман самостоятельного плавания, не забыв прихватить переоформленную с газеты на агентство технику.

К счастью, не всю – кое-что осталось, но без редактора, верстальщиков, художников и журналистов это легло мертвым грузом. Избранное на волне перестройки молодое профсоюзное начальство почесало в затылке и додумалось до того, что новым временам требуются новые решения. А раз так – то почему бы не пригласить на работу уже готовую команду, то есть редакцию сборничка в нашем лице?

Вот так началось самое веселое время в моей жизни, когда мы, несколько свежих выпускников пединститута, поднимали рухнувшую газету. Уже можно стало говорить обо всем, мы отрывались на полную катушку, шокируя «взрослую» прессу самиздатовскими подходами и радуя профсоюзное начальство растущими тиражами.

Мало-помалу известность газеты росла, СССР разваливался, ВЦСПС канул в небытие вместе со старыми, партийными кадрами, а появившуюся на его месте новую профсоюзную федерацию возглавили молодые по советским меркам лидеры. И они прибрали нас под свое крыло.

– Приехали, Константин Ианович!

Я вскинулся – точно, уже шлагбаум на воротах в поселок, еще метров триста и двухэтажная дачка, ни разу не особняк, но мне и семейству хватает.

– Спасибо, Володя, езжай домой, а я тут денька три побуду.

– А как же вы один?

– Ничего, справлюсь, с умным домом не пропаду, а если что, позвоню соседям или охране. Тем более, завтра домработница придет.

– Ну тогда до свидания!

Володя укатил, а я прошел в дом, встретивший меня слабым гулом газового котла – автоматика не просто получила сигнал электромобиля еще от ЦКБ, а ознакомилась с прогнозом и включила отопление, поскольку ночь обещали холодную.

Но я все равно разжег камин, настоящий, на дровах, не эти новомодные горелки или, того хуже, видеопроекции с инфракрасным обогревателем.

А вот разогнулся я не сразу, боль стрельнула вдоль позвоночника прямо в мозг, где взорвалась тысячей искр. Чуть не упал на колени и не рухнул головой в огонь, но удержался и, тяжело дыша, пережидал атаку. Прав Володя, нечего мне в таком состоянии одному делать, нужно, чтобы рядом кто-то был.

Но понемножку отдышался и добрел до любимого кресла, плюхнулся, включил массаж и, глядя на весело пляшущие на березовых полешках оранжевые язычки, вернулся к любимому занятию стариков – к воспоминаниям.

В качестве главной профсоюзной газеты мы пытались внедрять наши самоуправленческие идеи, но жизнь, что называется, вносила свои коррективы: пришли «святые девяностые», чтоб им. Мы мотались по стране и писали о полугодовых (и больше) задержках зарплаты, о гребаной приватизации, о забастовках, о вставших предприятиях, о глухом отчаянии в небольших городках, построенных вокруг единственного завода.

Время нервное до инфарктов – профсоюзы унаследовали немало недвижимости, на которую тут же нашлось множество жадных охотников. Да еще специфический налоговый статус и другие особенности, из-за чего у нас в редакции еженедельно появлялись разнообразные организмы с крайне выгодными проектами типа немедленной организации супер-банка, через который пойдут все зарплаты, трансформации домов отдыха в санаторно-курортный холдинг, запуска сверхпроекта «помощи ветеранам» и так далее. И это не считая обыкновенных сумасшедших, которые слетаются в редакции, как мотыльки на свет. Кто требует описать что его инопланетяне преследуют, кто приносит для публикации роман про бояр в девяти томах по триста страниц каждый, кто просто забрасывает письмами и кляузами по любому поводу.

Сколько раз к нам приходили серьезные мальчики в красных пиджаках, цепурах толщиной в палец и с тяжелыми барсетками, предлагая фантастические перспективы, да только мы не сломались, не прогнулись и не продались.

Чем особо горжусь – сумели организовать бартерную «зарплатную» схему, тогда многим вместо живых денег платили продукцией. Кому шифером, кому мягкой игрушкой, кому водкой, а кому и стальной арматурой… Вот мы и создали нечто вроде биржи, где полученное обменивалось или продавалось.

Только все это нервов стоило, меня в тридцать лет микроинфаркт шибанул. Потом головокружения начались, боли в суставах и так далее, но когда стало поспокойнее, организм справился, плюс доступ к хорошим врачам помог.

А как «угар НЭПа» прошел, руководство подкинуло идею создавать лейбористскую партию, для чего меня избрали в исполком профсоюзной федерации, а потом, когда опыта набрался, в Трехстороннюю комиссию по урегулированию трудовых споров. Труд и капитал в чистом виде, с арбитром-государством. Ну и пошло-поехало, в итоге пропихнули в Думу. Вот уж где дурдом похлеще редакционного!

Опыт общения с прожектерами и братками очень пригодился – народный избранник ведь близок к вожделенному корыту бюджета, если депутата обаять и навешать лапши на уши, можно и самому присосаться. Нет, ни в какие аферы я не влез, в сомнительных схемах не участвовал, дурацких законопроектов типа «все запретить!» не вносил и за них не голосовал. Работал, занимался все теми же трудовыми вопросами.

Понемногу появились квартиры, машины, дача… А ведь правы были классики, бытие определяет сознание – по моим же меркам начала девяностых я трансформировался в натурального буржуя. А еще, помимо положенных по закону благ, депутаты живут, так сказать, в «режиме наибольшего благоприятствования».

Журналисты, конечно, крови попили – любому, кто на виду, каждое лыко в строку. Сделаешь замечание – напишут «наорал», неудачно выскажешься – раздуют в попрание основ, купишь дорогую вещь – косяком пойдут намеки на левые доходы. Все под микроскопом, и жена, и дети, и ближайшие друзья.

Которых не так уж и много – Митю угробил инсульт, Юра погиб в Донецке, когда возил туда гуманитарку, после чего мы все чуть не пересобачились из-за спора о национальной политике. Едва сошлись в том, что большевики козлы со своей украинизацией. А три месяца назад помер Валерка, самый младший из нашей институтской группы самоуправленцев, и мы остались всего вчетвером. Леша еще в начале девяностых ушел в науку, стал крупным специалистом по махновскому движению и регулярно присылал мне свои книги. Федя набрался редакторского опыта и перешел в православный журнал, крестился и ныне воцерквленный человек. Колька поступил умнее всех – ушел на фриланс, журналистские расследования, аналитика и все такое.

В позвоночнике опять стрельнуло – нас осталось мало, мы да наша боль…

Добрел до стеллажа, проверил заправку анализатора-инъектора, присобачил его на руку, поморщился от укола. Дисплейчик выдал показатели – бывало и хуже, но все равно так себе, надо завязывать с сидением допоздна, пора спать ложиться.

За следующий день мне позвонили все домашние – беспокоились. Жена, сын, дочка, зять, старшие внуки… Спрашивали, как состояние, не нужно ли чего, тревожно всматривались в мое изображение на экране, выслушивали отказы и ссылки на то, что домработница уже здесь, после чего с облегчением прощались. Я не в обиде – у них хватает собственных забот, ни к чему дергать зря. Другое дело, если реально поплохеет.

Ближе к вечеру позвонил Никита:

– Привет, я договорился. Приезжай завтра часам к двум.

– С кем, о чем?

Он улыбнулся во всю ширь дисплея и повторил:

– Приезжай к двум, обсудим. Все, привет, у меня консилиум.

И отключился.

Я прямо всю голову сломал – что там такое серьезное, что он по коммуникатору не захотел говорить?

Серьезных оказалось аж трое – Никитин коллега-академик, с ним ерзавший от нетерпения молодой доктор наук, и тщательный до занудности юрист.

Академик вальяжно пожал мне руку, после взаимного представления доктор раскрыл свой диагностический кейс и буквально за несколько минут прогнал меня через экспресс-анализ. Академик рассмотрел голограмму отчета и важно кивнул:

– Вы нам подходите.

– Ознакомьтесь, пожалуйста, – тут же вступил юрист и подсунул мне планшет.

Думский опыт дал хорошую закалку, без которой продраться через юридический новояз порой невозможно – десять тысяч предупреждений о возможных последствиях эксперимента, побочных явлениях, отказы от претензий и прочая, прочая, прочая…

– Я согласен.

Юрист вытащил из портфеля верификатор:

– Вы же понимаете, Константин Иванович, одного вашего согласия мало. И подписи мало, и отпечатка пальцев.

Никита развел руками – ничего не поделаешь. Искины нынче такие картинки рисовать могут, что все актеры, музыканты и правоохранители воют, приходится серьезные документы «развернутым электронным согласием» подтверждать.

– Ну что же, – благосклонно кивнул мне академик, – ждем вас в Центре.

– А вы не можете хотя бы вкратце обрисовать, что меня ждет?

Он переглянулся с Никитой и юристом, а потом, уловив их согласие, ответил:

– Мы разрабатываем своего рода нанороботов, которые могут самостоятельно исправлять дефекты организма.

– То есть, Рыжий не все разбазарил?

– Ну что вы, – усмехнулся академик, – сколько лет прошло, к тому же, помимо него, столько людей честно работало!

Через три дня я лег в ФЦМН. Ну как лег – приехал, академик встретил лично, передал тому самому доктору, а уж он довел до палаты и объяснил, что первая процедура состоится утром, как только аппарат подстроят под мои параметры.

Уж не знаю, чего они там намудрили, но вполне приятный зуд, начавшися минут через пять после укладки моего бренного тела в капсулу, начал перерастать в настоящую боль, а еще минуты через три я уже орал благим матом, отчего перепуганный доктор поспешил вернуть все в исходное состояние.

Академик зашел после обеда.

– У вас, Константин Иванович, непереносимость. Такое бывает, и довольно часто, но в вашем случае мы ее не ожидали. Вы можете отказаться от дальнейших экспериментов, но если честно, мы очень заинтересованы в вашем участии, уж больно у вас параметры интересные.

– Так я же от болевого шока окочурюсь. Может, анестезию?

– Видите ли, – он потеребил несуществующую бородку, – обычная анестезия в сочетании с нашим методом дает стопроцентную смертность.

– И как же вы предлагаете продолжать?

– Есть способ, но он совсем экспериментальный…

– Я согласен, мне терять нечего. Что за способ?

– Знаете, есть такая восточная методика – представлять, что очаг боли находится не внутри тела, а снаружи, так легче контролировать боль. Мы можем отключить сознание и как бы вывести его наружу…

– Это как?

– Я даже толком объяснить не смогу, терминология еще не сложилась. Ну, скажем, ваше сознание временно переносится, так сказать, в ноосферу, а по окончании процедуры возвращается обратно.

Боль в позвоночнике стрельнула в голову с такой силой, что я чуть не покачнулся и выдавил сквозь сжатые зубы:

– Я согласен.

– Тогда я приглашу нашего юриста, развернутого согласия тут недостаточно.

Верификацию провели максимальную – с тремя свидетелями, сканированием радужной оболочки глаза, записью голоса и внешнего вида, рандомными жестами по команде искина.

На следующую процедуру, кроме капсулы, подготовили глухой шлем, от которого меня все время тянули хихикать – он сильно смахивал формой на помесь шлемов имперских штурмовиков и Дарта Вейдера. Но появление Никиты показало мне, что все крайне серьезно.

– Костя, ты точно уверен? Еще не поздно отказаться.

Если бы меня всю ночь не мучали боли, я бы, может, и отказался. Но как представил себе, что снова терпеть….

– Уверен. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

А когда укладывался в капсулу, поймал его взгляд – Никита смотрел, будто прощался и у меня засосало под ложечкой.

Шлем долго пристраивали мне на голову, потом доктор спросил, готов ли я, и включил свою шарманку.

Приятный зуд все усиливался, но в боль не переходил, зато перед глазами поплыли разноцветные круги, а потом открылся тоннель в психоделической расцветке. Сколько я летел сквозь него, не скажу – зажмурился от слишком яркого света, а когда открыл глаза, обнаружил себя на жесткой деревянной полке, под драповым пальто, воняющим прогорклым маслом, с полувыпавшей из пальцев книжкой.

В прострации закрыл ее, чтобы посмотреть название – «Единственный и его собственность» Макса Штирнера. В старой орфографии, с ятями и фитами.

Интересные эксперименты в ФЦМН, первый сон Веры Павловны, мать его.